Большая Тюменская энциклопедия (О Тюмени и о ее тюменщиках)

Брейк

1985, 21 марта. М.Немиров лежит на верхней полке плацкартного вагона поезда, мчащегося со страшной силой из Москвы в Тюмень и находящегося в описываемый момент где-то возле Мурома. М.Немиров возвращается с ленинградского рок-фестиваля, проводившегося полуподпольно в рок-клубе на улице Рубинштейна, на который М.Немиров попал совершенно случайно, и был увиденным поражен. Он лежит на верхней полке, полный восторга, изумления и смятения в голове, плюс еще действия на нее весны.

Меж тем внизу, на нижних полках плацкартного отсека, происходит следующий разговор.

Сидящая там бабка:

— А что, правда, говорят, есть такой танец — на голове пляшут?

Попутчица примерно тридцати лет:

— Брейк, что ли? Есть.

— Так прямо и на голове?

— Ну, не совсем на голове, но почти.

Бабка задумывается, пытаясь себе это представить, после чего восклицает:

— Господи, да они уже поперекалечатся!

Спустя некоторая время всё та же бабка — видимо, картина танца, танцуемого на голове, сильно поразила её воображение:

— Кто же такой танец придумал?

— Американцы, бабушка.

Опять молчание и раздумье. И опять резюме:

— Наверно, нарочно придумали — над нашими дураками посмеяться. А наши дураки и рады!

— Вот сколь изумительно и разнообразно наше Отечество! — восхитился автор этих строк, лежащий на верхней полке. И как эти разнообразности впрессованы в друг друга! Вот, здесь, на трех квадратных метрах, вот — я лежу, являя собой совсем одно, а вот тут же — и эта бабка, которая вовсе совсем другое.

Впрочем, речь в данном сообщении идет не о разнообразии.

Речь идет об упомянутом танце «брейк». Ибо такой действительно был, и в 1984-86 годах являлся крайне популярным. Танцевался он под музыку, нынче называемую «рэп», и имел две разновидности: первая состояла в этаких рваных роботоподобных движениях, чередующих медленные и повышенной плавности перемещения с неожиданными и резкими быстрыми разворотами всем туловищем подобно именно роботу с негнущимися конечностями, но быстрому; вторая разновидность — нужно было сказать козлом, гопаком, железным болером и краковяком вприсядку со страшной силой без малейшей пощады; и вот эта вторая разновидность включала в себя и такие па, когда нужно было, упав на спину, очень быстро крутиться вокруг оси и даже и действительно порою вставать на голову.

Первая разновидность требовала определенной хореографической выучки и тренировок, почему быстро отмерла, вторая же — как и самая музыка «рэп» — в более или менее видоизмененном виде процветает и до сих пор.

Что лично я, М.Немиров, автор этих строк, вполне приветствую: плясуном я сроду, увы, быть не умел, не обладая чувством ритма ни в малейшей степени, но музыки рэп являлся всегда и являюсь и по сей день большим поклонником.

1 ноября 1996, полчетвертого.

2.

Но придумали этот танец не американцы.

Недавно я обнаружил, на голове пляски плясали уже и древние греки. Геродот сообщает: Клисфен, тиран Сиконийский, сын Аристонима, внук Мирона, правнук Андрея, пожелал свою дочь Аргаристу отдать в жены тому из эллинов, кого он найдет самым доблестным. Одержав на Олимпийских играх победу с четверкой коней, он велел объявить через глашатая: кто среди эллинов считает себя быть достойным быть зятем Клисфена, может прибыть в Сикион. Тогда все эллины, которые гордились своими предками и родным городом, отправились свататься в Сикион.

Когда женихи прибыли к назначенному сроку, Клисфен сначала справился у каждого из них о родном городе и его роде. Затем, удерживая женихов у себя целый год, тиран испытывал их доблесть, образ мыслей, уровень образования и характер. При этом он беседовал с каждым отдельно и со всеми вместе. Для более молодых женихов он устраивал гимнастические состязания. Больше всех пришлись ему по сердцу женихи из Афин и среди них особенно сын Тисандра Гиппоклид.

Между тем наступил день, когда Клисфен должен был объявить, кого из женихов он выбрал. Тогда он принес в жертву 100 быков и пригласил женихов и весь Сикион. В разгаре пиршества Гиппоклид, который всецело завоевал внимание остальных гостей, велел флейтисту сыграть плясовой мотив. Когда тот заиграл, Гиппоклид пустился в пляс и плясал в свое удовольствие, Клисфен же смотрел на всю эту сцену мрачно и с неприязнью.

Затем, немного отдохнув, Гиппоклид велел внести стол. Когда стол внесли, Гиппоклид сначала начал исполнять на нем лаконские (спартанские) плясовые коленца, а затем и другие — аттические. Наконец, упершись головой о стол и подняв ноги вверх, он стал выделывать коленца ногами.

Уже при первом и втором танце Клисфен думал хотя и с ужасом, что этот бесстыдный плясун может стать его зятем, но все же еще сдерживался. Когда же он увидел, как тот исполнят коленца вниз головой, то не мог уже молчать и вскричал: «О, сын Тисандра, ты право, проплясал свою свадьбу!». А Гиппоклид ответил ему: «Что за дело до этого Гиппоклиду!». Эти слова стали с тех пор известной поговоркой.»

Так-то: 13 марта 1997, 23:03

Брунов, Владимир

Человек с такими именем и фамилией существует, и в 1980-85 гг. в Тюменском университете изучал английский язык. На вид он был одновременно и рыж, и лыс, родом он был аж из украинского города Донецка — вот даже откуда заносило людей учиться в Тюмень! (причины этого просты, и будут объяснены в следующий раз), и еще он был легкоатлет, специалист пор бегу на длинные дистанции, чуть ли не мастер спорта. После 1985-го года полностью исчезает из поля зрения: вероятно, вернулся в свой Донецк.

Вот несколько историй из жизни его, рассказанные разными людьми.

1.

В один из годов второй половины ХХ-го века, довелось В.Брунову проводить лето на одном из черноморских побережий нашей тогдашней могучей родины, бывшего Союза ССР. И вот сидят он как-то с компанией друзей на берегу, а поздно уже, темно. И тут В.Брунову захотелось по-большому.

В те годы на черноморских побережья сия процедура осуществлялась в кустах. И В.Брунов отправился в них, и сел орлом, и закурил египетскую сигарету «Афамия», и приступил к процессу наслаждения бытиём: и южной ночью, и шумом прибоя, и запахом лаванды. И тут вот и происходит следующее.

Происходит следующее: В.Брунов слышит топот, треск, шум, звук раздвигаемых кустов, и вот он видит во мраке надвигающиеся прямо на него, пятясь, два белых больших полушария дамского происхождения, намеревающихся сесть.

— Гуляла, видать, дамочка с кавалером, терпела до пока совсем не приперло, что аж юбку на бегу задрала, — пояснял В.Брунов.

И вот: как бы ты, читатель, поступил на его месте? Растерявшийся В.Брунов поступил самым безумным из всех возможных способом: он взял — и осторожно ткнул в надвигающееся на него сигаретой.

Дальнейшее вытекает из законов физиологии: женщина взвизгнула, внутри её организма произошел закономерный спазм, и во Владимира Брунова ударила, как из ракетного сопла, мощная реактивная струя соответствующего происхождения.

И пока друзья В.Брунова всю ночь гуляли у костра,

— и шмары, эх, и шмары, эх, и шмары! —

В.Брунов до утра оттирался в холодной соленой морской воде — а соленой морской водой, да к тому же без мыла, от такого липкого и пахучего вещества отстираться крайне трудно.

— Не всё стриги, что растет! — так обычно меланхолично завершал В.Брунов свой рассказ, имея при этом унылые висячие хохлацкие усы рыжего цвета.

2.

Или вот еще один случай из жизни Брунова В.

Однажды М.Немиров встречается с ним в одном из коридоров университета, причем Б. имеет весьма озабоченное выражение лица:

— Слушай! — обращается он к Немирову М. — У тебя нет знакомого редактора в каком-нибудь журнале — роман пристроить?

— А ты что — роман написал? — удивляется М.Немиров.

— Нет, но если будет кому пристроить — напишу!

Ничего, конечно, такого уж сильно занимательного в этой истории нет, но как картинка тогдашней жизни и нравов — она является достаточно показательной.

И, между прочим, — точно бы написал! Уж кто-кто, а Вова Брунов — написал бы! Он упрямый, бегун на длинные дистанции, а такие, сами понимаете…

27 ноября 1995, понедельник, 4 часа ночи

3.

А вот мнение В. Брунова о футболе.

— Да что вы как дети малые, — охлаждал он спорящих, кто лучше, «Спартак» или «Динамо» Киев». — Знаю я, как в СССР в футбол играют, сам спортсмен.

— Обком пишет письмо в ЦК: в связи с восьмилетием со дня присвоения области переходящего красного знамени по многочисленным просьбам трудящихся просим разрешить команде нашего города «Урожай» победу со счетом 3:1 над командой «Дружба» в очередном календарном матче чемпионата СССР по футболу. Им из ЦК отвечают: нет, наоборот, в связи с выполнением Дружбинской областью квартального плана на 106 процентов и в виду 598-летия со дня разгрома татаро-монгольских захватчиков на Куликовом поле, ЦК постановляет, что выиграет «Дружба» со счетом 4:0, голы забьют Сидоров, Петров и Коровин — два, как победитель соревнования на звание лучшего комсорга.

— И весь футбол! — заключал В.Брунов.

9 декабря 1995, 11 утра.

Бурова, Серафима

Небо в Москве по ночам,

оно почему-то бледно обычно зеленое.

Выйдешь, бывает, ночи среди по бычкам,

или на тачку за водкою выскочишь, и такое оно

что хуй проссышь его: мороз; ночь;

город спит; кипит

водяра в груди, и такая вокруг, братцы, глушь,

что хер бы и подумал, что Москва,

и такая не то, чтоб и грусть,

и такая не то, чтоб тоска,

а хер проссышь чего, сказано же. И мороз!

Ой, какой же мороз — ясный, твердый, как точно алмаз;

вышибает аж слезы из глаз;

ох, не шутки, ребята! Ох, это, ребята, всерьез!

И чего тут еще добавлять?

Только оду идти, сочинять

«Размышления о величии Божием

при свете северного сияния»,

только это, и вновь, и опять,

и т. д., и т. п. с пониманием —

и т. д. — январь 1992.

Стихотворение имеет некоторое отношение к Серафиме Николаевне Буровой, имя которой вынесено в заголовок рассказа. Из дальнейшего изложения читатель поймет, какое именно. К нему и приступаю.

1.

Итак, Бурова С.Н.

В течение 1980-х являлась работницей филологического факультета Тюменского университета, состояла на кафедре русской и советской литературы филологического факультета, эту самую советскую литературу — новейшего периода, 1960-х и 1970-х — преподавала.

Впрочем, вполне возможно, что преподает и сейчас. Но что преподавала её в течение всех 1980-х годов — се есть неопровержимый факт, я, автор этих строк Аристеин С. М., лично был рецепиентом ее преподавания.

Возраст Буровой С.Н. в те годы — а точней, в 1981-м году, с которого начнем, — был, как я теперь понимаю, вряд ли больше 25-ти лет, вид у нее был классической эсерской террористки: глаза и волосы черны, как не сказать, что; прическа была той, которая называется у парикмахеров «каре»; губы — ох, красны; на плечах она имела шаль, курила папиросы «Беломор» и слыла вольнодумицей: диссертацию по Мандельштаму пишет! — передавали люди. Мандельштам в те времена был автором ох, малодиссертабельным. Писать в те годы диссертацию по Мандельштаму — ну, это как примерно сейчас написать диссертацию типа «Проблемы вафлизма в творчестве Лимоновая». Написать-то, конечно, можно, но как-то, оно, знаете… Как-то тема… Могут не так понять!

Впрочем, речь не о Мандельштаме.

Речь о Буровой С.

О которой следует теперь сообщить следующее: результатом наличия у сией вышеописанных свойств являлось ох сильное впечатление, имевшееся у (впрочем, чрезвычайно немногочисленных) личностей мужского пола, бродивших в филологических коридорах тюменского университета.

Существует даже художественный рассказ упоминавшегося Немирова М., в котором описываемая фигурирует в качестве одного из персонажей. Рассказ называется «Елеазарий Милетинский», и сообщается в нём примерно следующее:

— Вы, Мирослав, Милетинского не читали? сообщается в нём.

— Вам, Мирослав, Милетинского бы почитать!

Это она ему. Они стоят. Они стоят в коридоре левого крыла тюменского университета, который плохо освещен. Они стоят в коридоре, который скрипит рассохшимся паркетом, еще в нём холодно и сквозняки, а стены покрыты набрызганным бетоном, как в КПЗ — не прислонишься! — так называемой «шубой». Они стоят в семь вечера напротив друг друга в пустом коридоре — занятия в тюменском университете происходят в две смены из-за недостатка аудиторий, и филологи учатся как раз во вторую, с двух до восьми.

Они стоят: пытливый юноша; прекрасная преподавательница. 1981-й год бескрайней мерзлой пустыней лежит за окнами, предновогодние дни там стоят: черный жестокий их пламень.

— Вам, Мирослав, Милетинского бы, «Поэтику мифа», почитать! — это она ему. Он стоит пред ней, не в силах пошевелиться, как если бы он обосрался. Восторг научного знания пронзает его, как точно осиновый кол. Черные её глаза пылают, как говаривал Бодлер, как будто два черных солнца. Мысли в головах обоих клокочут яростными протуберанцами. И так далее.

И тому подобное: в смысле, всё остальное в описываемом рассказе. В смысле, более ничего, кроме лирической мощи таланта автора, в нём не происходило. Указанная мощь лютовала на протяжении его страниц с нечеловеческой силой, пока не заканчивалась описанием, как он выходит из университета, указанный Мирослав. Он выходит, он идет по улице, сообщалось в заключение. Он идет по ней; чудовищные сооружения мороза высятся со всех сторон, превращая улицу в какое-то ущелье; сверху над ним сияют твердые жестокие звёзды; и ему хочется сравнивать себя с такой вот звездой: теоретически — клокочущим ядерным пламенем гигантским огненным шаром, на самом же деле — крохотной светящейся точкой, миллиардами километров холода и тьмы отделенной от других таких же крохотных. Сочинялось это примерно в декабре 1985-го года, когда автор этих строк впервые серьезно задумался о необходимости овладеть искусством прозы, а тогда он был большой поклонник, чтобы написано было как-нибудь попомпезнее: в духе раннего Платонова, например.

Кстати, тогда это сочинение не называлось «Елеазарий Милетинский». Тогда это было начало романа, в котором дальше должна была рассказываться история человека, научившегося гипнотизировать теледикторов и отправившегося в Москву предлагать свои услуги партии и правительству: дайте мне прямую телепередачу из Америки — я загипнотизирую Рейгана, чтобы полюбил СССР, разрядку и вообще всё хорошее! Но романа я так и не написал: кишка тонка.