Любушка-голубушка

Ну, вытащила Люба эту несчастную просроченную книжку.

– Ага! – алчно воскликнула инспекторша. – Посмотрите, сержант. Это вы называете – в порядке?

Лицо Капитонова стало таким, словно перед ним стоял предатель родины, а не злосчастная Люба Ермолаева.

– Так вы меня обману-у-ули?! – провыл на низких нотах, на таких низких, что ниже уж некуда. – У вас мало что головного убора… бомж… у вас еще и книжка?! Нет, протокол! Протокол! Протокол!

Люба никогда не подозревала, что слово «протокол» – такое острое, колючее и болезненное, оно в нее так и вонзалось, в самом деле – как кол!

– Про-то-кол? – по слогам, уничтожающе повторила инспекторша. – Конечно, только это будет мой протокол. И с ним вы пройдете в районную административную комиссию. А вы, товарищ старшина, сопроводите туда нарушительницу.

Позади инспекторши образовалась крепенькая фигура главного ветеринарного врача Ольги Александровны Эминой. Ольга Александровна бросила на Любу уничтожающий взгляд, покачала головой, потом сокрушенно взялась за виски и вышла из зала.

Сокрушение Ольги Александровны было очень даже понятно. Когда Степа еще колебался, взять ли ему на работу Любу Ермолаеву («раззяву безошибочную», как с первого взгляда определила ее говяжья девчонка Света, намекая на ее прошлую работу корректором, то есть правщиком ошибок), Ольга Александровна, придирчиво на нее посмотрев, посоветовала: «Возьми. Она явно не дура. И красть у тебя не будет – лучше по миру пойдет, это же сразу видно, у меня на такое глаз наметан!»

И вот вышло, что наметанный глаз Ольги Александровны дал промашку. То есть красть Люба и в самом деле не будет, однако оказалась она все же дурой и раззявой, это Светка определила именно что безошибочно!

Люба огляделась. Помощи ждать было неоткуда, потому что по залу мотались как минимум три столь же типичные фигуры, как инспекторшина. Шла глобальная проверка – санэпидстанция, Госторгинспекция, Роспотребнадзор проверяли состояние санитарных книжек, свидетельства о регистрации ЧП, а Капитонов, который тут оказался сам по себе, сразу же выловил главную нарушительницу, потому что – редкий случай! – у остальных все оказалось в порядке.

Невероятно! Фантастика. Ну просто не продавцы, а люди будущего, как любил говорить Женька.

А Любе Ермолаевой пришлось признаться Степе, что она неряха и растеряха, что торговли сегодня не будет, значит, мясо придется отнести обратно в холодильник, деньги свои он не получит, а ее поведут… «поведут с веревкою на шее полюбить тоску», как выразился бы в данной ситуации поэт Есенин, которого Люба очень любила.

И ее повели-таки. Хоть и без веревки, но…

Конвоировал Любу, как было предписано, старшина милиции Капитонов. То есть она шла по Покровке в своем сереньком плащике, цокала каблуками (уходя с работы, переоделась с ощущением какой-то ужасной безвозвратности происходящего), а рядом маршировал милиционер. И ей казалось, что все знают: он ее конвоирует, именно конвоирует, а не просто так рядом идет. Не ходят милиционеры в форме просто так рядом с рыдающими женщинами! А Люба как начала рыдать еще в рынке, так и не могла остановиться. Смешней всего, что она не плакала весь этот год, с самого развода… кстати, и при разводе, и до него не плакала. Зажала себя… ради Женьки крепилась, ради собственной гордости, и Виктору хотела показать, что невелика потеря… может, и правда невелика?.. Ну, слезы копились, копились – и вот пролились. Хлынули.

Это был ливень слез. Водопад. Если бы у Любы еще оставалось чувство юмора, она оглянулась бы посреди Покровки: а не бегут ли за ней ручьи? Но все ее чувство юмора было снесено могучим ураганом тоски тоскучей. Люба не обращала внимания вообще ни на что и ни на кого, она не соображала, куда Капитонов ее ведет: мельком увидела только какого-то мужчину, который уступил ей дорогу на крыльце районной администрации. Его лицо на мгновение показалось Любе знакомым, но она была в таком состоянии, что даже сына родного, окажись он в Нижнем, сейчас не узнала бы.

Когда подходили к двери, на которой висела табличка: «Районная административная комиссия», Капитонов вдруг тронул Любу за локоть, а когда она обернулась, что-то сказал. У него было очень злое лицо. Но Любе его злость уже стала совершенно по фигу. Отмахнулась – и торкнулась в дверь, за которой ее ждали судьи и палачи.

Капитонов еще что-то пробормотал да и умолк.

Административная комиссия как раз вовсю заседала. То есть восседала за длинным столом, все шесть человек с одинаково алчным видом – точно вороны, которую поживу поджидают, – и, когда Капитонов втолкнул в дверь ничего не соображающую Любу, они – комиссары эти – накинулись на нее и немедленно расклевали в клочья. Председательша свирепствовала особенно. Она обладала невероятно черными и густыми бровями – Леонид Ильич нервно курит в сторонке! – и вообще была вся такая большая-пребольшая, размера, наверное, шестидесятого, а может, даже шестьдесят второго, и стул под ней, когда она шевелилась, скрипел страшным мученическим скрипом, как будто прощался со своей мебельной жизнью. Наверное, поэтому председательша старалась не двигаться и восседала на этом стуле неколебимо, точно монумент. С другой стороны, она ведь не могла не понимать, что если стул развалится, то и она рухнет… и разобьется на мелкие кусочки. Вот и изображала из себя памятник.

Между прочим, лицо этой председательши тоже показалось Любе знакомым. Вроде бы мелькала на рынке… Точно, мелькала, и что-то неприятное с ней было связано, но что?..

Впрочем, Любе было не до воспоминаний, вот уж точно, она вообще ничего не соображала и даже слышала плохо, что там говорили, о чем ее спрашивали. Все больше тупо молчала, зачем-то стягивая полы плаща на коленях, как будто стыдилась своей простенькой черной юбки. Но ответов от нее особенно и не требовали. Что-то говорил Капитонов, а впрочем, все было уже написано в протоколе. Люба все рыдала…

– Ой, да хватит нас на жалость брать! – брезгливо бросила председательша, когда Люба достала из пачки очередной одноразовый платок, а прежний, мокрый и скатавшийся в комок, сунула в карман плаща, потому что урны или корзинки для бумаг в поле ее зрения не наблюдалось. – Как цены гнуть выше всех возможностей, непосильные простому человеку, это вы с улыбкой, а как отвечать за свое разгильдяйство, тут в слезы.

– Ой, не говорите, Марина Ивановна, – поддакнула еще какая-то комиссарша, – цены просто убийственные дерут. Хоть вегетарианцем становись!

– Ну, вегетарианцу теперь тоже не больно прожить, это если только капусту да картошку есть, да и то со своего участка. А вот у меня участка нету, мне как быть? – ввинтился в разговор единственный в этом сборище злобных ворон мужчина, однако бровастая Марина Ивановна осекла его взмахом пухлой руки и вынесла Любе приговор: уплатить штраф в двадцать тысяч рублей. И квитанцию присовокупила.

Двадцать тысяч, мама дорогая… Да если Люба в месяц столько зарабатывала, это было хорошо! Тот, кто думает, мол, у продавцов в рынке дурные деньги, тот вообще ничего в этой работе не понимает! И сколько же времени ей этот дурацкий штраф выплачивать? А если его надо чохом внести, а не по частям? А если – о, господи боже ты мой! – Степа так возмутится, что продавщица его под монастырь подвела, что уволит ее?! Может, она уже уволена, да только не знает об этом?!

Как Люба не грохнулась в обморок, это просто странно. А может, впрочем, и грохнулась. Потому что она совершенно не помнила, как вышла из кошмарного кабинета и прислонилась к стене. Ноги отказали, а в затылке будто штырь железный торчал. Она даже голову прижать побоялась: казалось, этот штырь из затылка торчит, а если стены коснется, то пронзит Любину голову, и тут-то ей настанет конец. Люба так и держала голову наклоненной вперед, отчего ужасно ныла шея…

И тут Люба внезапно вспомнила, почему лицо бровастой председательши, ну, этой Марины Ивановны, показалось ей знакомым. Да потому, что и в самом деле эта дама не раз появлялась на Старом рынке! Своего продавца у нее не было, она то там, то тут отоваривалась. И у Любы мясо покупала, случалось. Когда называли цену, она высоко поднимала свои очень черные брови и говорила:

– Я возьму больше килограмма. Скидка будет?

Все отвечали: ну, смотря сколько возьмете. Тогда председательша или мстительно поджимала губы и уходила, или с тем же недовольным выражением выбирала самый маленький кусок, куда меньше кило.

А Люба один раз, когда еще ее фокусов не знала, согласилась – да, мол, будет. Она еще только-только начинала торговать и людям верила, как Красная Шапочка – Серому волку. И робела перед покупателями. Дама это сразу просекла – ну и воодушевилась:

– Какая?

Сейчас уже не вспомнить, конечно, о чем там речь шла… о печени, кажется, да, точно – о печени, она уже тогда по двести рублей за кило шла, свежая, от молодой коровки печень была, и Люба сказала, что десять рублей скинет.

– Десять? Ну, это ерунда. За сто семьдесят возьму, так и быть, – сказала покупательница непререкаемо.

С килограмма потеря – тридцать рублей, с пяти уже сто пятьдесят… То есть Люба почему-то решила, что больше килограмма – это килограммов пять! Мало ли зачем человеку понадобилось много печенки? Паштет сделать для семейного торжества, к примеру, много паштета на большое число гостей! Ну ладно… зато печенка уйдет. Ведь главное – товар продать, вынуть из него деньги, а их всегда бывает чуть меньше, чем рассчитываешь. И хотя полторы сотни – это уже не слишком «чуть», она все же согласилась:

– Хорошо, по сто семьдесят отдам.

Валя посмотрела на нее как на безумную, но ничего не сказала. Решила, что хватит ей Любу жизни учить. Только полчаса назад опять нотацию читала:

– Что ты все так щедро вешаешь: с походом[1] да с походом? Чего походами кидаешься? Тебе кто-нибудь дает с походом?

Валя вообще любила учить Любу жить – как с помощью нотаций, так и на личном примере, – но иногда даже ей надоедало. Вот она и промолчала.

Бровастая дама заставила Любу показать ей один кусок, потом другой… потом сказала:

– Нет, ваша печень мне не нравится!

В начале своей мясной карьеры Люба складывалась пополам от смеха, услышав что-то в этом роде, а теперь уж попривыкла. И ответила спокойно так:

– Очень жаль. Потому что печеночка отличная.

– Да? – подняла дама свои невероятные брови. – Ну хорошо, уговорили. Вот этот кусочек завесьте.

Что это за слово такое, почему люди так говорят – «завесьте», Люба не переставала дивиться. Ну и ладно, нравится им – пусть говорят.

Завесила она, короче, этот кусочек. Вышло восемьсот граммов. Положила печенку в пакет, завязала, подала покупательнице и говорит:

– Сто шестьдесят с вас.

– Вы что, считать не умеете? – холодно спросила дама. – Сто семьдесят минус тридцать четыре – получается сто тридцать шесть.

– А почему сто семьдесят-то? – спросила наивная Люба. – Двести рублей килограмм.

– Позвольте! – с пафосом воскликнула покупательница. – Вы же мне обещали по сто семьдесят, а сами ломите по двести!

– Как по сто семьдесят? – удивилась Люба. – Это если бы вы много взяли!

– А разве восемьсот грамм – это не много? – возмутилась дама. – Ничего себе! Да если вы тут зажрались на бесплатном мясе и разучились деньги считать, не думайте, что все так же живут! Торговка несчастная!

И она швырнула пакет на прилавок так, что он лопнул, печеночные брызги разлетелись во все стороны. И вышла из павильона, чеканя шаг.

Люба потом не скоро очухалась. Она же была дура впечатлительная, да почему – была, такой и осталась!

Да уж, тесен мир… Понятно, что та чернобровая ее запомнила. Потом, с того раза, она больше ни разу к Любе не подходила. Неужели сейчас просто воспользовалась своим положением и сквиталась с «торговкой несчастной»? Да, теперь торговка была и впрямь несчастной… Это какой же процент с тридцати рублей накрутила ей злопамятная Марина Ивановна?

Может, кто и способен высчитать процент с двадцати тысяч, но Любе это было не под силу. А калькулятора, понятно, под рукой не имелось. Да и вряд ли она сейчас попала бы в хоть одну клавишу… Стояла как прибитая к стене, ни рукой шевельнуть, ни ногой.

Вдруг в поле ее зрения возникло мутное лицо Капитонова, как бы туманом подернутое. Он шевелил губами. Невнятно слышалось что-то вроде:

– Я же тебе говорил, дуре, что нельзя при них реветь, они не верят, думают, что притворяешься. Нагло надо было держаться… они наглых побаиваются, эти курицы. А жалких сразу на кусочки рвут…

О, господи, что он такое бормочет? Мерещится Любе, что ли? Наверное, и впрямь мерещится.

Она отвернулась от Капитонова и уткнулась взглядом в еще одно мутное пятно. Еще одно лицо! Мужское! Что, уже судебный исполнитель явился? Деньги с Любы требовать? Вот так – чтобы сейчас, немедленно она выложила ему двадцать тысяч?! А если не выложит – он еще что, в камеру потащит? В этот, как его, обезьянник? Может, уже и автозак у крыльца припаркован?!

При мысли об автозаке и обезьяннике Люба лишилась остатков сил, не удержала своей тяжелой головы и прижалась-таки ею к стене. Незримый штырь наконец пронзил голову, но от этой боли сознание странным образом прояснилось, и Люба вдруг узнала незнакомого мужчину. Да ведь это Денис. Тот самый Денис, который появился сегодня утром в ее квартире в компании со своей сестрицей! А он-то откуда взялся?! Ведь Люба их выгнала! Он что, следил за ней? И выследил, тоже явился счеты с ней сводить? Ну, теперь ее в самом деле можно голыми руками брать. Поистине – и делай с ней что хошь…

* * *

Беременна, значит… От Женьки! Во как!

Любе потребовалось какое-то время, чтобы очухаться. Потом она сказала:

– Ну?

– Что – ну? – насторожился Денис.

Конечно, насторожился. Особого радушия в Любином голосе не звучало. А он, наверное, рассчитывал, что Женькина мать сейчас зальется слезами восторга и прижмет к сердцу и его, и его сестрицу в ее клеенчатом плащике. То есть подхватит ее с дивана – и прижмет. А потом – слезами… Впрочем, очередность не столь важна.

– Ну и что? – уточнила Люба. – Почему вы обращаетесь с этим ко мне?

– А к кому нам обращаться? – удивился Денис.

– Видимо, к отцу ребенка, – пожала плечами Люба.

Денис покраснел и сказал стесненным голосом:

– Но он же уехал в Америку…

– Да, – кивнула Люба, – уехал. Это правда. Но существует телефонная связь. Позвоните ему. И если это правда… я бы предпочла услышать такую новость от своего сына, а не от… не от незнакомых людей.

Она хотела сказать – неизвестно от кого, но постеснялась, хотя это была истинная правда.

– То есть вы нам не верите? – уточнил Денис.

Люба пожала плечами:

– А вы на моем месте поверили бы?

– Хорошо, – кивнул он, – я вас в чем-то понимаю… Хотя, конечно, оскорблен тем, что вы мою сестру за аферистку приняли. Но давайте этот вопрос прямо сейчас решим. Давайте позвоним Евгению.

– Давайте, – сказала Люба. – Звоните. Только поскорей, потому что мне на работу опаздывать нельзя, а уже пора собираться.

Денис достал мобильник, но номер не набирал, а смотрел на Любу. Она в ответ смотрела на него. Его темные глаза были злы. Люба подозревала, что и ее голубые – тоже.

– Номер скажите, – отрывисто попросил Денис.

– Какой номер?

– Номер телефона вашего сына.

– Вот это номер… – скаламбурила Люба, которая все-таки еще недавно работала корректором и знала толк во всяких таких штуках. – Значит, ваша сестра от Женьки беременна, а даже номер его телефона ей неизвестен! Хорошо, хоть имя знает. Имя и фамилию.

– И даже адрес, – состроил ледяную улыбку Денис. – Номер телефона ей известен, но это телефон здешний, эмтээсовский, а там, в Сасквиханне, он, конечно, другую сим-карту купил, да?

– Да, – подтвердила Люба. – И, видимо, так сильно хотел общаться с вашей сестрой, что забыл свой новый номер сообщить?

Денис помрачнел.

– Они поссорились накануне его отъезда, – буркнул он неохотно. – За Элькой один местный крутой мен ухлестывал, ну, там, в Болдине у нас, знаете, «Газпромом» все схвачено, ну, этот хмырь очень сильно влюбился, а она по Женьке сохла…

Денис пожал плечами с таким видом, словно совершенно не мог понять такую глупость, а Люба мигом за Женьку обиделась и на долю секунды почувствовала к этой самой Эльке, все еще лежавшей неподвижно и безгласно, капельку симпатии. Но тотчас спохватилась: да ведь так и должно быть, Женька – он ведь и красивейший парень, и высокий, на голову этого Виктора выше, и умный, и талантливый, и вообще самый-самый, потому что ее, Любин, любимый сын!

Потом она призадумалась. Болдино, сказал Денис… Женька в последнее время зачастил в Болдино. Конечно, там усадьба Пушкина, конечно, там красота невероятная, Люба тоже была раза два-три, а как же, само собой, Пушкин – это ведь наше все! – но чтобы чуть ли не каждую неделю… Женька уверял, что у него там друг живет, такой же рыбак заядлый, как он, а рыбалка в Болдине – обалденная! Люба из водных, так сказать, артерий знала в Болдине только пруд в Пушкинской усадьбе, но там что-то не наблюдалось рыбаков… но Женька же не станет ей врать!

А теперь вот как вышло… пожалуй, что мог врать и даже врал. Вот какой друг у него в Болдине, вот какая рыбалка! Между прочим, вдруг вспомнила Люба, рыбалка снится к внезапной беременности, а она сегодня видела во сне, будто брела по мелководью, а вокруг сновали какие-то рыбы вроде зеркальных карпов, и Люба их от себя отгоняла, потому что они мешали ей идти. Вроде и не совсем рыбалка, а между тем сон сбылся… Черт, вот же черт!

Явилась какая-то девчонка… и Любин сын теперь принадлежит не Любе, а этой девке! И она родит, и Женька на ней женится, а как же, он ведь благородный человек, и все мечты о его будущей жизни пойдут наперекосяк – все, что они насочиняли втроем – Люба, Таня и Женька. Нет, даже вчетвером, потому что еще и Майкл, Танин муж, некоторым образом принимал участие: как Женька после Америки вернется, закончит универ, и приедет в Сидней, и там устроится в ту же компанию, где работает Майкл, потому что компания начинает сотрудничество с Россией, а такие спецы по международному праву, как Женька, с углубленным знанием трех языков (не считая русского), везде нарасхват. А ведь Женька еще и программист каких поискать. За одну из написанных им юридических программ его и позвали совершенно бесплатно в Америке учиться… И Люба станет к ним приезжать. Конечно, это безумно дорого, не по ее деньгам пока что, но она будет работать изо всех сил и уж раз в год позволит себе поездку, чтобы на внуков посмотреть. У Тани в феврале кто-нибудь родится, еще рано говорить, мальчик или девочка. А у Женьки…

Сейчас октябрь, три месяца у Эльки, значит, тоже в феврале?! А Женька в это время будет еще в Америке? Или Элька потребует, чтобы он сорвался и приехал?! И все, поставил бы на себе крест?! И на будущем своем?! Возьмут ли его, женатого, в Австралию?! Да еще и с ребенком? Теперь Любе придется к ним в Болдино ездить, что ли? Не в Сидней, а в Болдино? Или эта барышня планирует тут, в Нижнем, поселиться? С ребенком… с будущим Любиным внуком…

Ее передернуло. Наверное, она должна рассиропиться и расчувствоваться. Ведь она рассиропилась и расчувствовалась, когда Таня сообщила, что беременна. Но с Женькой… это все как-то иначе. Все по-другому, чем с Таней. Таня такая сдержанная, такая серьезная, что всегда всех парней от себя отшивала: им-де всякие глупости нужны, а я ничего такого до свадьбы не хочу. И когда она с Майклом познакомилась, Люба даже боялась: а вдруг и его прогонит? Потому что Майклу тоже нужны были «глупости» еще до свадьбы, и Любе, конечно, не хотелось, чтобы дочка потеряла такого хорошего жениха. Соседка даже упрекнула, что не патриотка, мол. А Люба вспомнила, как они с Виктором в 90-х крутились, чтобы выжить… это кому только рассказать! Да вся страна крутилась, будто карась на скороводке! А когда дефолт ударил?! Это вообще уму непостижимо, как выжили! Ну да, Люба не патриотка. Она не хочет, чтобы ее дети жили в стране, где над людьми так издеваются. И конца этому не видно… Может, новый президент и вернет России статус сверхдержавы, да только что это даст таким людям, как Люба? Ну что?! «Жить в эту пору прекрасную уж не придется…» Ей скоро на пенсию, а пенсия у нее если две семьсот будет, так это еще ладно. Сильно разживешься, ага! Только на себя вся надежда. Да на детей, если сумеют хорошо в жизни устроиться. Сама Люба, конечно, только в России сможет жить, но дети… они молодые, им легче корни рвать… пусть рвут здесь и укореняются там, где нас нет.

По пословице: рыба любит, где глубже, а человек – где лучше. Ох, опять она про рыбу… рыба снится к беременности… беременная барышня тут у Любы в квартире лежит на диване – лежит, словно камень поперек пути ее сына!

Она взглянула бешеными глазами на Дениса, который так и стоял с выжидающим видом над своей сестрицей, держа мобильник на изготовку, и выпалила:

– Не дам я вам его телефон. Понятно? Не дам! Я вам не верю!

– Ой, наверное, я вас понимаю, – подала слабый голос Элька. – Я бы тоже не поверила. Но вы позвоните Жене! Наберите его номер! И все сразу разъяснится!

– Ну сами посудите, – поддакнул Денис. – Если бы мы были аферистами и обманщиками, разве бы мы заявились сюда с требованием связаться с Женькой? Да никогда в жизни. А так мы умоляем вас ему позвонить. Пусть он с Элькой поговорит, вы все поймете, вы увидите, какая там любовь была… он должен знать, что у него ребенок скоро родится!

Люба чуть не задохнулась от ярости, потому что он был прав. Если бы тут крылся какой-то обман, они не требовали бы разговора с Женькой. Они бы юлили-вертели, отвирались как-то… но Люба не могла, она просто физически не могла набрать номер сына!

Между прочим, дозвониться до него не получилось бы, даже если бы она этого хотела, потому что Женька сегодня, едва положив трубку, должен был ехать на вокзал: у него начиналась практика в какой-то адвокатской конторе в маленьком горном городке, еще меньше Сасквиханны. То есть в общежитие в Сасквиханну уже не позвонишь, его там нет, но и по мобильному тоже: там, в этом городке, обычная сотовая связь не работает. Как Женька объяснил, там какая-то своя сеть, и он обещал Любе уже оттуда позвонить из автомата. Если удастся. А если не удастся, они две недели будут без всякой связи. Но Люба дала ему слово не дергаться, главное, чтобы позвонил, когда вернется, чтобы сразу позвонил.

Вот почему она сейчас не могла связаться с ним, даже если хотела бы. А она не хотела.