Под игом

Мельник, обезумев от ужаса при мысли о том, что ему предстояло увидеть, кричал как зверь, призывая на помощь, хоть и знал, что в этой глуши спасения ждать неоткуда.

Вся в слезах, Марийка распахнула дверь и тоже стала звать на помощь. Но ей ответило только эхо.

—Эй ты, мельничиха, ни с места! Ты нам сейчас понадобишься! — крикнул Эмексиз и, боясь, как бы она не убежала, схватил ее и оттащил в глубь мельницы, потом бросился на подмогу к Топал-Хасану.

—Смилуйтесь! — взывал в отчаянии мельник. — Люди, спасите! Неужто некому помочь?.. Марийка, сюда!.. — дико кричал он, не сознавая, что просит помощи у слабой девочки.

Все это время Кралич стоял как громом пораженный, следя за сценой, разыгравшейся у него на глазах; ноги его дрожали, волосы шевелились на голове, по спине бегали мурашки.

Все, что он увидел и пережил в этот вечер, начиная со своего вторжения во двор Марко и до этой минуты, было так неожиданно и страшно, что ему казалось, будто он видит сон. Свист пуль и раскаты грома все еще звучали у него в ушах. Мысли его путались. Сначала он подумал, что турки пришли за ним и судьба его решена. Сознание своей полной беспомощности убило в нем энергию — ее хватило бы лишь на то, чтобы отдать себя в руки турок и тем самым избавить мельника от наказания за укрывательство беглеца. Но когда стало ясно, что ему предстоит увидеть нечто гораздо более страшное, чем все, что он видел раньше, когда он услышал, как мельник зовет на помощь Марийку, кровь у него вскипела от бешеного гнева и ярости. Ему еще не доводилось биться не на жизнь, а на смерть, но в этот миг турки показались ему ничтожными, как мухи. Усталости, бессилия, колебаний как не бывало. Кралич машинально протянул руку, поднял топор и, выскочив из своего убежища, пробежал, пригнувшись, за мешками с зерном; потом выпрямился, бледный как мертвец, и, кинувшись к Эмексизу, вонзил топор ему в затылок. Все это он проделал как во сне.

Турок, не успев вскрикнуть, рухнул на пол.

Внезапно увидев перед собой нового и опасного врага, Топал-Хасан бросил веревку, которой привязывал мельника, выхватил пистолет и разрядил его в Кралича. Мельницу заволокло дымом; от выстрелов лампа погасла, и все погрузилось в кромешную тьму. И вот во мраке началась смертельная схватка: в ход пошли руки, ноги, ногти, зубы. Дерущиеся — сначала двое, потом трое — катались но полу, раздирая ночную тишину дикими криками, пыхтением, стонами, которым вторил яростный лай гончей. Топал-Хасан, сильный как бык, отчаянно боролся со своими двумя противниками, а тем надо было победить во что бы то ни стало, иначе им грозила гибель…

Наконец лампу снова зажгли. Топал-Хасан еще корчился в предсмертных судорогах, но вскоре затих и он, — во время борьбы Краличу удалось дотянуться до его кинжала и перерезать противнику горло. Турки лежали мертвые в луже крови.

Мельник выпрямился и, потрясенный, смотрел на незнакомца, пришедшего к нему на помощь невесть откуда. Пере ним стоял смуглый, высокий, бледный как смерть юноша с черными, глубоко сидящими, проницательными глазами. Его длинные, взлохмаченные волосы были покрыты пылью; рваный мокрый пиджак испачкан грязью; на жилете не осталось ни одной пуговицы, и под ним не было рубашки. Штаны у незнакомца были обтрепанные, сапоги дырявые, — словом, он походил на человека, который либо убежал из тюрьмы, либо неизбежно должен в нее попасть. Мельник так и подумал.

—Господин, я не знаю, кто ты такой и как ты очутился здесь, — взволнованно проговорил он, с состраданием глядя на незнакомца, — но мне не отблагодарить тебя, живи я хоть до ста лет. Ты спас меня от смерти и от еще большего зла: ты спас от позора мое дитя и мои седины… Бог тебя награди и благослови!.. Да и все люди скажут тебе спасибо… Знаешь, кто это? — Он показал рукой на Эмексиза. — Это такой злодей, что даже дети в утробе матери и те плакали от его злодеяний. Наконец-то земля избавилась от этого зверя. Дай тебе бог здоровья, сынок!

Со слезами на глазах выслушал Кралич эти искренние, простодушные слова.

—Ничего особенного я не сделал, дедушка, — проговорил он, все еще тяжело дыша. — Мы с тобой убили двоих, но таких зверей, как они, — тысячи и тысячи. Болгарский народ только тогда вздохнет свободно, когда все возьмутся за топоры и уничтожат этих кровопийц!.. Но вот что ты мне скажи, дедушка, где нам зарыть трупы? Нельзя оставлять улики.

—Тут неподалеку есть готовая могила для этой падали, — ответил старик. — Помоги мне только их вытащить.

И вот два человека, отныне навеки связанные этой кровавой ночью, потащили трупы к зарослям бузины, темневшим за мельницей. Здесь под кустами когда-то была выкопана яма, и в нее бросили трупы, хорошенько засыпав их землей, чтобы ничего не было заметно. Когда Кралич и мельник с киркой и заступом в руках возвращались на мельницу, мимо них пробежало что-то белое.

—Гончая!.. — воскликнул Кралич. — Она будет рыскать здесь и, чего доброго, выдаст нас…

Подкравшись к собаке, Кралич ударил ее по голове; жалобно воя, гончая поползла к реке. Кралич киркой столкнул ее с берега, и она исчезла под водой.

—Надо было и этого пса вместе с теми, — заметил мельник.

Они принялись замывать свою окровавленную одежду и засыпать песком пятна крови на земле.

—Слушай, да ты, кажется, ранен? — воскликнул мельник, увидев, что из руки Кралича течет кровь.

—Пустяки! Этот дьявол укусил меня, когда я схватил его за горло.

—Дай завяжу скорее. — И мельник перевязал юноше руку своим измятым носовым платком. Потом выпустил ее и, глядя Краличу прямо в глаза, спросил: — Прости, сынок, скажи, откуда ты идешь?

И опять посмотрел на Кралича в недоумении.

—После псе узнаешь, дед; а пока скажу одно: я болгарин, истинный болгарин. Не сомневайся во мне.

—Боже упаси! Что, у меня глаз нет, что ли? Ты служишь народу, а за таких я душу отдам…

—Где бы мне, дедушка, переночевать? Да и переодеться хорошо бы.

—Я тебя отведу в монастырь, к дьякону Викентию. Он мне родня и сделал много добра таким, как ты… И он тоже истинный болгарин… Ну, пойдем; у него все и переночуем. Хорошо, что нас никто не видел.

Однако дед Стоян ошибался: в стороне, под ореховым деревом, освещенный луной, стоял, не шевелясь, высокий человек. Так он стоял и когда закапывали турок. Но наши герои ничего не заметили.

Немного погодя мельник, Кралич и Марийка, которая во время борьбы спряталась под вязом и теперь всхлипывала с перепугу, направились к монастырю, высокие стены которого, залитые лунным светом, белели вдали меж темными ветвями тополей и орешин. Следом за тремя путниками двинулся и неизвестный человек.

III. Монастырь

Они пересекли полянку, усеянную крупными валунами, прошли под ветвями столетних орешин, дуплистых от старости, и перед ними предстали высокие стены монастыря. В лунном сиянии он казался таинственным, точно сказочный средневековый замок с фантастически причудливыми очертаниями.

Некогда эта старинная обитель гордилась могучей сосной с усыпанной множеством птичьих гнезд пышной кроной, под которой ютилась древняя церковка. Но буря повалила сосну, а игумен воздвиг на месте старой церкви новую. Построенная в новомодном стиле, с высоким куполом, она никак не вязалась с остальными зданиями монастыря — обветшалыми памятниками прошлого — и, нарушая архитектурный ансамбль, была как лист бумаги, приклеенный к древнему пергаменту. Старинная церковь и могучая старая сосна пали под ударами судьбы, и с тех пор монастырь пришел в упадок; уже не радует взор гигантское дерево, уходящее в облака; не возвышают благочестивую душу написанные на стенах лики святых, архангелов, преподобных отцов и мучеников, оставшиеся без глаз по милости кырджалиев и делибашей.[16]

Трое наших знакомых обошли монастырь и остановились перед задней стеной, — вскарабкаться на нее было легче, и она стояла ближе к келье дьякона Викентия. Здесь можно было не бояться разбудить монастырских собак или привлечь внимание сторожей, — поблизости шумели горные водопады, наполняя все вокруг диким грохотом.

Кто-то должен был первым перелезть через стену, отыскать на заднем дворе лестницу и передать ее остальным. За это, разумеется, взялся Кралич, начавший ночь со штурма стены во дворе Марко. Вскоре все трое перебрались через стену, рискуя попасться на глаза воинственному игумену, который не задумался бы пальнуть в них, если бы случайно выглянул в окно. Они очутились в маленьком заднем дворе, сообщавшемся с большим передним двором через запертые изнутри ворота. Дьякон жил в первом этаже, и окно его кельи выходило на задний дворик; но дверь в нее вела с переднего. Мельник подошел к окну, в котором горел свет.

—Викентий еще читает, — проговорил он, поднявшись на цыпочки и заглянув в келью.

Он постучал по стеклу. Окно открылось, и кто-то спросил:

—Это ты, дядя Стоян? Чего тебе?

—Дай мне, дьякон, ключ от ворот. Я тебе все расскажу. Ты один?

—Один, все спят. Вот ключ!

Мельник исчез во тьме, но через две-три минуты вернулся, провел Кралича и дочь в передний двор и запер ворота.

В большом дворе царило безмолвие. Тишину нарушало только монотонное, дремотное журчание источника — казалось, кто-то читает псалтырь по покойнику. Темные ряды открытых галерей, мрачных и безжизненных, окружали двор. Кипарисы, черные и таинственные, как исполинские привидения, устремлялись ввысь.

Дверь дьяконской кельи открылась, и ночные гости вошли.

Дьякон, еще совсем молодой человек с черными умными глазами и подвижным лицом, опушенным бородкой, которой пока не касалась бритва, по-дружески поздоровался с Краличем. о подвиге которого мельник уже успел коротко рассказать. С удивлением и почтением смотрел дьякон на этого героя, который играючи расправился с двумя злодеями, спасая старика и девочку. Честное сердце дьякона угадало в госте человека благородного и смелого. Благословляя своего избавителя, дед Стоян продолжал торопливо и взволнованно рассказывать обо всем, что случилось на мельнице. Но Викентий, заметив, что гость очень изнурен и бледен, предложил отвести его в нежилую келью и там устроить на ночлег. Они ушли. Дьякон с узлом под мышкой, в котором была одежда и ужин, первым прошел через спящий двор. Подойдя к крыльцу трехэтажного здания, Викентий и Кралич поднялись но ступенькам. Они шли по коридорам и поднимались по лестницам, стараясь ступать неслышно, но половицы под ними скрипели, как это бывает в пустом деревянном доме. Наконец они добрались до верхнего этажа и вошли в одну келью. Викентий зажег свечу. В этой мрачной комнате с голыми стенами не было никаких вещей, кроме соломенного тюфяка да кувшина для воды. Такое убежище напоминало тюремную камеру, но Кралич сейчас и не мечтал ни о чем лучшем.

Немного поговорив о происшествии на мельнице, Викентий решил, что пора пожелать гостю спокойной ночи.

—Вы с ног валитесь от усталости, вам надо поскорее лечь. Но стану утомлять вас расспросами. Да в них нет и надобности. Ваше геройское поведение сегодня ночью красноречивее слов. Утром увидимся, а сейчас скажу лишь одно: не беспокойтесь ни о чем, — дьякон Викентий весь в вашем распоряжении… Спокойной ночи!

И Викентий протянул Краличу руку. Кралич сжал ее и задержал в своей.

—Нет, — сказал он. — вы приютили незнакомца и подвергаете себя опасности. Вам надо знать хотя бы, кто я. Меня зовут Иван Кралич.

—Иван Кралич? Тот, что был заточен?.. Когда же вас освободили? — с удивлением спросил дьякон.

—Освободили? Я бежал из крепости Диарбекир! Я беглец. Викентий снова крепко пожал ему руку.

—Добро пожаловать, Кралич, — теперь вы стали для меня еще более дорогим гостем и братом. Болгарин нужны хорошие сыновья. У нас теперь много работы, очень много. Нет больше сил терпеть турецкую тиранию, и народное негодование скоро дойдет до своей высшей точки. Пора готовиться… Останьтесь у нас. Кралич, вас здесь никто не узнает. Хотите работать с нами? — быстро и горячо говорил молодой дьякон.

— Этого именно я и хочу, отче Викентий.

—Утром поговорим подробнее… Здесь вы в полной безопасности. В этой келье я прятал Левского.[17] Сюда никто не заходит… Привидений здесь можно бояться больше, чем людей. — шуткой закончил разговор дьякон, направляясь к двери, — Спокойной ночи!

— Вам также, отче, — отозвался Кралич и запер за ним дверь на крючок.

Он быстро переоделся и поужинал. Потом лег, задул свечу, но еще долго ворочался на своем ложе; сон все не шел к нему. Душу его тревожили тяжелые воспоминания. В памяти с отвратительной и жестокой ясностью всплывали страшные события и образы этой ночи… Не скоро избавился он от этого мучительного состояния. Наконец природа победила; силы Кралича были исчерпаны до дна, и, не устояв перед неодолимой потребностью в отдыхе, он уснул. Но среди ночи вздрогнул и открыл глаза. Кто-то шел тяжелыми медленными шагами по галерее мимо кельи. Потом послышалось заунывное пение, лучше сказать — завыванье. Шаги приближались, и странное пение звучало все отчетливее, напоминая не то заупокойную молитву, не то жалобные стоны. Кралич решил было, что это поют где-то далеко, а из-за монастырской тишины звуки кажутся близкими и какими-то искаженными… Но нет, шаги явно доносились с галереи. И вдруг за окном возникла чья-то тень и наклонилась внутрь кельи. Кралич в ужасе уставился на нее и заметил, что она делает какие-то странные и неуклюжие знаки руками, словно подзывая его к себе. Все это было ясно видно в лунном свете. Кралич не сводил глаз с окна, и вдруг ему начало казаться, что эта неведомая тень напоминает Эмексиз-Пехливана — человека, которого он убил. Решив, что все это сон, Кралич протер глаза. Но когда он снова раскрыл их, тень по-по-прежнему маячила за окном, наклоняясь внутрь.

Кралич не был суеверен, но это пустое, нежилое здание и гробовая тишина приводили его в трепет. Вспомнив шутку дьякона насчет привидений, он поддался безотчетному страху, и ему стало не по себе. Но он тут же устыдился. Ощупью отыскав свой револьвер, он встал, бесшумно открыл дверь и босиком вышел на галерею. По ней, напевая, бродила взад и вперед таинственная высокая фигура. Кралич отважно приблизился к ней. Но, вместо того чтобы исчезнуть, как в сказках, поющий призрак испуганно вскрикнул, так как сам Кралич в нижнем белье дьякона был еще больше похож на призрак.

— Кто ты? — спросил этот второй «призрак», хватая за грудь первого.

Но несчастный от страха онемел. Он только крестился, в испуге таращил глаза и крутил головой, как идиот. Кралич понял, что он не в своем уме, и вернулся в келью.

Викентий забыл предупредить гостя о ночных привычках безобидного дурачка, юродивого Мунчо, уже много лет жившего в монастыре. Мунчо и был тем неизвестным человеком, который видел, как закапывали турок.

IV. Снова у Марко

Когда Марко, убедившись, что Кралич исчез, открыл ворота, перед ним предстал онбаши со своими подчиненными. Они с опаской вошли во двор.

—Что здесь произошло, чорбаджи Марко? — спросил онбаши.

Марко спокойно объяснил, что ничего не произошло; просто пугливой работнице что-то почудилось. Онбаши поспешил удовлетвориться этим удобным для него объяснением и, довольный, что избежал возможных неприятностей, убрался восвояси.

Не успел Марко запереть ворота, как появился его сосед.

—Ну как,беда миновала, дядя Марко?

—А, Иванчо, заходи, выпьем но чашке кофе.

К ним скорым шагом приближался высокий молодой человек.

—Добрый вечер, дядюшка Марко. Скажите, Асену лучше? — спросил он, еще не дойдя до ворот.

—Заходи, заходи, доктор…

Проводив гостей в комнату, Марко зажег две спермацетовые свечи, вставленные в блестящие бронзовые подсвечники.

Эта маленькая комната, веселая и уютная, предназначалась для приема гостей. Она была обставлена в нехитром, но своеобразном вкусе того времени, который и в наши дни еще не вышел из моды в некоторых провинциальных городах. Пол ее устилали пестрые половики, а две широкие лавки со спинками были покрыты домоткаными красными коврами и выложены подушками. У одной стены стояла железная печка, которую топили только зимой, но оставляли в комнате и на лето — для украшения. Напротив в божнице, перед которой горела лампада, стояли иконы, из-за которых торчали афонские лубочные картинки — дары благочестивых паломников. Иконы были очень древнего письма, и потому бабка Иваница ценила их, как любители ценят старинное оружие. Одну из них она почитала особенно благоговейно. Бабка Иваница с гордостью рассказывала, что эту замечательную икону писал ее прадед, отец хаджи Арсений, причем — не рукой, а ногой, и никому не приходило в голову опровергать слова старушки, — так убедительно они звучали. Над божницей висели букетик базилика и верба, хранившаяся здесь еще с вербного воскресенья. По народному поверью, они приносили в дом здоровье и благодать. Вдоль стен тянулись полки с фарфоровыми блюдами — неотъемлемая принадлежность каждого почтенного дома, а по углам стояли угольники с цветочными горшками. По стенам были развешены трубки с длинными чубуками, желтыми янтарными мундштуками и позолоченными головками; давно уже вышедшие из моды, они теперь служили только украшением. Марко в угоду традициям оставил себе для курения лишь один «чубук». Стена, расположенная против окон, служила здесь «картинной галереей». Это был «Эрмитаж» Маркова дома. Он состоял из шести литографий, привезенных из Румынии и вставленных в позолоченные рамки. Своеобразный подбор этих литографий свидетельствовал о примитивном художественном вкусе того времени. На первой литографии была изображена сцена из домашнего быта немцев; на второй — султан Абдул Меджид[18] на коне, со свитой; на трех других — эпизоды из Крымской войны: бой при Альме, бой под Евпаторией, снятие осады Силистры в 1852 году.[19] Под этой последней картинкой стояла не соответствующая действительности надпись на румынском языке: «Resboiul Silistriei»[20] — но чья-то мудрая рука написала внизу болгарский перевод: «Разбой у Силистры»! На шестой литографии были портреты русских полководцев времен Крымской войны. Все они были изображены только до колен. Поп Ставри уверял, что ядра англичан оторвали им ноги, и бабка Иваница называла их «мучениками».

— Кто это опять трогал мучеников? — сердито спрашивала она детей, заметив непорядок.

Над «мучениками» висели большие стенные часы с маятником, гири которых опускались до самых подушек на лавке. Эти старинные часы давно уже отслужили свою службу: их механизм износился, пружины ослабели, белая эмаль циферблата потрескалась, а погнутые стрелки еле держались на месте, — не часы, а развалина. Но всякий раз, как они останавливались. Марко очень старательно и умело возвращал их к жизни. Он всегда сам чинил их: разбирал, заводил, смазывал, окунув перо в деревянное масло, обматывал бумажками оси колесиков — для большей сохранности — и таким образом оживлял часы на некоторое время, после чего они опять останавливались. Марко в шутку называл их «мой чахоточный»: но и сам он, и его близкие так привыкли к этому «больному», что, когда у часов «исчезал пульс», или, иными словами, переставал качаться маятник, в доме становилось как-то пусто и тихо. Когда Марко брался за цепи, чтобы завести часы, из груди «чахоточного» вырывались такие громкие и сердитые хрипы, что кошка убегала вон из комнаты. Две семейные фотографии на той же стене служили дополнением к сокровищам этой «картинной галереи», которую древние часы превращали прямо-таки в музей.

Один из гостей, доктор Соколов, был домашним врачом Марко и пришел навестить больного Асена.

Это был молодой человек лет двадцати восьми, статный, с голубыми глазами, светло-русыми волосами и открытым добродушным лицом; нрав он имел довольно буйный и грешил легкомыслием. В бытность свою фельдшером одного турецкого лагеря на черногорской границе он в совершенстве изучил язык и обычаи турок; по вечерам пил водку и якшался с онбаши, а по ночам, чтобы не давать ему покоя, стрелял в печную трубу и, кроме всего прочего, дрессировал медведя. Чорбаджии смотрели на него косо, больше доверяя лекарю Янелии, но молодежь горячо любила доктора Соколова за веселость, общительность и пламенный патриотизм. Доктор всегда был первым и в подпольной работе местного комитета[21], и на дружеских пирушках и этим двум занятиям посвящал все свое время. Он не кончил никакого медицинского учебного заведения, но молодежь, стремившаяся возвысить его над греком-лекарем, присвоила ему звание доктора, а он не считал нужным протестовать. Что касается лечения больных, Соколов целиком возлагал его на двух своих верных помощников — природу и благодатный климат этого горного края. Надеясь на них и к тому же ничего не смысля в латыни, он редко прибегал к своей фармакопее, и вся его аптека умещалась на одной полке. Не мудрено, что доктор Соколов скоро стал намного популярнее, чем его конкурент.

Другим гостем был Иванчо Йота[22]. Как добрый сосед, он решил зайти поболтать с Марко, чтобы успокоить его. Несколько минут разговор вертелся вокруг вечернего происшествия, причем Иванчо очень красноречиво рассказывал о своих переживаниях и тревогах.

— Так вот, — говорил он, — не успела моя Лала убрать со стола, и все такое прочее, как слышу я у вас на дворе страшнейшую пропаганду. Собака и та лаяла чрезвычайно. Я испугался, точнее, не испугался, а сказал Лале: «Лала, что случилось у Марко? Погляди с галереи, что у них там творится во дворе…» Потом подумал: «Нет, не женское это дело». И вот я сам дерзновенно поднялся на галерею; поглядел — во дворе у вас темно… «К чему эта пропаганда была? — спросил я себя мысленно, — точнее, с чего весь околоток перебудили?» А Лала стоит сзади и держит меня за полу. «Куда ты? — говорит. — Уж не собрался ли к Марко во двор прыгать?» — «Да нет, у них там все спокойно, душенька, — отвечаю я. — Запри-ка калитку в их двор».

—Зря беспокоился, Иванчо, ничего худого не произошло, — улыбаясь, заметил Марко.

—Тогда, — продолжал Йота, — я сказал себе мысленно: «Надо сообщить в конак; ведь господин Марко мой сосед, нельзя искушать его безопасность». И я быстро сбежал по лестнице, а Лала что-то кричит мне вслед крамольным голосом… «Молчи ты!» — мужественно говорю я ей… Вышел на порог, посмотрел на улицу — всемирная тишина.

—Дядюшка Марко, Асенчо уже спит? — начал было доктор, чтобы прервать разглагольствования Иванчо. Но тот перебил его и продолжал:

—Убедившись, что на улице всемирная тишина, я сказал себе: «Вот этого-то тебе и надо бояться, Иванчо». Повернулся, вышел через черный ход в переулок, точнее, в тупик, из тупика выбрался через калитку Недко во двор Махмудкиных, прошел мимо мусорной кучи дядина сына Генко и — прямо в конак. Вхожу, осматриваюсь и дерзновенно заявляю онбаши, что у вас разбойники и куры носятся по двору как угорелые.

—Да говорю я тебе, ничего у нас не случилось; зря ты трудился, Иванчо, — уверял его Марко.

С улицы донесся шум сильного ветра; начиналась гроза.

—Да, дядя Марко, забыл тебя спросить, — проговорил доктор, видимо что-то внезапно вспомнив, — приходил к тебе сегодня вечером один молодой человек?

—Какой молодой человек?

—Один странный молодой человек, довольно плохо одетый… Но, как мне показалось, интеллигентный… Спрашивал, как пройти к тебе.

—Не знаю, меня никто не спрашивал, — отозвался Марко, заметно смутившись, на что его гости, впрочем, не обратили внимания. — А где ты его видел?

—В сумерки, около сада хаджи Павла, меня догнал какой-то молодой человек, — спокойно продолжал доктор свой рассказ. — Догнал и спрашивает вежливо: «Вы не можете мне сказать, сударь, далеко ли отсюда живет Марко Иванов?.. Хочу его разыскать, говорит, а в этих местах я впервые…» Случайно я шел в твою сторону и предложил ему пойти со мной. По дороге я к нему присмотрелся, — худой, слабый, едва держится на ногах, бедняга, и почти раздетый… Насколько я сумел разглядеть в темноте, одет он был в тоненький рваный пиджачок, а на улице похолодало. Я не решился спросить, откуда он и почему в таком виде, но мне стало жаль несчастного и как-то тяжело на душе. Посмотрел я на свою гарибальдийку[23] — вся потертая: как говорится, заплата на заплате. «Вы не обидитесь, сударь, если я вам предложу свою одежонку? — спросил я. — А то простудитесь!» Он поблагодарил и взял мою куртку. Так мы дошли до вашего дома, и я с ним расстался. Вот я и хотел спросить: кто он такой?

—Я же тебе сказал, что ко мне никто не приходил.

—Странно, — проговорил доктор.

—Уж не он ли и есть тот разбойник. что карабкался на вашу ограду, дядя Марко? — спросил Иванчо. — Пропаганда была не всуе.

—Нет, не может быть, чтобы этот юноша был разбойником… Тех можно сразу узнать — по роже, — заметил доктор.

Хозяину этот разговор был но по душе и, желая переменить тему, он обратился к Соколову:

—Читал газету, доктор? Как восстание в Герцеговине?[24]

—Тяжело читать, дядюшка Марко. Героический народ творит чудеса, по что он может сделать против такой силы?

—И всего-то их, герцеговинцев, горсточка, но как долго держались! Нам такое не по плечу! — проговорил Марко.

—Да разве мы пытались? — возразил доктор. — Нас в пять раз больше, чем герцеговинцев, но мы еще не знаем своих сил.

—Эх, доктор, не говори ты так. — сказал Марко. — Герцеговинцы — это одно, а мы — другое; мы в самом чреве адовом; только шелохнись, и всех нас перережут, как овец. И помощи нам ждать неоткуда.

—А я опять спрашиваю: разве мы пытались? — с жаром повторил свой вопрос доктор. — Хоть мы ничего и не делаем, нас все равно режут и бьют. И чем больше мы будем похожи на овец, тем больше нас будут бить. Ну что им сделал невинный Генчев сынок? А ему вчера отрубили голову. Нам грозят виселицей, как только мы пытаемся протестовать против тирании, а Эмексиз-Пехливану и ему подобным разрешается зверствовать безнаказанно. Где же справедливость? Самый бездушный человек и тот не в силах все это вынести. «И у решета есть сердце», — как говорят у нас. Вошла бабка Иваница.