«Мы встречались с тобой на закате…»
Мы встречались с тобой на закате. Ты веслом рассекала залив. Я любил твое белое платье, Утонченность мечты разлюбив. Были странны безмолвные встречи. Впереди — на песчаной косе Загорались вечерние свечи. Кто-то думал о бледной красе. Приближений, сближений, сгорании Не приемлет лазурная тишь… Мы встречались в вечернем тумане, Где у берега рябь и камыш. Ни тоски, ни любви, ни обиды, Всё померкло, прошло, отошло… Белый стан, голоса панихиды И твое золотое весло. 13 мая 1902
«Тебя скрывали туманы…»
Тебя скрывали туманы, И самый голос был слаб. Я помню эти обманы, Я помню, покорный раб. Тебя венчала корона Еще рассветных причуд. Я помню ступени трона И первый твой строгий суд. Какие бледные платья! Какая странная тишь! И лилий полны объятья, И ты без мысли глядишь. Кто знает, где это было? Куда упала Звезда? Какие слова говорила, Говорила ли ты тогда? Но разве мог не узнать я Белый речной цветок, И эти бледные платья, И странный, белый намек? Май 1902
«Когда святого забвения…»
Когда святого забвения Кругом недвижная тишь, — Ты смотришь в тихом томлении, Речной раздвинув камыш. Я эти травы зеленые Люблю и в сонные дни. Не в них ли мои потаенные, Мои золотые огни? Ты смотришь тихая, строгая, В глаза прошедшей мечте. Избрал иную дорогу я, — Иду, — и песни не те… Вот скоро вечер придвинется, И ночь — навстречу судьбе: Тогда мой путь опрокинется, И я возвращусь к Тебе. Май 1902
«Ты не ушла. Но, может быть…»
Ты не ушла. Но, может быть, В своем непостижимом строе Могла исчерпать и избыть Всё мной любимое, земное.. И нет разлуки тяжелей: Тебе, как роза, безответной, Пою я, серый соловей, В моей темнице многоцветной! 28 мая 1902
V. С. Шахматово. Лето 1902 года
«Брожу в стенах монастыря…»
Брожу в стенах монастыря, Безрадостный и темный инок. Чуть брежжит бледная заря, — Слежу мелькания снежинок. Ах, ночь длинна, заря бледна На нашем севере угрюмом. У занесенного окна Упорным предаюся думам. Один и тот же снег — белей Нетронутой и вечной ризы. И вечно бледный воск свечей, И убеленные карнизы. Мне странен холод здешних стен И непонятна жизни бедность. Меня пугает сонный плен И братии мертвенная бледность. Заря бледна и ночь долга, Как ряд заутрень и обеден. Ах, сам я бледен, как снега, В упорной думе сердцем беден… 11 июня 1902 С. Шахматово
«На ржавых петлях открываю ставни…»
На ржавых петлях открываю ставни, Вдыхаю сладко первые струи. С горы спустился весь туман недавний И, белый, обнял пажити мои. Там рассвело, но солнце не всходило Я ожиданье чувствую вокруг. Спи без тревог. Тебя не разбудила Моя мечта, мой безмятежный друг. Я бодрствую, задумчивый мечтатель: У изголовья, в тайной ворожбе, Твои черты, философ и ваятель, Изображу и передам тебе. Когда-нибудь в минуту восхищенья С ним заодно и на закате дня, Даря ему свое изображенье, Ты скажешь вскользь: «Как он любил меня!» Июнь 1902
«Золотокудрый ангел дня…»
Золотокудрый ангел дня В ночную фею обратится, Но и она уйдет, звеня, Как мимолетный сон приснится. Предел наш — синяя лазурь И лоно матери земное. В них тишина — предвестье бурь, И бури — вестницы покоя. Пока ты жив, — один закон Младенцу, мудрецу и деве. Зачем же, смертный, ты смущен Преступным сном о божьем гневе? Лето 1902
«Пробивалась певучим потоком…»
Пробивалась певучим потоком, Уходила в немую лазурь, Исчезала в просторе глубоком Отдаленным мечтанием бурь. Мы, забыты в стране одичалой, Жили бедные, чуждые слез, Трепетали, молились на скалы, Не видали сгорающих роз. Вдруг примчалась на север угрюмый, В небывалой предстала красе, Назвала себя смертною думой, Солнце, месяц и звезды в косе. Отошли облака и тревоги, Всё житейское — в сладостной мгле, Побежали святые дороги, Словно небо вернулось к земле. И на нашей земле одичалой Мы постигли сгорания роз. Злые думы и гордые скалы — Всё растаяло в пламени слез. 1 июля 1902
На смерть деда (1 июля 1902 г.)
Мы вместе ждали смерти или сна. Томительные проходили миги. Вдруг ветерком пахнуло от окна, Зашевелился лист Священной Книги. Там старец шел — уже, как лунь, седой — Походкой бодрою, с веселыми глазами, Смеялся нам, и всё манил рукой, И уходил знакомыми шагами. И вдруг мы все, кто был — и стар и млад, — Узнали в нем того, кто перед нами, И, обернувшись с трепетом назад, Застали прах с закрытыми глазами… Но было сладко душу уследить И в отходящей увидать веселье. Пришел наш час — запомнить и любить, И праздновать иное новоселье. С. Шахматово
«Не бойся умереть в пути…»
Не бойся умереть в пути. Не бойся ни вражды, ни дружбы. Внимай словам церковной службы, Чтоб грани страха перейти. Она сама к тебе сойдет. Уже не будешь в рабстве тленном Манить смеющийся восход В обличьи бедном и смиренном. Она и ты — один закон, Одно веленье Высшей Воли. Ты не навеки обречен Отчаянной и смертной боли. 5 июля 1902
«Я, отрок, зажигаю свечи…»
Имеющий невесту есть жених; а друг жениха, стоящий и внимающий ему, радостью радуется, слыша голос жениха.
От Иоанна, III, 29 Я, отрок, зажигаю свечи, Огонь кадильный берегу. Она без мысли и без речи На том смеется берегу. Люблю вечернее моленье У белой церкви над рекой, Передзакатное селенье И сумрак мутно-голубой. Покорный ласковому взгляду, Любуюсь тайной красоты, И за церковную ограду Бросаю белые цветы. Падет туманная завеса. Жених сойдет из алтаря. И от вершин зубчатых леса Забрежжит брачная заря. 7 июля 1902
«Говорили короткие речи…»
Говорили короткие речи, К ночи ждали странных вестей. Никто не вышел навстречу. Я стоял один у дверей. Подходили многие к дому, Крича и плача навзрыд. Все были мне незнакомы, И меня не трогал их вид. Все ждали какой-то вести. Из отрывков слов я узнал Сумасшедший бред о невесте, О том, что кто-то бежал. И, всходя на холмик за садом, Все смотрели в синюю даль. И каждый притворным взглядом Показать старался печаль. Я один не ушел от двери И не смел войти и спросить. Было сладко знать о потере, Но смешно о ней говорить. Так стоял один — без тревоги. Смотрел на горы вдали. А там — на крутой дороге — Уж клубилось в красной пыли. 15 июля 1902
«Сбежал с горы и замер в чаще…»
Сбежал с горы и замер в чаще. Кругом мелькают фонари… Как бьется сердце — злей и чаще! Меня проищут до зари. Огонь болотный им неведом. Мои глаза — глаза совы. Пускай бегут за мною следом Среди запутанной травы. Мое болото их затянет, Сомкнется мутное кольцо, И, опрокинувшись, заглянет Мой белый призрак им в лицо. 21 июля 1902
«Я и молод, и свеж, и влюблен…»
Я и молод, и свеж, и влюблен, Я в тревоге, в тоске и в мольбе, Зеленею, таинственный клен, Неизменно склоненный к тебе. Теплый ветер пройдет по листам Задрожат от молитвы стволы, На лице, обращенном к звездам, Ароматные слезы хвалы. Ты придешь под широкий шатер В эти бледные сонные дни Заглядеться на милый убор, Размечтаться в зеленой тени. Ты одна, влюблена и со мной, Нашепчу я таинственный сон. И до ночи — с тоскою, с тобой, Я с тобой, зеленеющий клен. 31 июля 1902
«Ужасен холод вечеров…»
Ужасен холод вечеров, Их ветер, бьющийся в тревоге, Несуществующих шагов Тревожный шорох на дороге Холодная черта зари — Как память близкою недуга И верный знак, что мы внутри Неразмыкаемого круга. Июль 1902
«За темной далью городской…»
За темной далью городской Терялся белый лед. Я подружился с темнотой, Замедлил быстрый ход. Ревело с черной высоты И приносило снег. Навстречу мне из темноты Поднялся человек. Лицо скрывая от меня, Он быстро шел вперед Туда, где не было огня И где кончался лед. Он обернулся — встретил я Один горящий глаз. Потом сомкнулась полынья — Его огонь погас. Слилось морозное кольцо В спокойный струйный бег. Зарделось нежное лицо, Вздохнул холодный снег. И я не знал, когда и где Явился и исчез — Как опрокинулся в воде Лазурный сон небес. 4 августа 1902
«Свет в окошке шатался…»
Свет в окошке шатался, В полумраке — один — У подъезда шептался С темнотой арлекин. Был окутанный мглою Бело-красный наряд Наверху-за стеною — Шутовской маскарад Там лицо укрывали В разноцветную ложь. Но в руке узнавали Неизбежную дрожь. «Он» — мечом деревянным Начертал письмена. Восхищенная странным, Потуплялась «Она». Восхищенью не веря, С темнотою — один — У задумчивой двери Хохотал арлекин. 6 августа 1902
«Пытался сердцем отдохнуть я…»
Пытался сердцем отдохнуть я — Ужель не сбросить этих снов? Но кто-то ждал на перепутьи Моих последних, страшных слов… Он ждет еще. Редеют тени, Яснее, ближе сон конца. Он спрятал голову в колени И не покажет мне лица. Но в день последний, в час бездонный, Нарушив всяческий закон, Он встанет, призрак беззаконный, Зеркальной гладью отражен. И в этот час в пустые сени Войдет подобие лица, И будет в зеркале без тени Изображенье пришлеца. 27 августа 1902
«Золотистою долиной…»
Золотистою долиной Ты уходишь, нем и дик. Тает в небе журавлиный Удаляющийся крик. Замер, кажется, в зените Грустный голос, долгий звук. Бесконечно тянет нити Торжествующий паук. Сквозь прозрачные волокна Солнце, света не тая, Праздно бьет в слепые окна Опустелого жилья. За нарядные одежды Осень солнцу отдала Улетевшие надежды Вдохновенного тепла. 29 августа 1902
«Без Меня б твои сны улетали…»
Без Меня б твои сны улетали В безжеланно-туманную высь, Ты воспомни вечерние дали, В тихий терем, дитя, постучись. Я живу над зубчатой землею, Вечерею в Моем терему. Приходи, Я тебя успокою, Милый, милый, тебя обниму. Отошла Я в снега без возврата, Но, холодные вихри крутя, На черте огневого заката Начертала Я Имя, дитя… Август 1902
«Тебя я встречу где-то в мире…»
Тебя я встречу где-то в мире, За далью каменных дорог. На страшном, на последнем пире Для нас готовит встречу бог. Август 1902
VI. С.-Петербург. Осень — 7 ноября 1902 года
«Я вышел в ночь — узнать, понять…»
Я вышел в ночь — узнать, понять Далекий шорох, близкий ропот, Несуществующих принять, Поверить в мнимый конский топот. Дорога, под луной бела, Казалось, полнилась шагами. Там только чья-то тень брела И опустилась за холмами. И слушал я — и услыхал: Среди дрожащих лунных пятен Далеко, звонко конь скакал, И легкий посвист был понятен. Но здесь, и дальше — ровный звук, И сердце медленно боролось, О, как понять, откуда стук, Откуда будет слышен голос? И вот, слышнее звон копыт, И белый конь ко мне несется… И стало ясно, кто молчит И на пустом седле смеется. Я вышел в ночь — узнать, понять Далекий шорох, близкий ропот, Несуществующих принять, Поверить в мнимый конский топот. 6 сентября 1902 С.-Петербург
«Безрадостные всходят семена…»
Безрадостные всходят семена. Холодный ветер бьется в голых прутьях. В моей душе открылись письмена. Я их таю — в селеньях, на распутьях… И кра́дусь я, как тень, у лунных стен. Меняются, темнеют, глохнут стены. Мне сладостно от всяких перемен, Мне каждый день рождает перемены. О, как я жив, как бьет ключами кровь! Я здесь родной с подземными ключами! Мгновенья тайн! Ты, вечная любовь! Я понял вас! Я с вами! Я за вами! Растет, растет великая стена. Холодный ветер бьется в голых прутьях… Я вас открыл, святые письмена. Я вас храню с улыбкой на распутьях. 6 сентября 1902
«В городе колокол бился…»
В городе колокол бился, Поздние славя мечты Я отошел и молился Там, где провиделась Ты Слушая зов иноверца, Поздними днями дыша, Билось попрежнему сердце, Не изменялась душа. Всё отошло, изменило, Шепчет про душу мою… Ты лишь Одна сохранила Древнюю Тайну Свою. 15 сентября 1902
«Я просыпался и всходил…»
Я просыпался и всходил К окну на темные ступени. Морозный месяц серебрил Мои затихнувшие сени. Давно уж не было вестей, Но город приносил мне звуки, И каждый день я ждал гостей И слушал шорохи и стуки. И в полночь вздрагивал не раз, И, пробуждаемый шагами, Всходил к окну — и видел газ, Мерцавший в улицах цепями. Сегодня жду моих гостей И дрогну, и сжимаю руки. Давно мне не было вестей, Но были шорохи и стуки. 18 сентября 1902
Экклесиаст
Благословляя свет и тень И веселясь игрою лирной, Смотри туда — в хаос безмирный, Куда склоняется твой день. Цела серебряная цепь, Твои наполнены кувшины, Миндаль цветет на дне долины, И влажным зноем дышит степь. Идешь ты к дому на горах, Полдневным солнцем залитая, Идешь — повязка золотая В смолистых тонет волосах. Зачахли каперса цветы, И вот — кузнечик тяжелеет, И на дороге ужас веет, И помрачились высоты. Молоть устали жернова. Бегут испуганные стражи, И всех объемлет призрак вражий, И долу гнутся дерева. Всё диким страхом смятено. Столпились в кучу люди, звери. И тщетно замыкают двери Досель смотревшие в окно. 24 сентября 1902
«Она стройна и высока…»
Она стройна и высока, Всегда надменна и сурова. Я каждый день издалека Следил за ней, на всё готовый. Я знал часы, когда сойдет Она — и с нею отблеск шаткий. И, как злодей, за поворот Бежал за ней, играя в прятки. Мелькали желтые огни И электрические свечи. И он встречал ее в тени, А я следил и пел их встречи. Когда, внезапно смущены, Они предчувствовали что-то, Меня скрывали в глубины Слепые темные ворота. И я, невидимый для всех, Следил мужчины профиль грубый, Ее сребристо-черный мех И что-то шепчущие губы. 27 сентября 1902
«Был вечер поздний и багровый…»
Был вечер поздний и багровый, Звезда-предвестница взошла. Над бездной плакал голос новый — Младенца Дева родила. На голос тонкий и протяжный, Как долгий визг веретена, Пошли в смятеньи старец важный, И царь, и отрок, и жена. И было знаменье и чудо: В невозмутимой тишине Среди толпы возник Иуда В холодной маске, на коне. Владыки, полные заботы, Послали весть во все концы, И на губах Искариота Улыбку видели гонцы. 19 апреля — 28 сентября 1902
Старик
А.С.Ф.
Под старость лет, забыв святое, Сухим вниманьем я живу. Когда-то — там — нас было двое, Но то во сне — не наяву. Смотрю на бледный цвет осенний, О чем-то память шепчет мне… Но разве можно верить тени, Мелькнувшей в юношеском сне? Всё это было, или мнилось? В часы забвенья старых ран Мне иногда подолгу снилась Мечта, ушедшая в туман. Но глупым сказкам я не верю, Больной, под игом седины. Пускай другой отыщет двери, Какие мне не суждены. 29 сентября 1902
«При жолтом свете веселились…»
При жолтом свете веселились, Всю ночь у стен сжимался круг, Ряды танцующих двоились, И мнился неотступный друг. Желанье поднимало груди, На лицах отражался зной. Я проходил с мечтой о чуде, Томимый похотью чужой… Казалось, там, за дымкой пыли, В толпе скрываясь, кто-то жил, И очи странные следили, И голос пел и говорил… Сентябрь 1902
«О легендах, о сказках, о тайнах…»
О легендах, о сказках, о тайнах. Был один Всепобедный Христос. На пустынях, на думах случайных Начертался и вихри пронес. Мы терзались, стирались веками, Закаляли железом сердца, Утомленные, вновь вспоминали Непостижную тайну Отца. И пред ним распростертые долу Замираем на тонкой черте: Не понять Золотого Глагола Изнуренной железом мечте. Сентябрь 1902
«Он входил простой и скудный…»
Он входил простой и скудный, Не дыша, молчал и гас. Неотступный, изумрудный На него смеялся глаз. Или тайно изумленный На него смотрел в тиши. Он молчал, завороженный Сладкой близостью души. Но всегда, считая миги, Знал — изменится она. На страницах тайной книги Видел те же письмена. Странен был, простой и скудный Молчаливый нелюдим. И внимательный, и чудный Тайный глаз следил за ним. Сентябрь 1902
