Отчаяние

Сказав это, он довольно оскалился, словно прикидывал, как половчее прыгнуть, чтобы содрать с колдуна лицо.

— А ведь верно.

— А ведь верно, — повторил бес.

«Уж теперь я развернусь».

Майкл просиял.

Франция, XIII век

— Ваша дочь, мадам, — произнес посланец Деверо, отсалютовал, преклонил колено и подал знак сопровождавшему его ливрейному лакею.

Слуга, по-петушиному разодетый в зеленые и красные цвета хозяйского дома, ухмыльнулся, открыл шкатулку черного дерева и перевернул ее кверху дном.

На ковер, бежавший через большой зал замка Каоров, посыпались кусочки костей и пепел. Останки единственного ребенка Катрины летели вниз медленно, будто пылинки, освещенные последними лучами заката. Голубые искры — эссенция ведьминской крови — вспыхивали на солнце, словно крохотные сапфиры или слезы самой Богини.

На резном деревянном троне, одетая в строгое траурное платье, с забранными под вуаль волосами сидела сама Катрина. Ни один мускул не дрогнул на лице верховной жрицы ковена Каоров, хотя материнское сердце разрывалось от боли. Она уже знала, что Изабо сгорела заживо, но вид пепла не мог не потрясти ее. И все же королеве и дочери королей не пристало показывать свои чувства. Члены семьи гибли постоянно: кто в сражениях и Крестовых походах, кто от рук дуэлянтов и убийц. Смерть часто гостила в доме, где обычным делом считалось пожертвовать кем-то из родственников ради общей цели.

Огромный сводчатый зал украшали щиты, мечи, пики, копья и боевые топоры, выложенные геометрическими фигурами; эти символы суровых нравов не оставляли места для произведений искусства. Каждый день, каждая прожитая секунда были для Каоров победой. Если бы не постоянная бдительность Катрины, необузданные колдуны из рода Деверо перебили бы всех членов ее семьи, а потом, наслаждаясь победой, обратили бы свои грозные силы против остального мира магии.

В приоткрытое окно виднелись дымящиеся руины замка Деверо — исход тщательно продуманной интриги, которую сплела Катрина, желая сжечь врагов в их постелях. Изабо стала частью этого плана: она предала наследника ковена колдунов, Жана, за которого ее выдали несколькими месяцами ранее.

«До этого бы не дошло, если бы они поделились секретом Черного огня, — подумала жрица со злостью. Последние крупицы праха упали на ковер. — Сами меня вынудили, и должны это понимать. Теперь мне, без сомнения, стоит ждать возмездия, неизбежного и жестокого».

— Ты насмехаешься над моим горем и полагаешь при этом, что сможешь выйти отсюда живым. Что заставляет тебя так думать?

— Честь, — просто ответил посланник Деверо.

— Чья честь?

— Я въехал во двор замка, держа в руках флаг перемирия. Герцог Робер, ваш муж, приказал не чинить мне препятствий, дабы его возлюбленная дочь смогла вернуться домой.

— Понимаю, — совершенно спокойно сказала Катрина, спустилась с помоста, где стоял трон, и подошла к стене с арсеналом. — И как всякий Деверо, ты предположил, что верить следует мужчине. Вот только верховная жрица этого ковена — я.

В напряженном голосе гостя возникли нотки сомнения.

— Робер обещал, что меня не тронут.

Не говоря ни слова, Катрина схватила боевой топор, обернулась, быстро оценила расстояние и метнула орудие.

Лезвие рассекло лицо посланника надвое. Верхняя половина черепа отлетела назад точно так же, как совсем недавно со шкатулки, в которой лежал прах Изабо, соскочила крышка. Окровавленное тело рухнуло на роскошный серебристо-черный ковер.

— Madame la reine![2] — ахнул слуга, тот самый, что вначале с ухмылкой разглядывал пепел.

Ему достался огненный шар. На лакее вспыхнули волосы, и он завизжал. Крик не стихал так долго, что Катрине в конце концов стало скучно, и она с достоинством истинной королевы покинула зал.

— Теперь ее место займешь ты, — сказала Катрина девушке, упавшей ниц перед своей повелительницей.

Изабо погибла три дня назад. Здесь, в башне замка, в этой самой комнате, она молила мать пощадить Жана де Деверо, своего молодого мужа. Ее огромные темные, полные слез глаза отказывались видеть угрозу, предсказанную гаданием на внутренностях ягненка. Девушка просила о снисхождении для человека, который никогда не сделал бы того же ради юной жены.

Изабо все никак не могла забеременеть. Деверо, желая разорвать свою связь с Каорами, задумали убить ее прямо на брачном ложе. Главы двух семейств заключили негласный договор: молодая ведьма родит сына, который породнит дома, если — и не ранее чем — Деверо поделятся тайной Черного огня. Однако никто не спешил делать первый шаг. Время шло, Катрина теряла терпение, а над головой ее дочери сгущались тучи. Наконец жрица не выдержала: осадила замок колдунов и тем подтолкнула их к ответным действиям.

— Я знала, что это опасно, — сказала она, выходя из задумчивости, — что, скорее всего, потеряю свою наследницу. Теперь ее место займешь ты.

Девушку звали Жаннета. Катрина решила, что это подходящее имя: наверняка именно такое выбрали бы Изабо и принц Деверо, родись у них дочь. Жаннета была внебрачным ребенком первого супруга жрицы, Луи, причем далеко не единственным, однако именно ей по мужской линии досталось больше колдовской силы, чем остальным. Могущественная магия пришла в род Каор давным-давно вместе с одной ведьмой, и с тех пор эти способности ярче проявлялись у дочерей, чем у сыновей. У Деверо все было наоборот: из поколения в поколение колдовство переходило от отца к сыну.

Жаннета внешне очень напоминала своего родителя: те же золотистые волосы и светло-серые глаза. Изящная и миниатюрная, еще совсем ребенок в свои четырнадцать, она испуганно дрожала у ног королевы и молила шепотом:

— Je vous en prie, madame[3]. Я вам не подойду.

— Боишься. Так и должно быть, — задумчиво проговорила Катрина. — Твои лунные силы пока совсем невелики, а у нас слишком мало времени, чтобы как следует подготовить тебя к новой роли.

«Заняться этой девочкой все же следовало бы раньше. Меня ослепила излишняя самоуверенность. Я чудовищно ошибалась, думая, что смогу защитить Изабо. Теперь от нее остался лишь пепел. Она мертва, Жан тоже. Двум домам придется начинать все заново».

Жрица, зашуршав юбками, подошла к своему личному алтарю, на котором горели свечи и тлели травы. Голуби в клетке прижались друг к другу, словно предчувствуя свою судьбу. Золотая статуя Лунной госпожи — юной, трепетной и прекрасной — протянула вперед руки, чтобы принять дары: спелую пшеницу, вино и сердце оленя.

С головы изваяния Пандиона внимательно наблюдала за церемонией; потом птица взъерошила перья, зазвенела колокольчиками на лапах, взмахнула крыльями и слетела к хозяйке, чтобы поглядеть, как та будет творить магию.

Катрина взяла одного из голубей и пронзила ему сердце атамом, ритуальным кинжалом, зажатым в левой руке. Кровь с ладоней жрицы полилась на голову Жаннеты. Та ахнула, но ничего не сказала.

Так повторилось дважды. Затем ведьма благословила вино и протянула кубок девушке, чтобы укрепить ее силы настоем пахучих трав. Вскоре тело Жаннеты обмякло, взгляд потух, а Катрина стала читать над ней заклинания. Она колдовала несколько часов кряду, надеясь, что эта юная неопытная девочка будет достойна мантии верховной жрицы ковена Каоров.

Так началась подготовка новой наследницы.

Молодую ведьму не выпускали из башенного покоя: она была слишком слаба и не устояла бы перед магией Деверо, которые, без сомнения, затевали месть. Шпионы доложили жрице, что место Жана занял некий Поль — юноша сильный и отважный, но далеко не ровня своему предшественнику.

Прошло почти шесть лун. Жаннета, сидя взаперти, начала терять рассудок: она стала рассказывать, как ей является неупокоенный дух Изабо. Новость о том, что дочь не совсем покинула этот мир, обрадовала Катрину: возможно, еще оставалась надежда оживить наследницу или вселить ее душу в хрупкое тело пленницы. И пусть Душа Жаннеты при этом даже погибнет: девочку-бастарда, которая ничем не тронула сердце своей хозяйки, было совсем не жаль.

Часами напролет королева замка читала заклинания, гадала на рунах, приносила немыслимые жертвы, впадала в ярость и молила Богиню — лишь бы получить возможность поговорить с дочерью. Все тщетно. Наконец, оскорбленная своей неудачей и успехом неопытной девчонки, она поднялась в запертую башню.

— Что не дает покоя моей дочери?

— Не знаю, — жалобно ответила Жаннета. — Она лишь видится мне, но я чувствую, что нет ей счастья.

— Нет чего? Счастья?

Катрине было чуждо это понятие.

«До чего пустое и несерьезное слово. Им утешаются только бедняки да неудачники. С его помощью короли и епископы держат в узде своих крестьян и рабов».

— Нет ей счастья, — повторила девушка и добавила шепотом: — И мне тоже нет. Приемная матушка, отпустите из комнаты!

— Ты не готова.

— Готова! Умоляю! Готова! — Жаннета бросилась на колени, обхватив ноги Катрины. — Я здесь с ума схожу!

Жрица положила руку девушке на макушку и с силой откинула ее голову назад.

— Терпение. Уже скоро. Скоро ты обретешь крылья и станешь летать вместе с Пандионой. — Она улыбнулась птице, та прокричала в ответ.

Юная ведьма не дождалась своего часа. Четыре месяца спустя Катрине доложили, что пленница подкупила слугу и вот уже три полнолуния подряд убегает в лес общаться с духами: часами напролет танцует голой, а потом незаметно проскальзывает в свою комнату.

Ярость ведьмы могла сравниться лишь с ее тревогой в тот день, когда в замок с привычным визитом явился епископ из Тулузы и, пребывая в большом волнении, попросил о встрече, дабы поговорить «о различных пренеприятнейших обвинениях в адрес вашего двора».

Дорога из города в соседнюю виноградную долину проходила через владения Каоров. Похоже, какие-то путники, заночевав в лесу, увидели, как Жаннета танцует во славу Богини, и сообщили об этом своему священнику. Поползли слухи. В городе, как в старые времена, Каоров снова стали называть ведьмами.

Часть священников знала правду о Каорах и Деверо, часть — нет. Каждому поколению французских ведьм и колдунов приходилось улаживать отношения с церковью любыми возможными средствами. Катрине достался отчаянно добродетельный христианин, который всем сердцем поддерживал полыхавшие в Европе очистительные костры.

— Не сомневаюсь, что вы, мадам, понимаете мое беспокойство, — говорил ей епископ во время прогулки по великолепному розарию, в земле которого покоился прах Изабо, а прямо на ее останках росла лилия, символ дома Каоров. — Ведь эта мерзость нашла укрытие в вашем доме. Вы пригрели змею на своей собственной, с позволения сказать, груди. — Он покраснел.

— С позволения сказать, бастард моего мужа — это моя забота.

Пожилой священник предостерегающе поднял палец.

— Душа всякого христианина есть забота церкви Божьей, дочь моя.

В итоге Катрина уступила, хотя страшно разозлилась. Она лично обвинила Жаннету в ведовстве, заявив, что видела, как та летает на метле. Когда епископская охрана вытаскивала визжащую девушку из башни, здесь уже и в помине не было ничего, что могло бы навести на мысль о колдовстве: на стене полупустой комнаты висело распятие, рядом стояла фигурка Мадонны. Из замка к тому времени исчезли и личный алтарь жрицы, и все кровавые пятна, оставшиеся после многочисленных жертвоприношений.

Пандиона тоже пропала. Она объявилась лишь в день, когда Жаннету вывели во двор Тулузского собора и привязали к столбу. Птица кружила в дымных потоках горячего воздуха, глядя, как надежды Катрины снова превращаются в пепел.

3

МЕРТВАЯ ЛУНА

Веселиться повод есть —

Враг отведал нашу месть.

Смерть повсюду разнесло

Соколиное крыло.

Стон врага для нас услада,

Смерть врага для нас награда.

Злобный сокол когти точит,

Бедствия врагам пророчит.

ЖЕРО

Остров Авалон

— А ты еще поживешь, mon frere sorcier[4], — неизвестно откуда прозвучал голос.

Жеро попробовал открыть глаза, но не смог: мешала тугая повязка. Пошевелиться тоже не получилось; двигается тело или вообще не отвечает приказам, нельзя было понять из-за страшной боли. Агонизировало все его существо.

Майкл, отец юноши, когда-то любил дискутировать с одним своим другом-колдуном на тему вечных мук, придерживаясь распространенной точки зрения, согласно которой жертва через некоторое время перестает чувствовать пытки. Любое ощущение, будь то блаженный экстаз или страшное жжение, которое сейчас мучило Жеро, через некоторое время теряет смысл, так как тело перестает на него реагировать.

Он чудовищно ошибался.

«Боль живет только в сознании. Но мой мозг давно сгорел. Я уничтожен полностью, весь до последней частицы».

«Холли, — в отчаянии звал Жеро, — спаси меня. В твоих силах прекратить эти муки».

Он мечтал о ней даже в бреду. Закованный в кандалы пленник служил наживкой. Жеро и раньше упрашивал девушку держаться подальше, а сейчас тем более не стоило отказываться от своих слов: Деверо собирались убить ее.

«У Холли больше шансов выжить, если Илай погиб. Конечно, Фантазм вынес его из пламени, но все же молю Бога, чтобы Черный огонь убил его… быстрее, чем убивает меня. Он — плохой человек, но он — мой брат. А я никому не пожелаю такой боли».

— Ты еще поживешь, — снова раздалось над ухом.

Этот голос, бессмертная часть души Жеро, был ему знаком: он принадлежал Жану, наследнику дома Деверо в те времена, когда Каоры сожгли замок колдунов со всеми обитателями.

— Я тоже не умер. — Шепот раздавался прямо в голове. — Все думали, что огонь уничтожил меня, но нет: я тайно скрылся вместе с небольшой группой последователей и не давал о себе знать. Наследники продолжили мой колдовской род сначала во Франции, потом в Англии, затем в Монреале и, наконец, на Диком Западе. Выживешь и ты, чтобы уничтожить мою любовь. Ты убьешь Изабо. Упокоится она — через отмщение упокоюсь и я.

— Ты будешь жить, — произнес те же слова уже другой голос, на этот раз настоящий, — и поможешь своему отцу свергнуть моего.

«Джеймс! Наследник ковена Муров, сын сэра Уильяма, главы Верховного ковена. У нашей семьи тайный альянс с Джеймсом».

Впрочем, так было до того, как Жеро сгорел в Черном огне. Чтобы вернуть сыну жизнь, Майкл отдал его в услужение сэру Уильяму. Едва сделка совершилась, глава Верховного ковена обернулся отвратительным демоном.

«Неужели он дьявол? Неужели отец спас меня, договорившись с самим Сатаной?»

Боль внезапно ослабла, и Жеро облегченно вздохнул.

— Неприятная штука этот Черный огонь, — сказал Джеймс. — Вот поэтому мы и хотим узнать его секрет. Тогда Верховный ковен наконец разделается с тупыми ведьмами из Материнского ковена.

Вот так неожиданность: Жеро нисколько не сомневался, что тайну Черного огня отец уже отдал. Сэр Уильям не оставил бы его с таким козырем на руках.

— Не забывай — я читаю твои мысли, — протянул Джеймс и сообщил новость еще более удивительную: — Только вышла промашка. Майкл больше не может вызывать Черный огонь, и мы не знаем почему. Мое мнение такое: для заклинания нужны трое Деверо — он, ты и Илай. Колдовство без тебя не срабатывает. Отец думает, что я ошибаюсь и все дело в этой стерве Холли, которая нейтрализует магию и поэтому должна умереть. Ну а ты, Жеро? Ты убьешь ее, если я прикажу? Ведь мы либо союзники, либо враги. Когда тебе станет лучше, вы трое создадите для меня Черный огонь.

«Илай жив, — подумал Жеро с радостью и одновременно с досадой. — Мне, оказывается, не все равно, что с ним. Вот они — кровные узы. А уж если кровь колдовская…»

— Сядь, — скомандовал Джеймс.

Тело пленника задрожало от прилива магической энергии. Обожженная плоть начала срастаться, спекшиеся вены раскрылись, с легких и сердца исчезли рубцы, дыхание стало свободнее. Вместе с воздухом Жеро втягивал мерцающий свет, который протекал по нему от макушки до пят и выходил наружу с каждым выдохом. Словно от наркоза закружилась голова, боль исчезла почти полностью.

«Почти, но не совсем».

Он увидел, что сидит в кресле-каталке над морем на вершине скалы, а вокруг, завиваясь в воронки, волнами плещет магическая энергия и зелеными искрами танцует на коже. На отвратительной черной иссохшей коже.

Жеро с ужасом разглядывал свои руки, безвольно лежавшие на коленях: из горелых обрубков сквозь обугленную плоть наружу торчали кости. Ведьма, которую сожгли на костре, выглядела бы лучше.

«Я — чудовище, совсем как сэр Уильям. Возможно, такие же шрамы от Черного огня когда-то давно оставил на нем мой отец».

Он заплакал от горя, ярости и страшного унижения.

«Нельзя, чтобы Холли увидела меня таким. Ей будет гадко до тошноты. Я этого не вынесу».

— Теперь ты начинаешь понимать, на что способны Каоры, — произнес в голове Жеро голос Жана де Деверо. — Eh, bien[5], со мной было то же самое после предательства жены. Вот почему я и люблю, и ненавижу ее. Вот почему тебе придется убить главную ведьму, Холли Катерс. Изабо способна овладеть ею, а она уже предала нас с тобой. Умереть должны обе — одна внутри другой.

— Нет, — прохрипел Жеро. Он забыл, когда в последний раз произносил что-то вслух. — Холли не предавала меня.

— Еще как предавала. La femme[6] Холли знала, что вместе Деверо и Каоры — pardon, on dit[7] Катерсы — неуязвимы для Черного огня, который твоя семья вызвала на прошлый Белтайн. Касаясь друг друга, вы при желании могли бы хоть месяц спокойно простоять в пламени. Но она оставила тебя гореть, разве нет? Оставила, mon ami[8], как и меня Изабо, хотя прекрасно понимала, на какие страдания обрекает.

— Ее вытащили сестры! Это они так решили!