Высщей категории трудности

Ничего не скажешь — корректен и решителен. Я заметил, что, разговаривая с каким — либо человеком, Воронов всегда обращается к нему по имени и отчеству. А в общем, он прав — ребята найдутся. Переломали лыжи — вот и плетутся. Хотя завтра уже четырнадцатое. Третий день поисков… Что же с ними все — таки случилось?

Засыпая, я услышал, как на улице ветер подвывает в проводах. Значит, циклон долго ждать себя не заставит…

6

Дверь купе открылась так тихо, что я не сразу сообразил, почему передо мной стоит проводница.

— Я спрашиваю — вам нужна постель?

— Постель? Да, конечно.

Я вышел в коридор. Несмотря на полночь, лампы в коридоре не горят. Да в этом нет никакой необходимости, — здесь, возле Полярного круга, белые ночи все лето напролет. Зато зимой дни такие короткие… Сколько километров они могли проходить на лыжах в день? По целине, с тяжелыми рюкзаками… Воронов уверял, что не меньше двадцати пяти. Если они шли в день пять часов, а это максимум светлого времени в январе, то они должны были проходить пять километров в час. А снег в этих краях выпадал до двух метров… И им приходилось делать привалы.

Я расплатился за постель и вернулся в купе. Дневники проводница переложила на столик. Сверху оказалась тетрадь в коричневом переплете — дневник Васениной. Да, я не ошибся. Строчки торопливые, наползают друг на друга, вместо окончаний — кривые оборванные линии…

«26 января 1962 г.

Я опять еду в поход. Милые ребята, мне предстоит целые две недели спать с вами в одной палатке, есть из одного котелка… Сколько мы споем песен у костра!

Вагон качает, по стеклам бегут зыбкие тени, а колеса на стыках напевают однообразную бесконечную песню.

Под стук колес хорошо мечтать и придумывать волшебные замки. Из льда и инея, из детских грез и андерсеновских сказок. В прошлом году, тоже в январе, я видела на небе удивительный пожар. До этого я даже не могла представить, что солнце способно так раскрасить серенькое небо. Когда — то меня поразила картина Айвазовского «Среди волн». Вздыбленное море, кусок нависшего неба и тонкий луч, прорвавшийся сквозь тучи. Я никогда не видела живого моря, я знала его только по картинам Айвазовского. А в прошлую зиму на Молебном Камне я увидела море — великолепное, яркое — на обыкновенном уральском небе. Это продолжалось всего лишь несколько секунд, когда солнце выглянуло из — за нижней кромки туч. И все преобразилось: на далекий Северный Урал ненароком заглянуло южное море. Над городом таких чудес не бывает.

Я люблю слушать перестук колес. Большинство людей в дороге спят. А я вспоминаю и мечтаю.

Иногда вдруг вспомнится, как на Тургояке удирал от града, крупного, с голубиное яйцо, Саша Южин, и хочется смеяться, и я зажимаю рот ладонями, чтобы не расхохотаться вслух. Саша бежал, прикрыв макушку руками, а на его лице был неописуемый ужас.

Однажды я забралась на крышу семиэтажного дома, и у меня закружилась голова. Ноги ослабли, к горлу подкатила тошнота, и я села. А в горах, на тысячеметровых вершинах, я чувствую за спиной крылья и страшно завидую птицам. Я закрываю глаза, поднимаюсь над вершиной — все внизу, все маленькое, все сливается в волшебный хоровод. Почему я не пошла в аэроклуб?

А колеса все стучат, стучат на стыках, напевая про длинный путь. Мы уже в пути четырнадцать часов. Всего четырнадцать, а так далеко дом, институт и город! Дома тепло, можно с ногами забраться на диван, включить торшер и читать: «Здесь легким образам и думам я отдаю свои стихи…» А Люська говорит: «Вознесение Васениной». Я знаю, она необыкновенно добра, перед каждым походом вяжет парням шерстяные носки, латает штормовки. Но ворчит и ругается при всем этом — боже упаси!

Почему мне не сидится дома? Мама моя — шумная, толстая, настоящая «тяжелая артиллерия» — перед каждым походом смолкает, тычется из угла в угол и в сотый раз переспрашивает: «А когда у тебя этот самый, контрольный срок?» И я ей в сотый раз объясняю, что такое контрольный срок, почему мы должны вернуться тютелька в тютельку, день в день, час в час и, наконец, беру красный карандаш, лист бумаги и крупно пишу: «Мамочка! Жди меня, и я вернусь!» И ставлю дату контрольного срока. Мама вешает лист на кухне и качает головой: «Дурочка ты у меня. Вышла бы замуж, ходила бы с мужем в театр, филармонию…» Тут я обыкновенно не выдерживаю и ору что есть мочи: «Молоко сбежало!»

Уже полночь. Вагон качает. Вправо, влево. Ребята благородно уступили нам с Люськой нижние полки. Я прекрасно устроилась на одеялах и куртке. Можно даже писать. Правда, буквы лезут друг на дружку, в моем «будуаре» полумрак, но все равно после суматошного дня я одна. Когда я пишу дневник, я одна. Дома я никогда не пишу дневник. Дома все кажется таким обычным, что стыдно писать об этом, А в походе с первого же дня столько новых впечатлении, что руки сами тянутся к бумаге.

А ведь я совершенно случайно стала туристкой.

Однажды Люська затащила меня в свою турсекцию. Там она меня познакомила с парнем, который, по ее словам, был «просто мечта». В прошлом году, летом она ездила с ним» куда — то на Северный Урал. «Просто мечта» оказался круглолицым блондином весьма обыкновенной наружности: прическа под «бокс», а глаза спокойные, безмятежные. Когда Люська предложила взять меня на Дрему, он посмотрел на меня откровенно изучающим взглядом. Это и был Глеб.

— Ну что ж, попробуем, — согласился Глеб, и любопытство в его глазах на секунду сменилось доброй усмешечкой. Потом я убедилась, что он усмехается по любому поводу, его так и прозвали «Глеб — усмехами», но тогда я сразу разозлилась. И если бы Люська не была такой упрямой, не пошла бы ни на какую Дрему. Сколько мне слез стоило приобщение к туризму!

Я хорошо запомнила этот день — день туристского крещения. Было воскресенье — первое воскресенье декабря. До Дремы мы добрались электричкой. Там были склоны, на которых Глеб решил отрабатывать спуски и падения, но об этом я узнала потом, Люська меня уверяла, что покатаемся, разведем костер, попоем…

…Помню, Глеб машет снизу от озера рукой, я отталкиваюсь, и начинаю скользить между деревьев. Повороты резкие и крутые, меня забрасывает, я нелепо машу руками, отчаянно мешает рюкзак, какой — то угловатый и тяжелый.

«Падай!» — кричит Глеб. И я падаю. Но падаю, видимо, плохо, потому что одна лыжа удирает от меня, левая рука оказывается почему — то вывернутой за спину, снег набивается за шиворот, и в довершение всего рюкзак давит на меня так, что я уже без чужой помощи подняться не могу. Меня поднимают, отряхивают от снега, иронически интересуются самочувствием и возвращают лыжу. Затем предлагают повторить спуск.

— Вы падаете, — объясняет Глеб, — бессознательно, зажмурив глаза. А падать надо с расчетом, сжавшись в комок, чтобы мышцы были напряжены. Пока вы не умеете падать. Повторите, пожалуйста!

Так я узнала, что туризм начинается с падений. Я бы не сказала, что это открытие меня обрадовало. Падать с открытыми глазами и, сжавшись в комок, я научилась гораздо позже, в походах. Этому искусству научила необходимость, а тогда на Дреме я, услышав команду «Падай!», а часто и без команды, валилась туда, куда тянул меня мой рюкзак.

— Кто у вас командует? — кричала Люська. — Ты или рюк? Приседай ниже!

Я вся вымокла от снега, от усердия, я ненавидела уже и этот петляющий спуск в озеро, и Люську, откровенно хохотавшую над моей неуклюжестью, и туризм, но больше всего я ненавидела рюкзак. Я была уверена, что без рюкзака я бы смогла упасть где надо и как надо и спокойно спуститься с этого проклятого склона. Ведь я же неплохо хожу на лыжах. Все дело в том, что раньше я никогда не спускалась с горок с рюкзаком, да еще с таким тяжелым и неудобным.

На десятом или двенадцатом спуске я не сумела вовремя сделать поворот и налетела на сосну. Хорошо хоть скорость была небольшой. Я ударилась о сосну плечом, раздался треск, какой — то лязг, и я зарылась в снег.

Это был предел. Протерев глаза, я увидела, что мой рюкзак распоролся и из него вывалились старые утюги и гантели. Четыре утюга и две пары гантелей, кое — как обернутых в какие — то тряпки. Старые утюги вместо банок с консервами! Это же издевательство! И я заревела. Я все могла вынести: и глупые команды «Падай!», и улюлюканье Люски, но ржавые утюги…

— Неленька! Что с тобой? Ты ушиблась? — лепетала растерявшаяся Люська, а я не могла никак успокоиться, хотя понимала, что слезы — просто позор.

— Утюги — и. Я думала, консервы… Лучше бы я промолчала.

Когда унялся смех, Люська совершенно серьезно объяснила мне, что «утюжного испытания» не избегает ни один новичок.

Ну, нет! Обойдусь и без туризма. Я молча повернулась и пошла на станцию.

Километра через полтора я услышала за своей спиной шуршание лыж. А через несколько секунд Глеб обогнал меня и встал поперек лыжни.

— Уйдите с дороги!

— Вы напрасно ушли. Если вы сейчас не отработаете спуски, вам в походе придется туго. И мы с вами намучаемся, и вы…

— С чего вы взяли, что я с вами собираюсь в поход?

— Возвращайтесь. Вы должны научиться падать.

— Уйдите с лыжни.

— А что касается утюгов, так сами посудите: могли ли мы доверить вам консервные банки? Ведь вы бы их перебили при первом же падении. Разве неправда?

Вот нахал!

— Уйдите с дороги.

— Возвращайтесь. Глеб вдруг сказал:

— Вы знаете, когда я в детстве здорово обижался на кого — нибудь, я забирался в угол и молчал. А мама находила меня и говорила: «Глебка, у соседки петух лопнул. Дулся, дулся и лопнул. Дай — ка я посмотрю на твой живот».

Сказано это было с такой милой усмешечкой, что я не выдержала и засмеялась.

Мы вернулись на Дрему, и Глеб как ни в чем не бывало вручил мне «утюжный» рюкзак и начал командовать: «Падай! Поворот, падай!»

А маме Глеб понравился сразу. Когда он пришел к нам впервые, мама взглянула на него пристально и сказал певучим голоском:

— Ну, ну, наслушалась о вас. Очень рада познакомиться с таким человеком.

Мама не уточнила, с каким именно человеком, а Глеб все равно залился краской.

Но лучше бы я его не приглашала в гости. Глеб в нашей квартире был все равно что троллейбус. Он всюду куда — то не влезал, всем мешал, хотя было нас трое; мама, я да Глеб. И мне было досадно видеть, какой он бестолковый, громоздкий, неуклюжий…»

7

В ту первую ночь в Кожаре я заснул и быстро проснулся от холода. Высунул нос из — под одеяла и увидел снежинки. Снежинки в лунном, а может, и в электрическом свете роились и мягко оседали на стол. Форточка грустно поскрипывала на ветру, пропуская в комнату снег и мороз. Бывают на грани сна и пробуждения такие моменты, когда особенно остро осознаешь человеческую беспомощность. Мне, лежащему под теплым одеялом и в теплой комнате, холодно только от того, что открылась форточка. А каково бродягам — туристам, спящим почти на снегу под защитой тонкого полотнища палатки? А у тех, пропавших, есть ли у них в эту ночь надежда и силы попасть под крышу, к людям?… Я встал, попытался захлопнуть форточку. Но оказалось, что сломан шарнир. Все же кое — как я пристроил ее к раме.

— Бесполезная затея, — пробормотал чей — то сонный голос за спиной. — Все равно отскочит. Укройтесь лучше пальто.

Уснуть больше не удалось. Уже в семь мы все — пилоты, туристы, члены штаба — завтракали в сумрачной столовой на площади. Потом ехали на автобусе. До аэродрома километра три. Автобус забрасывало, заносило, мотор то скрежетал, то облегченно рыдал.

— Ну и морозище, — со злостью сказал один из пилотов. Кажется, его фамилия Проданин. У него скуластое лицо и почти сросшиеся на переносице брови. — Хорошо, хоть ветер пока небольшой. Но все равно технари провозятся с двигателями час — два.

Проданин — командир вертолета «24». Он первым рейсом после воздушной разведки должен доставить на Тур — Чакыр группу Балезина. А вчера он высадил в верховьях Точи отряд Васюкова. Этот отряд самый большой: пятнадцать человек. С ними радист из геологического отряда — Жора Голышкин. Полковник Кротов любезно познакомил меня с текстом радиограммы, принятой в шесть вечера. «Кожар, Кротову. Идем по Точе. В устье Барымки встретились с группой манси, пришедших на оленях из Канно — пауля. Идем дальше вместе. Васюков. Передал радист Голышкин».

— Васюков с манси, по нашим предположениям, должен пересечь маршрут пропавшей группы, — объяснил бывший тут же Воронов. — Странно только, что они до сих пор не обнаружили следы. Видимо, выпало много снега.

Я уже немного разбирался в географии. Тот листок, на котором Воронов рисовал всевозможные варианты маршрута пропавшей группы, в конце концов, оказался у меня. Из этой схемы я понял, что Васюков, встретившись с проводниками — манси, должен круто повернуть на север, перпендикулярно предполагаемому маршруту пропавших туристов. Сейчас Васюков со своим отрядом находился почти в центре пунктирного овала. Этот овал — район поисков — Кротов упорно называет Бельгией. Неужели Бельгия так мала? Или, вернее, так велик район поисков?

— Васюков должен обязательно найти их следы в долине Точи, — не то говорил мне, не то рассуждал сам с собой Воронов. — Другого пути к Тур — Чакыру у них не было…

Воронов закашлялся.

— Простудился, — виновато сказал он, повернув голову ко мне. — Вот, думаю, правильно ли мы вчера решили высаживать балезинцев на Тур — Чакыре? Может быть, их прямо на Рауп? Если бы хоть один отряд зацепился за их след…

На аэродром приехали до рассвета. Сидели в пилотской и ждали вылетов. Проданин подтвердил, что раньше чем через два часа запустить двигатели не удастся. Турченко снова собрал совет.

Турченко я и раньше встречал, еще до Кожара. И Есегда он на меня производил впечатление несокрушимой силы: кряжистый, с широким, словно из дерева вырубленным, лицом. И тут, в штабе, его внушительная фигура была очень заметна. Хотя он главным образом слушал. Сидел, слушал, переводя тяжелый взгляд с одного на другого. Только когда надо было решить вопрос со снабжением или, как сейчас, собрать совет, он подавал свой авторитетный голос.

Кто — то сообщил, что в верховьях Соронги есть охотничья избушка. На притоке Мяпин — Ия. Но Воронов, сверившись с картой, сказал, что приток настолько в Стороне от маршрута пропавшей группы, что нет никакого смысла эту избушку искать. И тут вдруг Турченко весомо заявил:

— Я думаю, что нельзя пренебрегать ни малейшим шансом. Даже этой избушкой.

Воронов спокойно возразил ему, что обыскать весь Приполярный Урал мы не в силах. «Это будет уже не Бельгия, а вся Франция», — пробурчал Кротов. Полковник был явно на стороне Воронова. И сразу разгорелся спор вокруг главного: где искать и как искать?

Мнения разделились. По записям в моем блокноте это выглядело так:

Воронов: Пересечь радиальными выходами в нескольких местах маршрут пропавшей группы (предполагаемый), найти их следы и идти по ним.

Лисовский (командир спасательного отряда): После восхождения на Тур — Чакыр, если они на него поднимались, они могли пойти западным склоном на Сам — Чир. Эта малоисследованная вершина могла входить в один из вариантов маршрута. В этом случае они могли выйти на Покровское, без захода на Рауп. Надо обследовать Сам — Чир и высадить там отряд. Там очень глубокие каньоны, и они могли попасть под снежный обвал.

Воронов: Покровское в их маршруте я не помню. Это очень уж в стороне…

Кротов: Главное — воздушная разведка. Надо попросить из военного округа эскадрилью легких самолетов. Одними гражданскими мы не обойдемся. Только авиация может в короткий срок обшарить территорию в пять тысяч квадратных километров. А высаживать спасательные отряды где попало — значит рисковать потерять в горах еще одну группу.

Виннер: Я думаю, что несчастье с ними случилось на обратном пути, после штурма Раупа. Чаще всего неприятности случаются в конце похода. Устают, забывают о бдительности… Я предлагаю вести поиски на встречном маршруте, от Бинсая к Раупу.

Конечно, несчастье с ними могло случиться и на самом Paупe. Там есть какое — то незамерзающее озеро, з которое, как вчера рассказали местные жители, сорвались несколько лет назад две упряжки оленей с охотниками.

Турченко: Действительно, такой факт имел место. Мне об этом говорил секретарь горкома. Поэтому я считаю, нужно высадить одну группу на Payne, a вторую бросить на поиски избушки на Мяпин — Ие. Нельзя пренебрегать ни одним шансом, и нельзя терять ни одного часа.

Воронов: Мы располагаем четырьмя спасательными отрядами. Два из них уже в горах, ищут следы. Если следы обнаружатся между вершинами Тур — Чакыр и Сам — Чир, значит, туристов надо искать на Сам — Чире. Четвертый отряд под командованием Лисовского, я считаю, надо высадить поближе к Раупу. Если позволит погода. Еще один — два отряда надо бы высадить на главном хребте между Тур — Чакыром и Раупом.

Турченко: Кожарский горком партии обещал поддержку. Сколачивают отряд из местных жителей. Я считаю, его надо бросить на поиски избушки на… на этом самом притоке…

Мансийские названия не так — то просто запомнить с первого раза. Кротов еще попытался возразить, но его на полуслове прервала диспетчерская связь. Сначала громкоговоритель доложил погоду в районе Кожарского аэропорта, а потом вызвал на летное поле экипаж вертолета «24». Проданин встал из — за стола, натянул шлемофон, перчатки, кивнул второму пилоту и штурману. Оставшиеся молча провожали их взглядами до двери.

Проданин со спасателями вылетел на рассвете. Вылетел без предварительной воздушной разведки, не зная, что его ждет в Ловани. Правда, на пути из Ловани к Тур — Чакыру ему должен передать метеосводку с Главного хребта самолет АН–2. Если он сам доберется до Главного хребта…

Сразу же после ухода экипажа Проданина Кротов по карте — миллионке начал инструктировать летчиков и туристов, летевших наблюдателями.

— Барраж на высоте триста — четыреста метров вдоль хребта. Предупреждаю экипажи: никаких вольностей и самостоятельных поисков. Пока мы не засекли след пропавшей группы, отклоняться от сетки нельзя ни в коем случае. Иначе мы не будем иметь точного представления о районе поисков. Вчерашние полеты только запутали картину. Напоминаю: сигнальные знаки: три человека буквой «П» — поиски продолжаются. Буква «Т» — требуется медицинская помощь. Крест на снегу — группа найдена.

Я тоже летел наблюдателем. Летел в самолете штурмана авиаотряда Ермакова. Это было удобно: Ермаков должен был держать непрерывную связь с аэродромом и самолетами в воздухе. Значит, я буду в курсе всех дел.

Сначала летели над тайгой. Внизу под крыльями домишки, дороги, вырубки среди сплошного моря тайги. Самолет шел вдоль долины реки. Река петляла, и самолет послушно ложился с крыла на крыло. Потом нацелился носом вниз, и куда — то провалилась скамейка. Пустота.

Мелькали ели, пихты, в каком — то сумасшедшем танце проносились внизу заснеженные кручи и блестящие ледяные нашлепки на реке, наледи.

В предгорьях заметили цепочку людей. Самолет круто взмыл, развернулся, и цепочка на снегу изломалась в букву «П» — «Поиски продолжаются. Следов не найдено». Ермаков повернулся и прокричал в ухо: «Отряд Васюкова!»

Но настоящая чехарда началась над Тур — Чакыром. Самолет подбрасывало, внутри все болело и ныло.

Из облаков мы вывалились прямо на острые скалы. Летчик поставил машину на крыло, и самолет нырнул вниз. В нескольких десятках метров под крылом пронеслась голая каменистая вершина. Отчетливо были видны языки поземки. Среди обломков скал мелькнул и исчез тур. Под такими турами альпинисты и туристы оставляют записки победителей.

От самолета до пилотской я шел, шатаясь. Первым я встретил Воронова. Видимо, вид у меня был весьма зеленый, так как Валентин Петрович искренно посочувствовал:

— Трудновато на хребте? Я вчера летал дважды… Он вынул из кармана бумажку.

— Радиограмма от Васюкова. Обнаружили следы. Я расправил бланк.

«… Следы двухнедельной давности. Лыжи спортивные — шесть — семь пар. Следы идут на северо — запад, по долине Точи…» Значит, они нашли следы в то время, как мы кувыркались над Тур — Чакыром!

В пилотской оживление. Следы — это уже кое — что. Летчики обедали за штурманским столом, на котором под стеклом пестрели схемы полетов вокруг Кожара. Толстый Виннер ходил по пилотской, раздавая летчикам бутерброды, и говорил: «Холост? Не влюблен? Вот разыщите сосновцев, там две девушки. Гарантирую: влюбитесь с первого взгляда…»

Бутерброды и чай. Получасовой отдых и снова в воздух. Кротов спешно исправлял задания — всех к Тур — Чакыру!

— Вы здорово Еыручили Проданина, — увидел меня Кротов. — Ваша метеосводка спасла нам два часа.

— Я? Метеосводка?

Потом догадываюсь: с борта «антона», на котором я летал, сообщили Проданину погоду. Ермаков «убил двух зайцев»: облетал спасательные отряды и выяснил, что творится на пути у Проданина, А два часа — это действительно много. Если учесть, что светлого времени всего пять — пять с половиной. Вертолеты в горы летают только в сопровождении самолетов. Без предварительной воздушной разведки они не имеют права садиться в горах. Один вертолет развозит продукты и ведет поиски. Второй — высаживает людей.

Возвращение Проданина я прозевал — на аэродроме беспрерывно ревели моторы. Проданина я увидел уже рядом с Кротовым, когда тот докладывал о полете. Подошел к ним.

— Спасательный отряд высажен на западном склоне вершины Тур — Чакыр с отклонением от заданной точки в десять километров. Вертолетом «38» туда же доставлены продукты и снаряжение…

У Проданина хмурый вид. Ему неприятно сознаваться, что высадил ребят на десять километров в стороне от заданного места. Хотел бы я знать, как он вообще умудрился посадить машину на эти чертовы скалы!

Но полковник благодушно отнесся к неудаче.