Летопись мужества

Россия особая страна, трудно ее понять на Кайзердамме или на Вильгельмштрассе. Россия может от всего отказаться. Люди привыкли у нас к суровой жизни. Может быть, за границей Магнитогорск и выглядел как картинка. На самом деле он был тяжелой войной. Неудачи нас не обескураживают. Издавна наши полководцы учились и росли на неудачах. Издавна наш народ закалялся в бедствиях. Вероятно, мы сумеем исправить наши недостатки. Но и со всеми нашими недостатками мы выстоим и отобьемся. Тому порукой не только история России, но и защита Москвы.

Уэллс недавно написал: «Мы слишком мало помогаем вам». Мне хочется ответить: «Нет. Вы, может быть, слишком мало помогаете себе».

А наша личная судьба?.. Может быть, врагу удастся глубже врезаться в нашу страну. Мы готовы и к этому. Мы перестали жить эфемерным счетом — от утренней сводки до вечерней. Мы перевели дыхание на другой счет. Мы глядим навстречу трудным годам. Фраза «Победа будет за нами» еще четыре месяца тому назад была газетной фразой. Она превратилась теперь в гул русских лесов, в вой русских метелей, в голос русской земли.

1 ноября 1941 года

Я привык к беженцам. Уже не первый год Европа кочует. На вокзалах северной России сидят люди. Они из теплой Украины. Где-то далеко их хаты, вишенники. Они спасли подушку и чайник. У них пустые, как бы невидящие глаза. Они похожи на беженцев из Малаги или из Альмерии.

Из Москвы уехал старый профессор. Он растерянно моргает близорукими глазами. Зачем-то он привез электрический утюг жены — утюг бросился ему в глаза. А его работы погибли. Я видал таких же профессоров на берегу Луары…

Теперь я увидел новых беженцев: закочевали станки, заводы. Я видел их в пути. Они ночевали на узловых станциях. Вчера я побывал на новоселье. В нескольких десятках километров от города в пустоши работает большой завод. Там изготовляют авиапулеметы и приборы для сбрасывания бомб. Этот завод не построен здесь, он сюда приехал, это завод-беженец.

Еще недавно здесь была мастерская телег, старых русских телег, связанных со степью, с грязью, с медлительной жизнью захолустья. В кузнице под открытым небом горели печи петровских времен. Построили крыши, залили землю асфальтом, и сложные машины верещат не замолкая.

Завод приехал из Киева. Две недели спустя он был готов. Он выпускает теперь вдвое больше пулеметов, нежели в Киеве. Там инженеры гордились зданием. Здесь тесно, трудно повернуться. Кругом непролазная грязь, бездорожье. Но теперь нужны не красивые здания, теперь нужно одно — оружие. И люди дают оружие.

Десять лет тому назад я видел, как люди строили Кузнецк. Это было суровой эпопеей. Среди тайги росли громадные корпуса. Люди в землянках говорили о садах будущего города.

Тогда люди умирали за мечту. Теперь они умирают за дыхание, за родной дом, за самое простое и за самое нужное.

Рабочие работают по двенадцать часов: две смены. Они приехали из Киева с семьями. Они живут в тесноте. Трудно с продовольствием, но поразительна сила духа. Люди говорят: «Ничего, справляемся. Лишь бы выиграть войну». У всех людей большое горе: не то, что не привезли сахара или табака, не то, что тесно в крохотной комнатке. Нет, их горе другое: родной город узнал вражеское иго. И они лихорадочно спрашивают: «Не слыхали вы, что они наделали в Киеве?»

У одного старого токаря немцы расстреляли в Киеве сына. Он не плакал, получив страшную весть, пошел сразу на работу. Я говорил с ним. Он нежно гладил ствол пулемета, как руку друга. Он повторял цифры производства. Для него работа теперь единственный душевный выход, единственное оправдание того, что он жив, когда его шестнадцатилетний Засюк расстрелян.

Авиаприборы легки и точны. Они похожи на ювелирные безделки. Их делают среди пустыря, среди грязи, их делают люди, потерявшие кров и близких.

Я был на другом пустыре. Там ставят станки из Москвы. Через неделю еще один бродячий завод начнет работать.

Я не раз говорил о силе русского сопротивления. Русский может жить так трудно, что вспоминаешь древних подвижников. Сон России двадцатого века был сном об американской машинной цивилизации. Заводы становились храмами. Но вот настали дни испытаний, и оказалось, что русские могут работать на усовершенствованных станках, как их деды работали в поле с деревянным плугом. Чем глубже заходит враг в нашу страну, тем жестче становится сопротивление.

Мы будем делать пулеметы, самолеты, танки — на бивуаках, в пустыне, в лесах. Мы поразим мир нашим упорством. Но пусть помнят наши друзья за проливом и дальше, за океаном: мы потеряли много наших промышленных центров, мы потеряли приднепровские города с их мощными заводами, руду Кривого Рога, Харьков, уголь Донбасса. Заводы Ленинграда и Москвы ушли на восток. Рабочий из Киева, тот, сына которого убили немцы, делает пулеметы. О нем можно написать чудесную поэму. Но сейчас нам не до поэм. Пусть помнят о судьбе этого токаря рабочие Англии и Америки. Сейчас стыдно уговаривать и поздно доказывать.

6 ноября 1941 года

Праздник в этом году омрачен развалинами и могилами. Прежде 7 ноября московское радио передавало радиоперекличку городов. Наперебой рассказывали Минск и Владивосток, Архангельск и Одесса о праздничных колоннах, проходящих по разукрашенным улицам. Теперь молчит Минск, молчит Киев, молчит Одесса, молчит Харьков. Среди развалин раздается только топот немецких солдат и плач женщин. Ленинград и Москва встречают праздник на поле брани с оружием в руках.

На этом фронтоне год тому назад висели яркие полотнища. Теперь мусор, щебень — здесь разорвалась фугаска. Под ногами звенят осколки стекла. Год тому назад подростки танцевали на этой площади. Теперь они сражаются на Можайском шоссе. Многие из них погибли… Есть пафос и есть трагизм в этой двадцатичетырехлетней годовщине революции.

Люди моего поколения прожили чуть ли не полжизни до Октябрьской революции. Наша жизнь была как бы расколота пополам. Молодые не знали дореволюционной России. Все, что принесла революция, прекрасного или тяжелого, было для них естественным, как воздух. Они умирают за свою жизнь, за нечто глубоко родное, органичное. Для них революция и родина — одно.

Теперь не время оглядываться назад. Мы лихорадочно ждем сводок. Нас мучает вопрос: что с Тулой? Нам не до исторических оценок. И все же на одну минуту в канун 7 ноября хочется задуматься, вспомнить, взвесить. Было много замечательного. Было и немало ошибок. Иногда превосходно задуманное плохо выполнялось. Но кто осмелится отрицать, что наша революция самое большое социальное движение века, что она изменила огромную страну, что она дала глобус в руки пастуху и спаяла в одно сто народов, дотоле враждовавших? Даже люди, сурово осуждавшие наш строй, с волнением прислушиваются к грохоту подмосковных батарей: неужели тирольскому изуверу суждено разрушить русский дом и русскую мечту?

Мы не скрываем от себя правды. Против нас Германия — страна, в четыре недели победившая Францию, страна, захватившая десять государств, страна, успешно сражавшаяся и в Норвегии, и в Ливии. Германия бросила против нас все свои силы. Ей удалось занять огромные территории. Мы потеряли большие промышленные центры, руду Кривого Рога, уголь Донбасса, заводы Днепропетровска и Харькова. Заводы Ленинграда и Москвы перешли на положение беженцев. Экономика страны поколеблена вражеским нашествием. Миллионы и миллионы беженцев, оставшиеся без крова, заполнили и без того уплотненные города тыла. Жизнь государства и жизнь каждого из нас стала тяжелой. Я внесу в эту картину личную ноту, чтобы она звучала не по-газетному. Погибли мои книги и рукописи — все, над чем я работал. Многих из моих близких и друзей нет в живых. Мои слова могут повторить и другие. Да, мы много, очень много потеряли. И все же мы с верой смотрим вперед. Ветер гасит спичку, и ветер разжигает костер. Горе разжигает русское сопротивление.

Наша вера не слепая. Мы знаем стойкость русского народа. Защита Ленинграда — эпопея, достойная великого города. На Москву с восхищением смотрят народы всего мира, и никогда Москва не казалась такой светлой, как теперь, — затемненная, побратавшаяся с ночью, искалеченная немецкими бомбами. Я видел резервы — прекрасно снаряженные, обученные дивизии. Я видел заводы, эвакуированные из Москвы, которые уже работают на новых местах. Я видел школы летчиков. Я знаю, что такое промышленность Урала, Сибири. «Еще есть порох в пороховницах», — говорили наши отцы.

В Москве на фасаде полуразрушенного бомбой дома висит плакат: «Да здравствует боевой союз СССР и Великобритании!» В маленьком тыловом городе, на бывшей кузнице, где теперь разместился московский авиазавод, ветер колышет полотнища: «Да здравствуют Соединенные Штаты Америки!» Это к завтрашнему празднику… Я хочу сказать моим друзьям в Англии и в Америке: вглядитесь в ночь, прислушайтесь к голосу битвы. Мы не уклонялись от боя. Мы знаем: великим народам суждены великие испытания. Приветствуя в день нашего праздника Англию и Соединенные Штаты, мы даем волю сердцу: мы приветствуем друзей. За столом друзья чокаются. На войне друзья вместе воюют.

30 декабря 1941 года

Под елкой — убитый немец. Он наполовину занесен снегом. Кажется, будто он, прищурясь, смотрит на восток.

Отсюда три недели тому назад немецкие офицеры разглядывали Москву в полевой бинокль. Я читаю листок «Золдатен ангрифф»: «Москва огромный город. В нем, прославленный своей восточной красотой, Кремль. В Москве много больших гостиниц, театров и кафе…» Кажется, что это «гид», изданный бюро путешествий. Вероятно, немецкие офицеры уже выбирали себе гостиницу…

Они не сомневались в своей победе. Они писали, что заводы Калинина начнут работать весной 1942 года. Их штабы в Ельце, в Алексине, в Белеве обосновались прочно, надолго. На стенах портреты Гитлера, семейные фотографии и непристойные открытки, вывезенные из Парижа… Они раскладывали по шкафам архивы, посвященные боям в Югославии, и летние вещи. Вот ракетка для тенниса… Елка с недогоревшими свечами. На ней звезда. Они пили вокруг елки водку и шампанское. Они верили в счастливую звезду своего фюрера. Они убежали, не успев даже подумать, что с ними случилось.

1941 год был для них победным. Они сожгли Белград. Они надругались над Акрополем. Они захватили Украину и Белоруссию. Они уже выбирали барабанщиков, которые пройдут по проспектам Ленинграда. Они уже спорили, кто первый снимется в Москве на Красной площади. Одиннадцать месяцев они торжествовали, но в году двенадцать месяцев, и двенадцатый оказался для немцев фатальным. Звезда фюрера потускнела.

Вот ведут в штаб пленных. Немцев не узнать. В Париже летом 1940 года я видел беспечных и наглых туристов. Осенью 1941 года в Брянском лесу я видел солдат, усталых, но дисциплинированных. Попав к нам в плен, они боялись не нас, но своего фюрера и своего ротного командира. Теперь это не те немцы. Они смотрят бессмысленными, тусклыми глазами. Они чешутся, ругаются, судорожно зевают. Солдат толкает офицера — хочет продвинуться ближе к печке. Им наплевать на расовые теории, на железные кресты, на «крестовый поход». Они говорят только о холоде, о голоде, о том, что у какого-то Рашке осколок снаряда прободал живот. Они столько просидели вместе со смертью, что пропитались трупным запахом. Это неживые. Их хочется разбудить, растолкать. Вдруг один, встряхиваясь, будто ему нужно скинуть с себя одурь, ругает Гитлера — черная угрюмая брань кипит на его растрескавшихся губах. Немцы уносят легкое вооружение и винтовки убитых, но на дорогах тысячи машин. Одни из них забуксовали в снегу, у других не хватило бензина. Немцы, недавно кричавшие о своем превосходстве («У нас моторы»), отдавали «мерседес» за тощую лошаденку. Их моторизированная пехота наконец-то научилась ходить пешком… Брошены орудия, минометы, ящики с патронами. Это не паническое бегство, но это и не стратегический отход, это — отступление под натиском наших частей. В Волоколамске мы нашли посередине города большую виселицу: восемь повешенных, среди них молоденькая девушка. Такие же виселицы были в Калинине, в Ливнах… У себя к рождеству фашисты ставили на площадях елки, у нас они воздвигали виселицы.

Повсюду приказы — перечень проступков, за которые полагается петля. Достаточно накормить красноармейца или дать ему гражданскую одежду, чтобы попасть на виселицу. Гитлеровцы не пытались заигрывать с населением. Они хотели одного: запугать народ. Но жители русских городов оказались неукротимыми. Многие из них уходили в соседние леса и там, несмотря на суровые морозы, ждали возвращения Красной Армии. Когда немцы взяли Наро-Фоминск, они не нашли в городе ни одного жителя. В Калинине жители не выполняли немецких приказов. Гитлеровцы загоняли женщин в сараи и там расстреливали. Один гараж подожгли — с людьми.

Я читал приказ немецкого полковника Шитника: «Чтобы произвести надлежащие разрушения, надо сжечь все дома…» Сожжен древний город Епифань, Истра, веселая Истра, хорошо знакомая москвичам, — обугленные стены и щебень. Если в Калинине, Ельце, Ливнах остались неповрежденные кварталы, то только потому, что немцы спешили убраться восвояси.

Когда приходят наши бойцы, показываются люди — из лесов, из рвов, из подвалов. Кажется, что в эти короткие зимние дни, в последние дни года, начинается весна. Строят бараки. После долгого перерыва пекут хлеб, и запах свежеиспеченного хлеба веселит, как свидетельство вечной жизни. Старенькая библиотекарша, вся в инее, прижимает к груди несколько спасенных книжек. А час спустя, обезумев от радости, пишет на обороте немецкого плаката: «Библиотека снова открыта». Вставляют стекла. Женщины помогают чинить железнодорожный путь. Из Москвы привезли конверты, крупу, сахар. С каждым днем жизнь плотнеет, становится ощутимой, реальной.

Вечером черна затемненная Москва. Но ярко горят глаза людей: Москва спасена. Москва не узнала горчайшего — плена. Не страшны теперь сирены. Улыбаясь, москвичи украшают скромные елки. Над ними сусальные звезды. И там над домами, под звездами неба, звезды Кремля…

Канун Нового года… Мы не мерим победы на аршины и фунты. Мы не примем четвертушки победы, восьмушки свободы, половинки мира Мы хотим свободы для себя и для всех народов. Мы хотим мира не на пять, не на десять, не на двадцать лет. Мы хотим, чтобы наши дети забыли о голосе сирен. У моего друга, красноармейца, который первым вошел в Волоколамск, жена родила в Москве — осенью. Мальчик провел уже сорок ночей в метро, а мальчику два месяца. И мой друг говорит: «Я умру, чтобы этого больше не было…» Мы хотим, чтобы наши дети рассказывали о танках как о доисторических чудовищах. Не затем мы сажаем сады и строим заводы, чтобы каждые двадцать пять лет их уничтожали буйные кочевники. Это мы говорим, глядя на развалины Наро-Фоминска и Истры. Гитлеровцев мы уничтожим — такова наша новогодняя клятва.

1942 год

14 января 1942 года

На дороге синяя дощечка — «Село Покровское». А села нет, село сожгли немцы. Я проехал восемьдесят километров на запад. От деревень остались трубы да скворечники на деревьях. Отступая, немцы посылали особые отряды «факельщиков», которые жгут города и деревни.

Когда они не успевали сжечь все, они жгли по выбору. Вот что сожгли в Малоярославце эти культуртрегеры: две школы, детские ясли, больницу и городскую библиотеку.

Что они оставили после себя, кроме развалин и могил? В Боровске в церкви они устроили конюшню. В Малоярославце в шести домах я видел стены, покрытые непристойными рисунками, сделанными масляной краской, — старались. В деревне Замыцкое на могиле плачет старая женщина: здесь похоронили шестнадцатилетнюю Клавдию Ворожейкину, которая сопротивлялась немецким насильникам. На стенах Калуги еще висит приказ германского командования: за леность при работе — телесные наказания безотносительно от возраста и пола, за переход шоссе или железной дороги — смерть. Этот приказ подписан комендантом города майором фон Портациусом.

Некоторые деревни уцелели, потому что натиск Красной Армии был стремительным: немцы убежали, не успев сжечь деревню. Село Лунино спаслось благодаря хитрости крестьян, которые, столпившись, начали кричать: «Наши! Наши!» — немцы убежали.

Это — дорога смерти. Но это и дорога воскресения. Каждый день Красная Армия освобождает новые деревни, спасает от смерти тысячи людей. Еще недавно немцы шли по этой дороге на восток. Они дошли до речки Нара. Восемнадцатого декабря на этом участке фронта началось наше наступление. Около ста километров мы прошли вдвое скорее, чем шли в ноябре-декабре немцы. Потери наши много легче немецких. Наступление в такие лютые морозы среди глубокого снега требует мужества и сил, но Красная Армия дышит воздухом наступления.

Все население вокруг живет одним — наступлением. За линией фронта надеются, ждут. Позади радуются. Любопытна судьба вот этих минометов. В городе П. был завод швейных машин. В сентябре его эвакуировали на восток. Остались рабочие-пенсионеры, устаревшие станки да немного сырья. Городок в декабре подвергался ежедневным воздушным бомбардировкам. К нему почти вплотную подошли немцы. А старики рабочие тем временем надумали изготовлять минометы. Они научили женщин, и производство пошло вовсю. Теперь город вздохнул свободно: немцы далеко, их бьют из этих самых минометов.

Уцелевшая изба. Дверь раскрыта настежь. А мороз покрепчал. Я спрашиваю: «Бабушка, что ты дверь не закроешь?» Старуха отвечает: «Ихний дух выветриваю. Прокоптили, провоняли дом, ироды». Повсюду моют стены кипятком, скребут, чистят.

Красивая крестьянка, строгое лицо — такие лица на старых иконах. Она мне рассказывает: «У меня молодые стояли. Когда их на фронт отправили, боялись. Один плакал, просил меня: «Матка, помолись за меня» — и показывает на образа. И впрямь помолилась: «Чтоб тебя, окаянного, убили…»

Гитлеровцы совершили чудо. Они выжгли из русского народа жалость, снисхождение. Они родили смертную ненависть. Даже старики говорят: «Всех их перебить…» А некоторые из них три месяца назад рассуждали иначе… Один старик встретил наших бойцов с куренком, кланяется и говорит: «Дураков принимаете? Дурак-то я. Шли немцы, а я думал: мне что? Я человек маленький, одной ногой стою в могиле, меня они не тронут. Вот они и пришли. Внучку мою угнали. Не знаю теперь, где она. Корову зарезали. С меня валенки сняли. Видишь, в чем хожу? Курицу я одну от них упрятал. Услышал, что наши подходят, затопил печь. Старуха моя для вас нажарила. Спасибо, что пришли…» Стоит и плачет.

Плакали десятки женщин, с которыми я сегодня разговаривал. Это — слезы радости, оттепель после страшной зимы. Три месяца они молчали, боялись перекинуться словом. Они глядели на немцев сухими жесткими глазами. И вот прорвалось… И кажется в этот студеный день, что на дворе весна — весна посередине зимы.

По скрипучему снегу люди возвращаются к себе. Они торопятся скорее поглядеть: уцелел ли их дом? Еще недавно они шли на восток, суровые и скорбные. Теперь, улыбаясь, жмурясь от яркого, залитого солнцем снега, она идут на запад.

24 января 1942 года

Широкая дорога Москва — Минск. День и ночь ее расчищают от снега. Еще недавно дорога обрывалась возле самой Москвы: немцы стояли в дачных поселках. С начала декабря до десятого января фронт на Можайском направлении оставался неподвижным. Наши части начали наступать десятого. Девять дней спустя они заняли Можайск. Одиннадцать дней спустя они уже были в тридцати километрах западнее Можайска. Я еду по широкой дороге — она теперь ведет далеко…

Повсюду сожженные немцами деревни. Отступая, гитлеровцы оставляют особые команды, составленные предпочтительнее из СС, которые взрывают и сжигают населенные пункты. От деревень остаются трубы и скворечники. В Можайском районе я насчитал 47 сожженных немцами деревень. Крестьяне остались без крова. В деревне Семеновское я видел семью крестьян. Они пришли на пепелище: искали, не пощадил ли огонь утвари. Замерзли и грелись возле дымящихся головешек, а эти головешки — все, что осталось от их дома. Отступая и сжигая дома, гитлеровцы отбирают все у жителей: овчины, одеяла, валенки. В деревне Шаликово среди сожженных домов — обгоревший труп немца-поджигателя. Крестьяне с ненавистью говорят о фашистах, зовут их «паразитами». Вот ведут пленного. Выбегает женщина, кричит: «Ты коров наших ел? Ел. Кур ел? Ел. Почему ты дом сжег?» И пленный лопочет: «Nichts», — а потом просит переводчика защитить его от женщин.

Некоторые деревни уцелели: немцы отступили настолько поспешно, что не успели сжечь дома. И это подгоняет наших бойцов. Они говорят: «Нужно торопиться»… Они видят погорельцев и, ожесточенные горем соотечественников, идут вперед.

В Можайске гитлеровцы не успели выполнить свой план уничтожения города. Все большие здания были заминированы, но взорвали только малую часть: Николаевский собор, Вознесенскую церковь, кинотеатр, гидростанцию. В Можайске немцы взорвали сто своих раненых.

Жители Можайска плачут от радости, спешат рассказать о трех месяцах фашистского ига: «Вот здесь виселица — повесили нашего…» Учителю математики, Николаеву, 62 года. Он шел по улице и вынул носовой платок. Его расстреляли за «сигнализацию русским летчикам». Вот мать двенадцатилетней девочки Шуры. Шуру изнасиловали и убили…

Можайск для москвичей был символом. Как в 1915 году парижане говорили: «Les bodies sont â Noyan» («Боши в Нуаяне»), — москвичи повторяли: «Они в Можайске». Для немцев Можайск был последней маленькой остановкой перед Москвой. Взятие Можайска стало большим событием. Город взяли обходным движением: с юга, от Вереи, и с севера. У нас мало жертв. Зато улицы Можайска, его подвалы и чердаки изобилуют немецкими трупами.

Взяв Можайск, наши части быстро погнали немцев на запад. Немцы подготовили оборонительный рубеж в историческом районе Бородина, памятном по грандиозной битве 1812 года. Однако наши части обошли Бородино с севера. Фашисты успели только совершить свое проклятое дело уничтожения. Село Бородино и все деревни вокруг сожжены. За десять километров пахнет гарью. Когда я подъехал к музею Бородина, здание еще горело, подожженное гитлеровцами. Три месяца в музее гитлеровцы гадили: здесь находились их скотобойни. Уходя, они подожгли музей. Огненные языки лижут фронтон, на котором еще можно прочесть; «Нашим славным предкам»… Немцы хотели, чтобы мы забыли о нашем прошлом. Но Бородино увидело славных потомков, не посрамивших своих предков, и торжественно было погребение трех советских бойцов рядом с памятником герою 1812 года — Кутузову.

Мы едем дальше по широкой дороге. Сворачиваем на санках. Вот идут целиной бойцы. Снег глубокий, часто по пояс. Мороз сегодня лютый — тридцать пять. Зимнее розовое солнце. Бойцы идут не останавливаясь. Они проходят по пятнадцати километров в день. Они торопятся — еще далеко до Смоленска. Но они идут по дороге наступления, и они не остановятся.

2 февраля 1942 года

Французы назвали битву в сентябре 1914 года «чудом на Марне». Историк, наверно, не раз задумается над «чудом под Москвой». Передо мной немецкие документы. На них всех пометки «секретно». Как снежинки, они кружились в поле… В секретной разведсводке от 26 ноября немецкий генштаб сообщал, что «у противника вокруг Москвы резервов больше нет». В приказе немецкое командование указывало, что отдельным частям запрещается самовольно входить в черту Москвы, — церемония вступления немецкой армии в нашу столицу была тщательно разработана. Наконец, в «Вопроснике» немецкий штаб 28 ноября интересовался тем, «куда перебралось командование Красной Армии после падения Москвы» и «как часто бывают снегопады в районе Казани и Саратова».

Между тем наше командование в конце ноября знало, что немецкая армия обескровлена. Спокойно и уверенно генерал Жуков готовился к наступлению. Немцам дали подойти к столице. Им дали полюбоваться в полевой бинокль сладким маревом. Дорого заплатили они за эти минуты. Наше отступление в ноябре сопровождалось жестокими боями. Немцы продвигались в день на один-два километра, оплачивая каждый шаг кровью. Это сопротивление и было «чудом». Оно подточило немецкую армию. В начале декабря немцы подвезли два артиллерийских полка и, расставив дальнобойные орудия, решили открыть огонь по Москве. Как известно, 6 декабря Красная Армия перешла в наступление. Немцы дрогнули, побежали. Мы захватили пушки, глядевшие на восток, — они не успевали обмолвиться ни одним выстрелом.

Нужно ли говорить о силе германской армии? Поляки недешево продали свою жизнь в Вестерплятте и Модлине. Среди французских генералов далеко не все были капитулянтами, и фландрская битва была битвой. В Ливии незначительные силы германской армии не только отбили наступление англичан, но перешли к контратакам. Кто после этого скажет, что мы остановили и заставили отойти от Москвы слабого противника?

И все же мы можем сказать, что немцы впервые под Москвой поняли все трудности современной войны. Генерал Жуков сказал мне: «Немцев погубила легкость, с которой они привыкли одерживать победы». Это мудрое замечание. Художник знает, как опасен легкий успех, как подымает творца сопротивление материала.

Истеричность, к которой приучены гитлеровские солдаты, подчинение стратегии посторонним обстоятельствам, как произнесение речи или дипломатического интервью, самоуверенность, полное непонимание психологии других народов, наконец, восприятие войны как экскурсии, как прогулки на базар или в универмаг надломили немецкую армию.

Истеричности мы противопоставили спокойствие, выдержку, редкостную русскую выносливость. Чудом можно назвать работу железнодорожников в октябре или в ноябре, когда были забиты все пути. Энергия рабочих эвакуированных заводов, изготовляющих на пустом месте, в снежной степи, тончайшие части моторов, тоже должна быть причислена к чудесам. Все у нас знают цифру 28 — двадцать восемь красноармейцев погибли на одном участке под Москвой, не пропустив немецких танков. Героев было не двадцать восемь — сотни тысяч, и они позволили от горестного октября перейти в декабрьскому чуду.

Битва за Москву кончена. Однако ни на один день не утихают бои на всем длинном фронте. Наше наступление — нелегкое дело. Неделями люди находятся на тридцатиградусном морозе. Отогреться негде. Приходится идти, погружаясь по пояс, а то и по грудь в снег. Однако каждый день Красная Армия проходит много километров и освобождает десятки, иногда сотни населенных пунктов. Еще недавно можно было выехать из Москвы утром на фронт и вернуться к вечеру. Теперь фронт отодвинулся от столицы. Наше командование избегает фронтальных атак. На ряде участков наши части глубоко вклинились в расположение врага. Достаточно сказать, что мы находимся недалеко от Белоруссии, чтобы понять размах нашего наступления.

Задачи немецкого командования ясны. Жертвуя своими арьергардами, немцы пытаются вывести живую силу, вывезти материальную часть. Это далеко не всегда им удается. Мы берем орудия, броневики, автомашины. Натиск наших частей настолько силен, что немцам приходится подбрасывать подкрепления. Немецкие части измучены боями и нуждаются в пополнении. Это мешает германскому командованию осуществить первоначальный план — организованного отступления.

Немцы надеются на весну. Рейхсканцлер даже сказал, что четыре зимних месяца уже миновали и что скоро в России начнет таять снег. Однако морозы начались только в начале декабря. Прошло, значит, не четыре, а два зимних месяца. Снега растают месяца через два. В апреле бывает распутица. Для танков это не сезон. А до мая осталось три месяца. Темпы нашего наступления не замедляются, но ускоряются по мере продвижения на запад. Вряд ли немцы смогут до весны сохранить свои резервы.

Немцы упорно обороняются в населенных пунктах. Они сидят в натопленных до отказа домах и стреляют. Им страшно выйти на холод. Покидая село, они распыляются и до нового населенного пункта не пытаются даже отстреливаться. Предстоит отчаянная борьба. Германское командование будет упорно защищать любой клочок захваченной немцами территории: оно боится холода, мести порабощенных Германией народов. Мы не склонны обольщаться успехами. Мы не говорим, что война нами выиграна. Но после «чуда под Москвой» мы еще тверже знаем, что мы выиграем войну, как мы выиграли подмосковную битву.

11 февраля 1942 года

На убитом немце Вальтере Кноблихе 1-й роты унтер-офицерской школы СС в Радольфцеле нашли дневник. Это обычный дневник гитлеровца. Он начинается с описаний роскошных трапез (эпоха, когда они ели краденых кур и обсуждали, как они войдут в Москву), а кончается меланхолическими размышлениями о бренности земных радостей и жалобами на вшей. Почему я заинтересовался этой записной книжкой? В ней эсэсовец рассказывает о своей встрече с так называемыми французами из легиона Дорио — Деа. Встреча состоялась 24 ноября в русском городе Вязьме.

Вот что записал в этот вечер Вальтер Кноблих:

«Здесь на ночевке мы встретили первых французов из легиона. Это допотопные солдаты. Неудивительно, что мы в один присест сглотнули Францию. Они называют себя «фашистами». По-моему, это просто жулики. Они все рассказывают об ужасных холодах. Я не выдержал и одному сказал: «Вас привезли не в Ниццу…»

Вот отзыв хозяина о лакеях.

Легко догадаться, что думает Гитлер о Деа или Дорио. Но теперь мы знаем, что думает каждый гитлеровец о «легионерах». Может быть, лакеям и дают на чай, но их не уважают.

Один из французских легионеров, попавший в плен, рассказывал, что в Кракове после парада, на котором полковник Лабон принес присягу от имени всех французов на верность Гитлеру, к группе легионеров подошла польская женщина в черном и плюнула одному в лицо, крикнув: «Это вам от Польши!»…

Сейчас Дорио и Деа в Париже набирают пополнение: немцам нужно пушечное мясо. Вербовщики рассказывают, что будут получать легионеры на обед: на первое закуска, на второе мясо с гарниром, на третье десерт. Я позволю себе уточнить меню легионеров: на первое — пинок презрительного эсэсовца, на второе — плевок измученной Польши, на третье — русские пули.

14 февраля 1942 года

На поляне выстроились бойцы. Это пополнение. Генерал Еременко беседует с ними. Командир окружен любовью бойцов. За ним славное боевое прошлое. Он рассказывает красноармейцам, как он сражался против Германии во время первой мировой войны. Тогда он был рядовым солдатом. «Напали на меня немцы, окружили. Одиннадцать я заколол…» В годы гражданской войны Еременко сражался в конной армии Буденного. Потом он посвятил себя военному делу. В боях вокруг Смоленска Еременко проявил находчивость и смелость. Эти бои, как известно, стоили немцам огромных жертв. Генерал Еременко в статье, напечатанной несколько недель тому назад в «Красной звезде», дал прекрасную оценку боев за Смоленск. Недавняя победа при Ельне стала возможной только после того кровопускания, которому подверглась немецкая армия у Смоленска. В последних боях против танковой группы Гудериана генерал Еременко снова проявил свои высокие качества.

Генерал Еременко поучает бойцов: «Танки немцев нам не страшны. Когда они подойдут — лезь в щель. Подошел близко — бутылку в него, другую. Противотанковые пушки нужно ставить сбоку — у немецких танков бока чувствительней. Мимо меня 60 немецких танков прошло. А мы их расколотили… Бейте танки броневой пулей. Ночью немцы стреляют трассирующими пулями. Они боятся наших ночных действий. Стрельбой они себя раскрывают, обозначают фланги и передний край. Разведчики, идите между трассами пуль. Там противника нет. Хороший разведчик всегда захватит «языка».

Бойцы пьют каждое слово. Вдали — настойчивая речь нашей артиллерии. Потом генерал говорит: «Я до двенадцати лет был пастухом…» Он говорит это бойцам, колхозникам Полтавщины. И в этом — пафос нашей глубоко демократической культуры. Наша армия не каста, это — живой народ, который борется за свою свободу.

Потом генерал обходит передовые позиции.

Наши контратаки продолжаются. Каждый день немцы несут большие потери. И поздно ночью в минуту отдыха — за стаканом чая и папиросой — генерал Еременко говорит мне: «На нашем языке это называется изматывать противника. Мы изматываем не только тело, но и душу немецкой армии. Каждый наш боец знает, за что дерется. Не то у них. Пока шло гладко, они не задумывались. А теперь…»

Ведут партию пленных. У них усталые, давно не бритые лица и пустые, как бы стеклянные глаза.

4 марта 1942 года

Немцы здесь пробыли три месяца. Это самая обыкновенная деревня. О ней не писали ни в сводках Информбюро, ни в газетах. Таких деревень тысячи. Я остановился на ней, потому что в ее судьбе нет ничего исключительного. Так писателя увлекает описание жизни рядового человека.

Село Канцино Лотошинского района Московской области. Отсюда до Москвы полтораста километров. Летом здесь хорошо: речка, пригорки, поля с маками и васильками, лет сок, в нем много стройных берез. Было в Канцине и много веселой белобрысой детворы.

До войны в Канцине было 612 жителей, 81 жилой дом. Средняя школа, в которой 680 детей, — школа обслуживала все окрестные деревушки. Родильный дом, ясли, амбулатория, изба-читальня, библиотека, звуковое кино, ветеринарный пункт, молочный завод, хлебопекарня, мельница, маслобойка, продовольственный магазин, чайная, 4 крупных скотных двора, фермы — молочная, свинарная, птицеводческая.

От школы, от общественных зданий, от родильного дома и даже от ферм остались только трубы. Уходя, немцы все сожгли. Но деревню Канцино нельзя назвать особенно обездоленной. В других деревнях, где побывали немцы, нет и следа жилья. А в Канцине сохранилось 24 жилых дома.

Перед приходом немцев часть крестьян ушла на восток. Увели колхозных лошадей и стадо. Многие семьи остались в Канцине. Люди боялись идти неизвестно куда. Да и немцы бомбили дороги. Может быть, среди старых крестьян было и несколько наивных, которые считали, что немцы «жителей не обижают»?..

Вот что взяли немцы в Канцине у крестьян: картофеля 700 центнеров, зерна 50 центнеров, коров 46 голов, свиней 100 голов, овец 150 голов, кур 600 штук, гусей и уток 200 штук.

Теперь в селе нет ни одной коровы, ни одной курицы.

Немцы пришли 18 октября. Они приказали крестьянам немедленно очистить все дома. Старик Киселев не хотел уходить, жаловался, что на дворе холодно. Немцы сожгли Киселева с женой и сынишкой, говорили: «Теперь согреешься…»

«Куда мы пойдем?» Немцы пожимали плечами: не наше дело. Крестьяне вырыли ямы возле реки. Перед приходом немцев некоторые закопали в поле толику картошки. Ночью они выкапывали несколько картофелин. Мария Веселова утром развела огонь, сварила картошку, несла котелок детям. Немецкий часовой ее застрелил.

В деревне жили немцы. Они часто менялись: Канцино было близким тылом. Солдаты отдыхали неделю, потом снова шли на передовые позиции. Крестьянам было строжайше запрещено приближаться к своим избам. Три месяца люди жили в морозных ямах. Настал декабрь, лютая стужа. Женщины молили солдат: «Пустите ребенка в дом отогреться». Солдаты отвечали: «Нет».

Замерзли 6 ребят, среди них годовалый, двухмесячный… Я видел трупы возле ям, среди бело-сиреневого снега. Казалось, дети спят…

Восьмидесятилетняя Таркова несла на руках трехлетнего внука по глубокому снегу. Просила солдат: «Дайте отогреться…» Ее прогнали. У бабушки замерзли руки: немцы, когда пришли, отобрали тулупы, валенки, варежки. Старуха выронила ребенка в снег и не могла поднять. Он кричал: «Бабушка, не оставляй меня…» Мальчик замерз. Старуха выжила, у нее только отвалились пальцы на руках…

Убиты немцами 36 жителей села Канцино, среди них 9 детей.

Я принадлежу к поколению, которое пережило мировую войну, гражданскую и дотянуло до этой. Меня приучили смотреть на трупы. И все же я не могу спокойно подумать о судьбе обыкновенной деревни Канцино. Были зверства страшнее. Во рву под Керчью нашли трупы 7004 жителей города — русских, татар, евреев, стариков, женщин, грудных детей. В Феодосии немцы убили всех евреев, от дряхлых старух до новорожденных, — 704. Потом они запросили Берлин: считать ли крымчаков евреями? Берлин ответил: считать. Убили 242 крымчака.

Все это можно было приписать отдельным немцам. Но в Канцине каждую неделю стояла тысяча немецких солдат. За три месяца их перебывало в Канцине 12 тысяч. И никто из 12 тысяч не захотел впустить в натопленную избу замерзавших детей. Это страшнее зверств. Это страшнее войны. Это вне сознания и вне совести.