— Ну что ж, и это уже больше, чем ничего. — Василий поднял светильник кверху и осветил аистиное гнездо на потолке. Кругом него были заметны несколько вмятин — вероятно, память об алхимических опытах одного из бывших хозяев Терема. Затем детектив подошел к печке и приложился к ней ладонями, будто желая согреться, хотя печку не топили уже, наверное, лет двадцать.

Остальные молчали, понимая, что именно в этот миг, может быть, в уме Василия что-то происходит, когда еще немного — и он исторгнет из себя нечто незаурядное.

Однако произнес Дубов слова, которые поначалу вызвали у его друзей даже некоторое недоумение:

— Не слишком ли много аистов?

— В каком смысле? — удивленно переспросила Надя.

— Многие изразцы на печке изображают аистов, — Василий загнул палец. — На потолке их целое гнездо, — он загнул еще один палец. — Потом, те две птицы, что летят по верху на барельефе — они ведь тоже аисты, или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — впервые разомкнул уста Чумичка. Остальные согласно закивали.

Василий разогнул пальцы и радостно потер руки — Надя и Серапионыч знали, что это движение означает высшую степень возбуждения:

— И обратите внимание: медведь один, ежик один, даже ласточка, и та одна, а аистов — два!

— Ну и что из этого следует? — все никак не могла сообразить Надежда.

— Пока что ничего, — улыбнулся Дубов и вдруг столь стремительно вскочил на стул, что тот заскрипел пуще прежнего, и теперь уже Серапионычу пришлось «на всякий случай» встать рядом.

— Вот, смотрите, — раздался сверху голос Дубова. — Первый аист летит высоко, под самым потолком, и несколько правее, так что в прямоугольник, очерченный Владленом Серапионычем, не попадает.

— Не попадает, — подтвердил доктор.

— А второй чуть пониже. И гляньте: в отличие от своего товарища, он немного выгнул шею книзу, и оттого его голова… Да-да-да, как раз! Пожалуйста, возьмите кто-нибудь у меня светильник, а я исследую голову аиста.

— Вася, но это же гениально! — в искреннем восхищении выдохнула Надя, принимая фонарь.

— Элементарно, — ответил детектив со скромностью, впрочем, отчасти наигранной.

Дубов смахнул с аиста многолетнюю пыль и стал осторожно ощупывать его голову.

— Дайте что-нибудь острое, — попросил он через несколько минут.

Доктор вновь отворил чемоданчик, уложил туда сделавший свое дело стетоскоп, достал хирургический скальпель и протянул Василию:

— Только осторожнее, не порежьтесь.

— Не скажу за весь барельеф, но аист сработан из чего-то прочного, возможно, даже из мрамора, — стал объяснять Дубов. — И работа очень тонкая. А его глаз, такое впечатление, что заделан какой-то лепниной, и к тому же весьма небрежно.

С этими словами он приставил острие скальпеля к глазу аиста и стал медленно поворачивать.

— Чувствую, что здесь, — сказал он после нескольких минут упорных, но тщетных усилий, — а никак не поддается. Еще бы, за двести-то лет не то что затвердело — закаменело!

— Да вы, дорогой Василий Николаич, просто с инструментом управляться не умеете, — усмехнулся доктор. — Дайте-ка мне.

Дубов и Серапионыч вновь поменялись местами, но и доктору с его навыками никак не удавалось сковырнуть с аистиного ока затвердевшую лепнину. Однако Серапионыч не унывал:

— Ну что ж, попробуем по-другому.

С этими словами он вытащил из внутреннего кармана свою заветную скляночку и осторожно вылил малую толику содержащегося в ней живительного эликсира на голову аиста. Раздалось очень тихое, слышное одному Серапионычу шипение, и если голова, шея и клюв благородной птицы остались по-прежнему тверды, то вещество, залеплявшее глаз, стало мягким, будто известка или пластилин, и вскоре из-под его слоя показалась маленькая темная бусинка.

Серапионыч ласково погладил аиста по спине:

— Да, бедняга, нелегко ж тебе было два века вслепую лететь…

— Ну, Владлен Серапионыч, что у вас там? — от нетерпения даже чуть подпрыгнула Чаликова.

— А вы, Наденька, сами поглядите, — предложил доктор, спускаясь на пол.

— Ух ты! — выдохнула Надежда, заступив на его место.

— Попробуйте его чем-нибудь ткнуть, — с замиранием в голосе попросил Дубов.

Надя поднесла к глазу аиста шариковую авторучку, которой только что простукивала стену, и кончиком стержня надавила на глаз, сначала чуть-чуть, а потом со всех сил.

И вдруг бусинка начала как бы проваливаться вглубь, и Надя почувствовала, что следом прямо у нее под руками со скрипом проваливается и часть барельефа.

— Вот это да! — ахнул Васятка, увидев, как в стене появилась трещина в виде прямоугольника точно по границам, которые определил Серапионыч. Хотя миг назад барельеф имел совершенно цельный вид, без малейших намеков на какие-то зазоры.

Надя отпустила авторучку, и стена обрела прежний вид.

— Или мне померещилось… — не договорил Дубов, стоявший дальше других от барельефа.

Чаликова вновь надавила на глаз — и часть барельефа вновь провалилась внутрь стены.

— Попробуйте ее сдвинуть, — дрожащим голосом проговорила Надя, продолжая держать стержень в аистином глазу.

Доктор взялся за ствол березки, над которой летел аист, и подвижная часть барельефа сначала очень медленно, как бы через силу, а потом все увереннее стала уходить влево, будто дверь раздвижного шкафа.

А в открывшемся проеме показалась груда золотых изделий тончайшей работы, усыпанных драгоценными камнями столь же искусной огранки.

Глядя сверху на все это несметное богатство, Надежда вдруг почувствовала неимоверную скуку. Почему-то вспомнилась Москва, родители, младший брат, родная редакция, потом совсем уж неизвестно почему — детство, Новый Год, елка, запах мандаринов, хрупкие елочные игрушки, таинственно поблескивающие в свете разноцветных лампочек… Почти как эти сокровища, только гораздо веселее и ярче.

Надя медленно спустилась со стула и прислонилась к стене. Василий подошел и несмело взял ее за руку.

Трудно сказать, что испытывали в этот миг их друзья. Васятка и Серапионыч разглядывали драгоценности, не решаясь прикоснуться. А внимание Чумички привлек лежащий на самом верху очень крупный ограненный бриллиант.

— Красивый камешек, — почему-то вполголоса произнес доктор. Надежда почти через силу заставила себя взглянуть на «камешек»:

— Неужели это и есть тот знаменинтый алмаз? Внушительно смотрится, но на пол пуда никак не тянет…

Чумичка молча поднял бриллиант и переложил на сидение стула, чтобы все могли его получше рассмотреть. Отделка была очень необычная: с трех сторон переливались небольшие, сделанные безо всякого видимого порядка гранки, но с четвертой стороны он был плоским, будто срезанным.

— Это же… — не веря своим глазам, прошептал Василий.

А Чумичка извлек из-под кафтана еще один такой же камень с такой же «срезанной» гранью и соединил их.

— Выходит, вторая половина магического кристалла все эти годы лежала здесь? — тихо произнесла Надя.

— Получается, что так, — столь же тихо ответил Василий. И сказал уже громче: — Кристалл твой, Чумичка. Он принадлежит тебе по праву.

— А что будем делать с остальным? — обратился ко всем вместе и в то же время как бы ни к кому доктор Серапионыч.

Никто не ответил. И не потому что не знали, что отвечать, а потому что ответ был и так ясен. В том числе и самому Серапионычу.

* * *

Михаил Федорович наверняка прославился бы на все Кислоярское царство своей безграничной работоспособностью и редкими деловыми качествами, но увы — особенности его службы исключали не только всякую славу, но и малейшую известность, если она выходила за пределы небольшого кружка подчиненных.

Рабочий день Михаила Федоровича иногда длился двадцать четыре часа в сутки и отличался огромной напряженностью, при том, что свое рабочее место — малозаметный домик на окраине Царь-Города — он покидал очень редко. Вот и теперь, несмотря на поздний час, Михаил Федорович принимал доклад от одного из своих ближайших сотрудников, которому мог бы доверять всецело, когда бы не имел застарелой привычки не доверять никому и ничему, в том числе и самому себе.

Если бы посторонний каким-то чудом оказался на этих докладах, то он обратил бы внимание на то, как по-разному протекали беседы Михаила Федоровича и его подчиненных. Со своим основным помощником Глебом Святославовичем, ныне находящимся в служебной командировке, он говорил как профессионал высочайшего уровня с профессионалом столь же высокого уровня, оттого и понимали они друг друга с полуслова, а то и вовсе без слов. Хотя в их беседах неизменно присутствовала своего рода дистанция, если не сказать — отчужденность, неизбежная даже при самых доверительных отношениях начальника и подчиненного.

А вот с нынешним докладчиком, по имени Лаврентий Иваныч, степень откровенности была куда больше — можно сказать, что шел деловой разговор двух единомышленников.

Особо пристальное внимание Михаила Федоровича было обращено к «делу о пропавшем Ярославе», хотя Лаврентий Иваныч почему-то относился к нему очень легкомысленно:

— И чего тебе дался этот дурак Ярослав? По-моему, Михал Федорыч, ты преувеличиваешь его значение. Да он и сам прекрасно понимает, что в его положении лучше всего молчать и не высовываться.

— Да пойми ты, что дело не в Ярославе, — строго посмотрел Михаил Федорович на своего собеседника. — Если мы даже такого, как ты говоришь, дурака упустили, значит, система дала сбой! И где уверенность, что в следующий раз мы не лопухнемся уже по-настоящему?

— И что ты предлагаешь?

— Прежде всего — проанализировать. Четко установить, где случилась просечка, и сделать выводы на будущее.

Лаврентий Иваныч расстегнул ворот кафтана, достал футляр, извлек оттуда пенсне в золоченой оправе и водрузил на нос:

— Уф, теперь хоть нормально вижу. Если уж нельзя очки носить, так хоть бы линзу хоть какую достать бы…

— Ты еще скажи — сбрить бороду и переодеться во френч с галифе, — не без ехидцы усмехнулся Михаил Федорович. — Да, так вот, я провел внутреннее расследование и установил, кто виновен в «проколе» с Ярославом.

— И кто же?

— Прежде всего — я, как основное ответственное лицо. Во-вторых, Глеб. Нашел, кому поручить столь ответственное дело — Каширскому с его «установками». Ну ладно Каширский, он вообще не совсем из нашей конторы, но ведь Глеб-то Святославович должен был его подстраховать… А третий виновный — уж извини, Лаврентий Иваныч, но это ты!

— Я-то тут при чем? — изумился Лаврентий Иваныч.

— Очень даже при чем. Учитывая важность дела, я поручил тебе проследить за тем, что произойдет на пруду…

— Так ведь мои люди проследили! И как только операция «Установка» дала сбой, я тебе тут же доложил.

— Да что толку, что доложил — Ярослав-то исчез! Не докладывать надо было, а… а это самое на месте.

— А указаний, чтобы «это самое», ты не давал, — возразил Лаврентий Иваныч.

— А то сам ты не понимаешь? — раздраженно бросил Михаил Федорович.

— Я-то понимаю, но не могу же я сказать своим людям, чтобы они… — замялся Лаврентий Иваныч. — Ну, в общем, это самое.

— И это лишний раз говорит о твоем недостаточном профессионализме, — подхватил Михаил Федорович. — Ты должен так уметь сказать, ничего не сказав по сути, чтобы и так все было понятно. Ну и людей себе подобрать соответствующих! Забыл, что ли, кто решает все?

— Да где мы здесь такие кадры достанем? — уныло вздохнул Лаврентий Иваныч.

— Кадры нужно учить и воспитывать, — назидательно поднял кверху палец Михаил Федорович. — А мы все время спотыкаемся именно на человеческом факторе: один не проследил, другой не учел, третий не понял указания. И так всякий раз… Ну ладно, продолжим разбор полетов. Раз объект ушел, следовало предпринять все, чтобы его найти. А что, спрашивается, было для этого сделано?

— Все возможное, — уверенно отвечал Лаврентий Иваныч. — Мы составили список связей Ярослава и в максимально сжатые сроки все «прочесали».

— Да видел я ваш список, — отмахнулся Михаил Федорович. — Нет, вроде бы все верно, а приоритеты расставлены как попало. Какие-то мещане Осьмушкины, какие-то купцы Кочерыжкины… Вот он — формальный подход к делу. Скажи лучше, во сколько была проверка в церкви на Сорочьей улице?

— Ну, где-то после утренней службы, — не очень уверенно ответил Лаврентий Иваныч.

— А туда надо было сразу, в первую же очередь! Я почти уверен, что без этого попа тут не обошлось.

— Не могли же мы врываться к нему посреди ночи! Все-таки отец Александр — уважаемый человек, служитель веры…

— Кто служитель веры — Александр? Разве ты не не знаешь, кто он таков на самом деле?

— Ну и кто же?

— Скоро узнаешь, — мрачно пообещал Михаил Федорович. — А сегодня, между прочим, он встречался и о чем-то беседовал с боярином Павлом, этим… — Михаил Федорович едва удержался от какого-то очень грубого слова. — В общем, наш любезнейший Глеб Святославович мне постоянно плешь проедает, будто против нас затевается заговор. Я не верил, а теперь все больше склоняюсь к тому, что в его словах есть доля истины.

— Какой еще заговор! — беспечно махнул рукой Лаврентий Иваныч. — Отец Александр случайно встретился с боярином Павлом — и уже заговор? По-моему, Михаил Федорович, ты малость перетрудился.

— Во-первых, не случайно, — с нажимом произнес Михаил Федорович, — а во-вторых, дело не только в этих двоих, а в том, что вообще все начинает идти наперекосяк. Раньше мы сами определяли, что и где должно происходить, а теперь плетемся в хвосте событий… Ну ладно, ты мне скажи лучше, что вы там учудили с этой княгиней, вдовой, как ее, имя все не запомню?

— Нет-нет, что ты, я к этому никакого отношения, — почти испуганно замахал руками Лаврентий Палыч.

— Вот я и говорю — опять мимо нас, — подхватил Михаил Федорович. — И так все чаще и чаще. А почему? А потому что кое-кто, — он неопределенно указал в потолок, — выходит из-под нашего влияния. И так исподволь это делает, что мы и сами не заметили, как очутились на обочине. Хорошо еще, что не в канаве…

— Ну, знали же, кто он таков, — заметил Лаврентий Иваныч. — Надо было другого «раскручивать», не такого хитрозадого.

— Ничего, пускай покамест порезвится, — угрюмо проворчал Михаил Федорович. — Никуда он без нас не денется! А будет много прыгать — другого найдем.

— Ну и как же ты собираешься восстановить былое влияние? — как бы без особого любопытства спросил Лаврентий Иваныч.

— Как? Очень просто — делами. Только так мы сможем доказать, и прежде всего самим себе, что еще на что-то годимся. А первое дело — поймать Ярослава и достойно его проучить.

— Дался тебе Ярослав, — усмехнулся Лаврентий Иваныч. — Как будто кроме него и заняться-то нечем.

— …И завтра же «прощупаем» этого всезнайку отца Александра, — как бы не заметив последних слов собеседника, продолжал Михаил Федорович. — Не сразу, не сразу. Сперва мы его плотно «попасем», а уж потом и «пощупаем».

Последние слова Михаил Федорович проговорил с особыми интонациями и особым выражением лица. Давно изучивший нрав своего начальника Лаврентий Иваныч знал: это означает, что Михаил Федорович готов идти до конца, не считаясь ни с чем и даже не всегда соизмеряя цели со средствами к их достижению.

Часть вторая

Царская мышеловка

Дормидонту очень хотелось бы, чтобы его гости погостили еще хотя бы денек, но увы — они решили отъезжать с утра пораньше. И уехали бы по-английски, не прощаясь, если бы Серапионыч не воспротивился — он лучше других понимал, как обидит хозяина такой поспешный, без патриархального прощания, отъезд.