Катынь. Ложь, ставшая историей

Глава 7

Старый спор славян

Преступление совершено определённо во время режима большевиков, оккупировавших Восточную Польшу 17 сентября 1939 г. и изгнанных оттуда благодаря немецкому наступлению во второй половине 1941 г.

Из немецкого «Официального материала»

Геббельс, как всегда, очарователен. Освободители, блин… Любопытно другое: сказочка о «большевистских зверствах», которыми назывались на самом деле абсолютно нормальные предвоенные действия советского правительства, перекочевала из материалов доктора Геббельса в современную «демократическую» пропаганду практически без изменения терминологии. Маленькому рейхсминистру и не снилось такое количество последователей, и где — в России!

Вот ещё образец весьма знакомого слога:

«Гарантии Польше были для Англии только предлогом в развязывании Второй мировой войны. Но тем самым для Англии роль Польши была сыграна; Польшу принесли в жертву другим интересам, в первую очередь большевикам и уже в то время, когда Москва формально ещё не вступила в войну с Германией (сама, сама вступила! — Авт.). Так с самого начала Англия старалась превратить в пустяк и прикрыть большевистские зверства в оккупированных в 1939 г. западных районах по соседству с Советским Союзом. Уже в 1940 г. британское правительство считало несвоевременной англо-французско-польскую декларацию о зверствах большевиков в Восточной Польше».

Знакомо? Забавно, что Геббельс между делом заталкивает в тень судьбу остальной страны. Куда делась «Западная Польша», из немецкого материала понять невозможно. Мелькнул, правда, между строк лёгкий укор погибшим: мол, не следовало оставаться на большевистской территории, надо было вернуться в генерал-губернаторство, и тогда… Что будет тогда — не уточнялось.

И кто-то ещё говорит о «мужском германском характере»? Так, как Геббельс, искренне и страстно, на голубейшем глазу, врёт только один представитель рода человеческого — баба-алкоголичка. Но… «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда» — тезис об «оккупации польской территории» пережёвывается до сих пор. В надежде, что читатель не заинтересуется — а что ж это за «Восточная Польша» такая?

Копьё Ватикана

Приходило добро с кулаками, вышибало четыре ребра. Ковыляю, подпёршись клюками, в те края, где поменьше добра. Евгений Лукин

Колония — это зависимая территория, находящаяся под властью иностранного государства (метрополии), без самостоятельной политической и экономической власти, управляемая на основе особого режима. Колониальный режим не предоставляет права граждан населению контролируемой территории, сравнимые с правами граждан метрополии. При этом граждане метрополии пользуются в колониальных территориях большей властью и привилегиями, по сравнению с коренным населением.

Википедия

…Если не залезать во времена совсем уже отдалённые и не разбираться в сложных различиях (или отсутствии оных) русских, литовских и польских племён, то история эта началась в XIV веке. К тому времени на интересующей нас части Восточной Европы существовали и вели между собой бесконечные разборки за территории, а внутри себя столь же бесконечные разборки за власть, три государства — Польское королевство, Великое княжество Московское и Великое княжество Литовское, Русское, Жемойтское и иных (сокращённо — великое княжество Литовское). Последнее включало в себя территорию современных Белоруссии, Литвы, часть Украины, Смоленской, Курской и Белгородской областей.

Этнический состав княжества, как видно уже из названия, был разнообразный. «Литовцы», или, точнее, «литвины» — это примерно нынешние белорусы и смоляне, «русские» — население современной Украины, а нынешние литовцы — потомки жмудских племён, живших на окраине великого княжества, тех самых, о которых ещё в XIX веке граф Шемет сказал:

«Среди людей, говорящих только по жмудски, вы не найдёте ни одного грамотного»[45].

Впрочем, кровь на общенациональном уровне в те времена значила мало: важен был род, но не народ. Государства являлись понятиями условными: если князь перемётывался к другому сюзерену, вслед за ним переходило и княжество — туда, обратно, и снова туда, и опять обратно. Во времена русской смуты XVII века таких вот, по много раз переходивших из лагеря в лагерь, называли перелётами. В Смутное время их принимали и даже жалованье авансом выплачивали, после чего перелёт летел в другой лагерь за новым авансом. А вот Иоанн Грозный, например, обходился без тонкой дипломатии — за шашни с Литвой отправлял в застенок и на эшафот, за что и был потомками репрессированной знати ославлен как душегуб.

По-настоящему принадлежность людей к той или иной общности решали язык и вера (не зря даже народы на Руси назывались «языками»). Поляки говорили по-польски и исповедовали католичество. Княжество Литовское в основном изъяснялось на разных диалектах западнорусского наречия (впоследствии ставшего белорусским). Вероисповедание большей части населения — православное, лишь на северо-западе жили… нет, не католики, а язычники, предки нынешних литовцев.

Русские племена — то есть говорившие по-русски и исповедовавшие православие, занимали более трёх четвертей территории Литовского княжества, а с присоединением в XIV веке земель Западной и Юго-Западной Руси русские стали составлять там около 90 % населения.

(В знаменитом Грюнвальдском сражении с Тевтонским орденом из 40 хоругвей (полков) литовской армии было 36 русских.)

До того как в восточноевропейские международные отношения вмешалась Польша, ни жить внутри княжества, ни воевать с Московией это не мешало.

Несмотря на то, что литовские князья всё время собачились с московскими за земли, к ним они стояли гораздо ближе, чем к полякам. Ибо язык и вера у них общие, а драки между князьями были в то время явлением постоянным, так сказать фоновым. Впрочем, как и заключение самых разнообразных союзов. Мелкие княжества всё время к кому-то присоединялись и от кого-то отсоединялись, князья постоянно перемётывались от одного сюзерена к другому, за что их попеременно то осыпали золотом, то рубили головы. Так, например, переход боярства на сторону Литвы был постоянной головной болью московских великих князей — впрочем, то же можно сказать и о литовских правителях.

Всё это дела сугубо житейские, феодальные. Обстановочка в этой части Европы (впрочем, как и везде) была весёлая — время такое. В остальной Европе дело обстояло не лучше.

Однако существовала на том поле и четвёртая сила. В отличие от хаотических движений князей, она действовала чрезвычайно целенаправленно, продвигаясь с запада на восток. Территориально её центр находился за сотни километров, но удалённость ему нисколько не мешала, ибо каждый солдат этой армии знал свой манёвр и неукоснительно выполнял его. Эта сила — Ватикан. В отличие от православной церкви, которая даже в Византии, а тем более в Литве и Московии, не была самостоятельным игроком на политической арене, католическая играла сама, и ещё как — веками папы и кардиналы вели спор с европейскими королями, кто из них главнее.

А ясно, что чем больше паствы, тем больше и золота, и силы, так что в ходу у католиков было миссионерство, причём чрезвычайно агрессивное. Перекрещивали интригами, обманом, государственным давлением, силой — как могли, так и перекрещивали, ничем не гнушаясь.

Граница между Западом и Востоком Европы пролегала не по языкам и не по рекам — она проходила между церковью и костелом. И по ходу укрепления могущества Ватикана взоры католических властителей всё чаще обращались на восток, к землям, которые, с точки зрения католических миссионеров, были целиной, ждущей своего пахаря. Все попытки примирения церквей они видели только одним образом: как подчинение восточной Церкви Риму.

И Польша, лежащая на границе католического и православного миров, естественным образом оказалась наконечником копья в руке Ватикана. И не только оказалась, но и согласилась им быть — что тоже немаловажно.

Знаменитый русский публицист Иван Солоневич задаёт резонный вопрос:

«Почему именно в Польше удержалось католичество, разгромленное и в северной Германии, и в Скандинавии и остановленное на пороге России?»[46]

Однако не только удержалось, но и соединилось неразрывно с польской шляхетской верхушкой в иррациональном, превыше всякой логики и здравого смысла, стремлении на восток.

На какие уловки шла католическая церковь, чтобы заполучить себе Московию, хорошо видно из истории Смутного времени. Лжедмитрий, например, купил помощь Ватикана обещанием после победы присоединить русскую церковь к римской — и получил всё, что хотел (правда, впоследствии он благодетелей самым банальным образом кинул). На какие уловки шли поляки, видно из той же истории Смутного времени: был момент, когда польский королевич Владислав едва не стал московским царём, но всё упёрлось в вопрос вероисповедания. Русские требовали, чтобы королевич принял православие, поляки увёртывались, как могли: мол, сперва коронация, потом крещение. Королевич верой не поступился, и русские стали насмерть: на примере Литвы они слишком хорошо знали, что бывает, когда в православной стране появляется монарх-католик. Собственно, с этого и началась растянувшаяся на четыре столетия гибель Литовского княжества.

…В 1385 году Польша и Литва вступили между собой в династический союз. Великий князь литовский Ягайло женился на наследнице польского престола Ядвиге и стал правителем обеих стран. Этот союз получил название Кревской унии. А поскольку политический союз в то время не значил ничего, то для закрепления унии Ягайло дал обязательство присоединить земли княжества к Польше и перейти в католичество вместе со своими братьями и всеми подданными. Католицизм был объявлен государственной религией Литвы — так князь расплатился за польскую корону.

Однако это обязательство натолкнулось на вполне предсказуемую преграду — нежелание подданных. Литва присоединялась к Польше о-очень долго, по пути теряя территории, и то, что от неё осталось, окончательно стало частью польского государства лишь в 1791 году, чтобы отойти к России уже в 1793-м. Что касается веры — то часть знати действительно её сменила[47], но большинство подданных переходить в католичество не захотели. Они слишком хорошо помнили упорное стремление завоевателей-католиков на восток, да и просто — с какой стати? И началась многовековая война польского центра с присоединенным православным населением.

Ягайло начал круто, сразу предоставив католикам огромные преимущества. Только они могли иметь гербы, заседать в сейме, занимать государственные должности. Казалось бы, и пусть себе — «блажен муж, иже не иде на совет нечестивых»… но на совет многим хотелось. Не всё же сидеть филином в своём замке, надо и людей посмотреть, и себя показать.

20 февраля 1387 г. разгневанный непослушанием подданных король издаёт грамоту о привилегиях феодалам за переход в католическую веру. Там говорится:

«Каждый рыцарь или боярин, принявший католическую веру, и его потомки, законные наследники, имеют и будут иметь полную и всякую возможность владеть, держать, пользоваться, продавать, отчуждать, отменять, давать, дарить, согласно своей доброй воле и желанию, замки, волости, деревни и дома и всё, чем владел бы по отцовскому наследству, как владеют, пользуются и употребляют на основании одинаковых прав нобили в других землях нашего королевства Польского, чтобы не было различия в правах, поскольку единство делает то, что они подданные одной короны… Всякий, кто, приняв католическую веру, позорно от неё отойдёт или кто будет отказываться принимать её, не должен пользоваться никакими указанными правами» [48].

И если, ознакомившись с этой грамотой, литовские православные не вспомнили известного текста:

«…никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его…»[49]

и не утвердились в противостоянии ещё больше — то авторам впору менять русские фамилии на марсианские. Запрещено было строить новые православные храмы, не разрешались браки между католиками и православными — в общем, полный апартеид…

Многие рыцари и бояре, однако, полагали, что если Ягайло приобрёл жену и корону, то это его личный гешефт, и расплачиваться за приобретенное чужими крестами он не имеет права. И любой, кто знает характер восточных славян, легко догадается, что было потом. Трещина между церковью и костелом начала стремительно расширяться.

Попытка «нажать» на православных встретила такое сопротивление, что очень скоро польским королям пришлось снизить градус дискриминации, однако по-прежнему шляхетские привилегии и вольности могли получить только католики. Естественно, православным литовским магнатам не нравилось такое положение. А поскольку рядом лежало Московское княжество, то вопрос: «А нужен ли нам такой король?» для тех, кто, не будучи католиком, не имел права влиять на государственную политику, имел и другое решение. Начался переход пограничных земель под руку Москвы. Литовским князьям, чтобы не растерять подданных, поневоле пришлось прекратить преследование православных и дать им возможность свободно исповедовать свою веру. Пока Литва оставалась независимым государством, имевшим с Польшей лишь общего правителя, наступление католицизма было приостановлено. Однако конец литовской независимости маячил уже не за горами.

В середине XVI века в результате сложной интриги литовские князья один за другим начали склоняться к Польше. В 1569 году была заключена Люблинская уния, давшая начало Речи Посполитой (в переводе «общее дело»). Это государство — отнюдь не Польша, как почему-то думают многие наши граждане, а федерация — союз Польского королевства и Великого княжества Литовского, плюс Украина как автономная территория. В тексте унии нет даже упоминания о конфессиональных различиях народов, однако польский народ провозглашается главным, а подданные присягают «Короне Польской». Согласятся ли поляки признать «схизматиков» равными себе? Король, может статься, и согласился бы, если б мог решать единолично — но у Польши была ещё такая беда, как сейм, которому иноверцы внутри себя были совершенно не нужны…

Трудно сказать, какие общие дела могли быть у польских и литовских князей, а вот раздоры начались сразу. Когда последних уговаривали на союз с Польшей, их соблазняли правами и привилегиями дворянства, которые в этом государстве действительно были исключительными. А вот после заключения Люблинской унии оказалось, что права-то существуют — но не для всех. Началась теперь уже открытая полонизация украинских и белорусских земель, и равными себе польская шляхта признавала только тех, кто поддерживал эту политику.

Уже к концу XVI века значительная часть литовских земель оказалась под властью крупных польских либо ополяченных магнатов, которые не церемонились и с вероисповеданием своих подданных. Окатоличенная местная знать не отставала от шляхетства метрополии, так что вскоре все паны-католики стали восприниматься не только как угнетатели, но и как чужаки, оккупанты. Трещина превратилась в пропасть.

Самые активные из русских бежали от панов. Им было куда идти — по протоптанной дорожке к казакам. С казаками у Польши сохранялись отношения сложные: польский король то принимал их к себе на службу, даруя жалованье и вольности (если вёл войну), то притеснял (если войны не было). Соответственно вели себя и казаки (см. хотя бы «Тараса Бульбу»). В конце концов эта кадриль закончилась присоединением левобережной Украины к Московскому Царству.

Впрочем, оставшееся на месте население было настроено не лучше казаков. Особенно после того, как польские власти, обозлённые неудачной попыткой захвата Московии в начале XVII века, всерьёз занялись полонизацией зависимых территорий. В первую очередь начали, опять же, решать вопросы веры. Решали так, как привыкли — мечом и плетью.

Каждая победа поляков на пути к общему государству давала толчок новым преследованиям православия. Не стало исключением и такое крупное событие, как рождение Речи Посполитой. В новорождённом государстве духовенство двух конфессий было изначально поставлено в неравноправное положение. Так, например, католический священник приравнивался к шляхте, а православный относился к «тягловым людям». Власти, как центральные, так и местные, чинили постоянные препятствия и мелкие пакости в том, что касалось имущества. Магнаты-католики просто переводили подвластных им крестьян в латинскую веру. Результат? Результат предсказуем: всплеск антикатолических настроений. Пропасть всё расширялась, и тогда Ватикан пошёл, как ему показалось, на хорошую хитрость.

С момента разделения Церкви в XI веке не прекращались попытки объединить её снова. В Риме видели это объединение одним образом — как подчинение греческой церкви папе, православным же такое единство было совершенно не нужно. А когда центр Православия переместился в Москву, для которой католик являлся ещё и врагом-завоевателем, что куда хуже татарина (с пришельцами с запада боролись неизмеримо более ожесточённо, чем с восточными завоевателями), эти попытки отметались напрочь. Иерархов, которые подписывали соответствующие соглашения, карали как отступников.

Но если не удаётся объединить всю церковь, то почему бы не предпринять частную попытку где-нибудь на подконтрольной католическим королям территории? И вот, воспользовавшись очередными нестроениями в Киевской православной митрополии, иезуиты приступили к хорошо знакомому им делу тайных интриг. В результате в 1596 году была подписана так называемая Брестская уния, переподчинявшая православную церковь Украины и Белоруссии римскому папе. По условиям унии службы в храмах проводились по-прежнему на церковнославянском языке, за церковью сохранялись всё её имения, духовенство было полностью уравнено в правах с католическим, иерархи получили сенаторские звания. Церковную верхушку попросту купили, а народ… а что изменится для народа? Какие были службы, такие и останутся. Так думалось, да не так вышло…

Инициаторы унии, как официально говорилось, предприняли этот шаг «ради согласия в христианской Речи Посполитой». Верили ли они сами себе — вопрос, а больше им не верил никто. Следствием унии стал, как нетрудно догадаться любому, знакомому со славянским характером, церковный раскол. Чего, впрочем, и добивались католики, исходя из того соображения, что главное — оторвать как можно больше людей от православия, а там они уже никуда не денутся. Униатская церковь изначально рассматривалась ими как переходная ступень к католичеству, мостик, по которому потянутся те, кто не решается преодолеть пропасть одним прыжком.

В один и тот же день, 8 октября 1596 года, состоялись два церковных собора. Немногочисленный униатский, во главе с киевским митрополитом Рагозой, принял соборную грамоту о вступлении в союз с римской церковью, куда более многолюдный православный, по-прежнему подчинявшийся Константинопольскому патриарху, низложил Рагозу и поддержавших унию епископов. Церковный раскол стал фактом.

И тут в борьбу вступил польский король. Если бы он действовал поумнее, то униатская авантюра, может статься, и достигла бы какой-то цели. Но… он, как и Гитлер, решил воздействовать на русский народ силой — ещё один носитель мужского начала, однако… Не иначе ему не давало покоя крещение Руси.

Сигизмунд, не мучаясь поиском методов, попросту упразднил Киевскую православную митрополию, признав законной только униатскую церковь, и направил православному населению Литвы грамоту со строгим предупреждением: не чинить возмущений против митрополита Рагозы и его епископов, пригрозив в случае невыполнения строгими карами, вплоть до смертной казни.

…И снова запрещено было строить православные храмы, а существующие отдавались в опеку частным лицам с разрешением брать себе церковное имущество. Оставшиеся церкви передавались униатам. Церковников за неподчинение униатским епископам привлекали к королевскому суду. Православных притесняли где только было можно. Они, естественно, тут же ощутили себя первохристианами, брошенными ко львам, и укрепились в вере аж до самой смерти.

Вот показательный случай, приведённый преподавателем Российской академии правосудия О. Булатецким, о «бунте» населения города Могилёва:

«22 марта 1619 г. король Сигизмунд III принимает решение на заседании реляционного суда по делу об отказе жителей Могилёва подчиниться униатскому архиепископу Иоасафату Кунцевичу… Могилёвские мещане подняли бунт всем городом против Полоцкого архиепископа. Они заперли ворота, поставили на валах вооружённых людей, враждебно, с вооружёнными людьми и хоругвями встретили полоцкого владыку; преградив путь и не желая впустить его в город и в королевский замок, ругали, срамили, угрожали и хотели убить его».

Надо сказать, архиепископ Кунцевич был тот ещё персонаж. Он доходил до того, что приказывал раскапывать могилы православных, а останки бросать собакам. В 1623 году он нашёл-таки свой конец в Витебске, во время очередного восстания. Ватикан объявил сего достойного владыку святым мучеником.

«Как отмечает королевский суд, „этим они нанесли оскорбление не только полоцкому владыке, но и нашей королевской власти, за что подлежат наказаниям, предусмотренным законами“. Следовательно, униатская церковь данным документом отождествляется с государственной королевской властью. Выступления православных мещан против униатского архиепископа выводятся за рамки конфессионального конфликта и характеризуются как бунт, мятеж против государства. Поэтому санкция короля следующая: „нескольких наиболее видных и виновных бунтовщиков… казнить“…

Но этим король не ограничился. Он повелел, чтобы „отныне все могилёвские церкви, монастыри, монахи и попы должны находиться в подчинении и под юрисдикцией“ униатского владыки, т. е. Купцевича. Могилёвские мещане были обязаны „в 6-недельный срок после королевского решения передать архиепископу все церкви, монастыри с их оборудованием, пожертвованиями и доходами“. В дальнейшем могилёвские мещане не должны были вмешиваться в дела церквей, монастырей, попов и монахов»[50].

Случай этот был далеко не единичным. Подобное происходило в Слуцке, Вильно, Львове, Минске, Перемышле… устанешь перечислять! Можно было заставить мещан города Могилёва не вмешиваться в дела церквей, но вот заставить их посещать униатские богослужения оказалось не в королевских силах. Униатские церкви стояли пустые, а православные общины переходили на нелегальное положение. Воистину нет ничего нового под луной: и обновленцы, и катакомбники — всё это уже безнадёжно было…

Однако Владимира Святого из Сигизмунда явно не получилось. Подкупленная вольностями и привилегиями знать постепенно переходила на сторону католиков и польского короля, а простому народу власть ничего предложить не могла, да и не хотела — ещё чего, с холопами заигрывать! В низах общества нарастало отторжение. Ну а поскольку и литовская шляхта далеко не вся перекрещивалась, то народный протест было кому возглавить.

Проявлялось неприятие католицизма по-разному. Православное население уходило в Московию — отдельные люди, селения и монастыри, а в 1654 году «ушла» Украина, весь левый берег Днепра, Смоленск и Чернигов отошли к России. В войнах между Московией и Речью Посполитой местное население помогало московскому войску и казакам. Пропасть между литвинами и поляками стала… Да-а… как говорят в народе: редкая птица долетит до середины Днепра — снимут влёт!

В XVIII веке давление усилилось. Это время было «золотым веком» шляхетских вольностей, и паны, полностью забыв о государственных интересах, с упоением давили «внутреннего врага». В 1717 году сейм Речи Посполитой разрабатывает проект ликвидации уже не только православия, но и униатства — хватит, побаловались! Население Польши должно иметь одну веру. В 1732 году были окончательно ликвидированы политические права православной шляхты (о «холопах» и речи нет). С 1766 года в сейме запрещено выступать в защиту православия. В ответ на эти притеснения стало разваливаться униатство — народ начал возвращаться в православную церковь. Тем более что восточный сосед Польши — Российская империя — усиливалась, и была надежда, что российские власти не станут терпеть такой беспредел по отношению к единоверцам, тем более единокровным.

Нынешние Соединённые Штаты в такой ситуации выбомбили бы соседа-беспредельщика до лунного пейзажа. Россия действовала мягче, но тоже принимала меры. После смерти польского короля Августа III на престол сел ставленник России и Пруссии Станислав Август Понятовский. Одним из условий его воцарения стало выдвинутое Екатериной II требование прекратить преследования православных. Сейм ещё какое-то время трепыхался, но всё же в 1768 году уравнял в правах католическое и православное население. Что отчасти послужило причиной раздела Речи Посполитой — впрочем, если бы не уравнял, то всё равно и это решение сейма послужило бы причиной развала, поскольку создать единое государство панам так и не удалось. Двести лет спустя Речь Посполитая была ещё менее единой, чем при её образовании, ибо польской верхушке удалось восстановить против себя все подвластные народы.

Итак, что же такое «Восточная Польша»? Это бывшие земли Великого княжества Литовского, в разное время отчасти силой, а больше политическими интригами присоединённые к Польскому королевству. Порядки в них полностью соответствовали определению колониальных. Всё это время их окатоличивали и ополячивали, но не сумели ни окатоличить, ни ополячить, а лишь вызвали у местного населения лютую ненависть как к полякам и Польше, так и к католической церкви. К концу XVIII века литовские земли были фактически польской колонией, население которой воспринимало поляков как оккупантов, а местных католиков как туземную администрацию.

Если разбираться по сути, то исторические права на эти земли имеют Украина и Белоруссия (или государство, в которое они входят), а Польша может претендовать на них на том же основании, на каком современная Германия может претендовать на «генерал-губернаторство» или Россия — на Варшавскую губернию.

Но попробуйте объяснить это полякам!

Сладкий яд «золотой вольности»

Нам демократия дала свободу матерного слова. Да и не надобно другого, чтобы воспеть её дела. Евгений Лукин

Воевать поляки не умеют. Но бунтовать!

Гуго Коллонтай, польский писатель

Различия в языке, религии, образе жизни — это один из факторов отторжения бывших земель Литвы от захватившей их Польши. Вторым основным фактором отторжения стал национальный характер польской шляхты и порождённые им государственные порядки, к которым ни один здоровый на голову человек не захочет быть причастным. Поддерживать теоретически — о да, сколько угодно! Лучше всего у врагов!! Но только не заводить такое в собственном доме!!!

У нас принято считать, что признаками польского шляхтича являются спесь, гонор, своеволие, пристрастие к силе, а также искреннее детское непонимание: как можно не любить его, такого умного и красивого? Впрочем, эти качества присущи любому боярину, барону, шевалье или кабальеро, чьи предки веками подвизались на военной службе. Однако служение сильному сюзерену заставляет даже самого безбашенного воина смирять свои инстинкты — иначе сюзерен удилами рот разорвёт, а то и вовсе голову снимет. Европейские короли бывали разными, но в целом управлялись со своими государствами довольно пристойно, русских царей и вовсе ославили деспотами — стало быть, порядок в державе они поддерживать умели. А польские?

Поляки настоящего сюзерена не имели как минимум с 1572 года. Зато у них была «золотая вольность». В Польше процветало то, о чём мечтало русское боярство при Иване Грозном и советские партбоссы при Сталине: «демократия аристократии», подчинение правителя верхушке общества, как бы они все ни назывались — боярская дума, сейм или Центральный Комитет, царь, король или генсек. Строй, который, по мнению историков и обществоведов, является самым справедливым и который непременно надо было установить в России — этот строй реализовался в Речи Посполитой и сформировал национальный характер польской элиты (есть ещё народный характер — это немного другое).

После того как в 1572 году умер последний король из династии Ягеллонов, в Польше установился обычай избирать короля на сейме. То есть монарх в этом государстве являлся условным — каким бы он ни был наделен умом и характером, а всё равно приходилось кланяться шляхте, которая и являлась подлинным хозяином Речи Посполитой.

Этот государственный порядок описывает Александр Бушков в своей книге «Россия, которой не было».

«В отличие от других европейских самодержцев, польский король не мог „повелевать“. Поскольку самодержцем не был вовсе, а был не более чем своеобразной парадной фигурой, содержавшейся для чистоты декорации. Шляхта, начиная от магнатов и кончая однодворцами, имела одну-единственную серьёзную заботу — следить, чтобы очередной король, чрезмерно о себе возомнив, не вздумал „повелевать“. В случае, если венценосец делал такие попытки, его усмиряли быстро и надёжно — поскольку в стране не существовало механизма, способного обеспечить выполнение королевской воли.

Тогдашних польских королей нельзя даже сравнивать с нынешней английской королевой — английская королева имеет право, к примеру, одним росчерком пера распустить парламент. Польский король не мог и этого…»

Именно ради создания механизма выполнения царской воли Иван Грозный в середине того же мятежного века создал опричнину и усмирил-таки собственную шляхту. Смуты и нестроения в трёх восточноевропейских государствах всегда были тесно взаимосвязаны, и, вполне возможно, именно пример русского соседа заставил польскую верхушку откачнуться в самую разнузданную демократию — чтобы дела царя Иоанна не вдохновили на что-то подобное их собственного короля.

Естественным следствием демократии стало максимальное увеличение прав и привилегий дворянства (в переводе — шляхетских вольностей), доходивших порой до абсурда.

«…Можно ещё вспомнить, что всякий шляхтич в те годы имел право самостоятельно отправлять посольства к иностранным государям, что твой король (правда, хватало ума этой привилегией не пользоваться, понимали, что при иностранных дворах таких выходок, мягко говоря, не поняли бы)»[51].

Ну, посольства — это сущая мелочь. А вот привилегии посущественнее: Польша являлась, наверное, единственным государством, где мятеж можно было устроить на законных основаниях — собрать конфедерацию (временный политический союз шляхты) и объявить «рокош» против короля (в переводе как раз мятеж), то есть открытое неподчинение королевской власти. Но это что — у них была ещё и такая вещь, как «либерум вето». Согласно польскому пониманию демократии, решение сейма считалось принятым только в том случае, если оно было единодушным, иначе нарушается основополагающий принцип политического равенства. Если даже один-единственный депутат считал, что какое-либо решение повредит интересам его воеводства (или его собственным, естественно), он мог это решение забаллотировать. «Либерум вето» активно применялось с 1652 по 1764 год, сорвав работу 48 из 55 сеймов, которые собирали в эти годы. С учётом того, что без согласия шляхты король не мог провести ни одного закона, принятие решений блокировалось намертво.

И сей пожар в борделе назывался государственным управлением!

Но, может быть, его хоть в какой-то мере уравновешивала сильная армия? Поляки — народ воинственный. Да, но насколько в этих войнах успешный?

И снова слово Александру Бушкову:

«Кстати, несколько слов о войске. Его в Жечи Посполитой тогда (в начале XVI века. — Авт.) практически не существовало, если не считать так называемого „квартового“. Оно было регулярным и содержалось на четвёртую часть доходов с королевских имений, „кварту“, но, во-первых, состояло лишь из пехоты, а во-вторых, не превышало четырёх тысяч. Магнаты вроде Вишневецких, Радзивиллов или Потоцких могли посадить на коней в три-четыре раза больше обученных головорезов… В случае особой опасности для государства собиралось „посполитое рушение“ — ополчение, состоявшее из шляхты…»

Впрочем, так была устроена не только армия Речи Посполитой. Ополчение собиралось везде. Однако существовала ма-а-аленькая разница: в том же Московском Царстве бояре и дворяне ходили под государём, а в Польше — над оным. Результат предсказуем.

«В 1454 г., во время войны с крестоносцами, „рушение“ заявило, что не сдвинется с места, не говоря уж о том, чтобы идти в бой, пока не получит добавочных привилегий. Король Казамир Ягеллончик был вынужден согласиться, и шляхетское ополчение нехотя тронулось-таки в поход, однако было вдребезги разбито крестоносцами под Хойницами. В 1537 г., в правление Сигизмунда Старого, история повторилась — „посполитое рушение“ собранное для того, чтобы идти в поход на Молдавию, вместо похода принялось осыпать короля упрёками касаемо его внутренней политики. И, не договорившись, попросту разбежалось по домам…»[52]

Конечно, и в русской истории всякое бывало. Но Россия всё же двигалась в сторону укрепления государственной власти, а Польша — в прямо противоположном, и государственной дисциплины в ней со временем не прибавлялось. На примере Польши видна справедливость обратного варианта известного афоризма про власть: «Демократия развращает. Абсолютная демократия развращает абсолютно».

Не стоит ещё забывать, что Речь Посполитая была государством составным, в неё входили Польша, Литва и Украина (не считая Жмуди) — и, соответственно, подданными были поляки, литвины, украинцы. Даже в Великую Отечественную войну (об этом не любят говорить, но иной раз глухо упоминают) костяком советской армии и залогом её боеспособности были русские (включая в это понятие украинцев и белорусов): часть, где их насчитывалось мало, слишком часто оказывалась небоеспособной. Похожая ситуация сложилась и в Речи Посполитой.

Почитаем снова Бушкова, который польскую тему знает!

«…Впоследствии, когда короля стали выбирать и прав у него практически не было никаких, а развращённая вольностями польская шляхта превратилась в толпу ни на что не способных гуляк, именно „литвины“ несли на своих плечах главную тяжесть войн за государство. Во второй половине XVII столетия, в эпоху польско-казацких войн, армия Жечи Посполитой упустила великолепный шанс полностью разгромить и взять в плен Хмельницкого исключительно из-за дурости собственно польской шляхты — после пары удачных сражений заскучавшей и отправившейся по домам прямо с поля боя. При польском короле остаюсь лишь одиннадцать тысяч литовцев[53] — именно они лихим ударом взяли Киев, но Хмельницкого догнать не успели.

Отголоски этой ситуации великолепно просматриваются в знаменитых книгах Генрика Сенкевича. Нужно заметить, что его трилогия „Огнём и мечом“, „Потоп“, „Пан Володыевский“ до сих пор пользуется в Польше неимоверным почитанием, именуясь в обиходе просто как „Трилогия“. Так вот, среди героев этих произведений, среди витязей, рубившихся во славу Польши, чьи имена заучивают дети ещё в младших классах… почти нет собственно поляков, „великополяков“. Все эти витязи — либо литвины, либо „русская шляхта“ (как именовали себя украинские дворяне-католики)! Самое пикантное — что это мало кто замечает даже теперь…»[54]

С отпадением бывших литовских земель под руку Москвы в Польше среди подданных и, соответственно, в войске уменьшалось количество литвинов (белорусов) и украинцев. Шляхтичи-землевладельцы, имения которых находились в отошедших к Москве землях, предпочитали остаться со своей землёй и своими людьми, а не с королём и католической церковью. Соответственно, уменьшалась и боеспособность польского войска.

К концу своего государственного существования Речь Посполитая не могла уже ни сражаться, ни принимать решения, и была просто обречена на то, чтобы её кто-нибудь завоевал. В таких случаях охотники находятся быстро.

Своего пика шляхетские вольности достигли в XVIII веке. Соответственно, страна стала практически неуправляемой, а притеснения православного населения достигли апогея. Не говоря уже о том, что ведомая воинственным панством Польша была головной болью всех соседей. Если бы эта страна усилилась, как усиливалась та же Россия — то мир, несомненно, ожидало бы весьма экстравагантное будущее. К счастью, государство, управляемое таким образом, сильным не может быть по определению.

Как мы уже писали, в 1764 году на польский престол сел ставленник России и Пруссии — Станислав Август Понятовский. Сел с непременным условием — прекратить религиозные преследования. А в 1766 году в сейме было запрещено выступать в защиту православных! Знай, монарх, своё место…

И лишь под очень жестким давлением восточного соседа (точнее, соседки) ещё через два года всё же состоялось уравнение в правах всех христиан королевства. Даже до польского сейма дошло, что не стоит дразнить немецкую герцогиню на российском престоле, ибо сочетание двух этих национальных доминант обещает ещё меньше хорошего, чем немецкая и русская по отдельности.

А дальше случилось то, что неизбежно должно было случиться при абсолютной демократии. Решение об уравнении в правах состоялось 28 февраля, а уже 29-го в городе Бар была созвана так называемая «Барская конференция», объявившая короля низложенным. Франция и Австрия поддержали мятежников, Понятовский же обратился за помощью к России. Европейские державы помогали оппозиционерам морально и на расстоянии — знакомо, правда? — Екатерина же не замедлила послать войска, которые чувствительно потрепали мятежников.

Затем в дело вмешалась Турция, объявившая войну России. Казалось бы, какое дело султану, презиравшему всех христиан, до их внутренних раздоров — а вот поди ж ты…

Ситуацию немного проясняет то, что в качестве приза мусульманским союзникам барские конфедераты обещали Киев, а себе скромненько решили взять Смоленск, Стародуб и Чернигов. Что напели поляки в уши султану, неведомо, поскольку союз был явно неравным — военной силы конфедераты практически не имели. Туркам предстояло завоёвывать Киев самостоятельно, при этом ещё добывая союзникам Смоленск.

Тут уж терпение императрицы лопнуло — и в Польшу с войсками отправился Суворов. Русско-турецкая война продолжала идти, но польским оппозиционерам от этого пользы уже не было — великий русский полководец не имел обыкновения проигрывать.