Ярость

С каждым днем Мила все сильнее раскрывалась перед изумленным Соланкой как разумная и предприимчивая молодая женщина. Она взяла за правило проведывать его в любое время: рано утром, чтобы заставить съесть завтрак — у Соланки была привычка ничего не есть до вечера, которую Мила объявила «просто варварской, крайне вредной для здоровья» (под ее чутким руководством он познал волшебство овсяной каши с отрубями и научился каждое утро вместе с первой чашкой свежемолотого кофе съедать хотя бы кусочек «фрукта дня»), — либо днем, в душные послеобеденные часы, словно специально предназначенные для тайных любовных свиданий. Впрочем, о любви Мила явно не думала. Она приохотила Соланку к простым удовольствиям: зеленому чаю с медом, прогулкам по парку, вылазкам в магазины за обновками: «Профессор, ситуация критическая. Мы должны предпринять самые оперативные и решительные меры и купить вам хоть что-то, что можно носить», — и даже к походам в планетарий. Там, стоя рядом с нею в эпицентре Большого Взрыва — без шляпы, в костюме и первых за последние тридцать лет пружинящих теннисных туфлях, — Соланка чувствовал себя так, как если бы Мила была его матерью, а он сам — ребенком примерно того же возраста, что и Асман, ну, может, чуть постарше. В этот момент она повернулась к нему и, чуть нагнувшись, поскольку на своих каблуках была сантиметров на пятнадцать выше профессора, взяла его лицо в свои руки. «Вот вы и здесь, профессор, в самом начале всего. И вид у вас прекрасный. Да выше же нос, бога ради! Это же так здорово — брать новый старт!» Вокруг них брал разбег новый цикл времени. Вот с чего на самом деле все началось — со взрыва! Все сущее разлетелось в разные стороны. Центр не смог его удержать. Обнадеживающая это метафора, рождение Вселенной. Случившееся после не было просто анархией по Йейтсу. Материя собиралась в комки, изначальный суп начал густеть. Затем появились звезды, планеты, одноклеточные организмы, рыбы, журналисты, динозавры, юристы, млекопитающие. Жизнь, жизнь. Да, Финнеган, начни все сызнова, подумал Соланка. Хватит спать, легендарный богатырь Финн Маккул, хватит во сне сосать свой дарующий всеведение большой палец. Просыпайся, Финнеган!

А еще Мила приходила к нему поболтать, словно бы побуждаемая глубокой потребностью высказаться. В такие визиты она говорила быстро, с пугающим напором, не боясь нанести боксерский удар, хотя ее монологи и не были чередой зубодробительных выпадов, напротив, они призывали к дружбе. На Соланку, прекрасно это понимавшего, от ее речей нисходило умиротворение. Довольно часто он находил в ее рассказах нечто очень для себя важное — и хватал, так сказать, мудрость на лету. То тут, то там попадались бесценные крупицы удовольствия, они мелькали в ее речах, как небрежно разбросанные по углам игрушки. Именно так вышло, к примеру, когда она стала объяснять, почему прежний приятель ее бросил — ей самой, как, впрочем, и Соланке, одна возможность того, что с ней случилось такое, представлялась невероятной: «Он был неприлично богат, а я — нет. — Тут Мила пожала плечами. — Для него это было важно, настоящая проблема: мне уже двадцать, а у меня еще нет ни одной штуки». Штуки? От Джека Райнхарта Соланка как-то слышал, что в определенных мужских кругах американцы обозначают этим словом мужские гениталии, но с трудом мог себе представить, чтобы Мила получила отставку из-за того, что у нее нет члена. Заметив его замешательство, Мила растолковала Соланке, как глуповатому, но симпатичному ребенку, тихим, терпеливым тоном, каким обычно говорят с умственно отсталыми и каким — Соланка несколько раз это слышал — она разговаривала со своим Эдди: «Штукой, профессор, называют сто миллионов долларов». Услышав это объяснение, Соланка буквально потерял дар речи, настолько прекрасным показалось ему это разоблачительное по сути своей словоупотребление. Эпоха больших величин — вот она, входная плата, без которой никак не попасть на поля блаженных, элизиум Соединенных Штатов. Вот какой жизнью живет американская молодежь в начале третьего тысячелетия. Тот факт, что молодая женщина потрясающей красоты и глубокого ума может быть забракована из сугубо финансовых соображений, мрачно заявил он Миле, свидетельствует о том, что в делах сердечных или, по крайней мере, в поисках достойного спутника американские стандарты взлетели даже выше цен на недвижимость. «Истину глаголете, профессор», — ответила она, после чего оба расхохотались. Соланка так не смеялся уже целую вечность… Это был безудержный смех молодости.

Со временем Соланка понял, что стал для Милы одним из ее проектов. У нее было необычное хобби: она коллекционировала сломанных жизнью людей и на досуге занималась их починкой. Когда он спросил ее об этом, она, словно оправдываясь, сказала: «Это то, что у меня получается. Реставрировать души. Кто-то ремонтирует дома, а я — человеческие души». Итак, для нее он был неким подобием старого, запущенного особняка или, на худой конец, двухуровневой квартиры в Верхнем Уэст-Сайде, которую он сейчас снимал, — некогда элегантно оформленного пространства, которым, однако, никто серьезно не занимался где-то с шестидесятых, из-за чего в какой-то момент оно приобрело печальный, даже трагический вид. Как выразилась Мила, для Соланки настало время кардинальных перемен — и внутри, и снаружи. «Только одно условие, — заявил ей Соланка, — не вешать на моем фасаде люльку с шумными отделочниками пенджабского происхождения, которые сквернословят и курят бири. (К этому моменту ремонтники уже милостиво соизволили закончить работу и убраться восвояси. Остался единственный источник неудобства — проникающий в квартиру уличный шум. Хотя в последнее время профессору стало казаться, что даже он немного поутих.)

А еще Мила призналась Соланке, что банда уличных вампиров на ступеньках также стала для нее больше чем компанией приятелей. Она поработала над ними и очень гордилась своими — их — успехами. «Я убила на них уйму времени, профессор. Они ни в какую не хотели расставаться с подростковыми очками и жуткими вельветовыми шмотками. Но теперь я имею честь стоять во главе самой продвинутой и модной группировки нью-йоркских чудил. Причем, называя их чудилами, профессор, я полностью уверена, что на самом деле они гении. Это интересные и по-настоящему крутые ребята. Крутые, опасные и перспективные. Слышали о филиппинце, запустившем в сеть вирус „I love you“? Забудьте! Невинная шутка любителя, низшая лига! Если эти ребятки захотят внедрить вирус в компьютер Билла Гейтса, клянусь, тот за годы не прочихается! Перед вами — серферы, фанаты Интернета, которые представляют реальную опасность для Императора Галактики, Темного Владыки, и которым ради собственной безопасности приходится косить под избалованных и бесполезных тупиц из поколения Икс, народившегося между шестидесятыми и восьмидесятыми, а не то они угодят в руки Дартов, Вейдера Черного и Мола Красного и Рогатого. Ах да, вы же не любите „Звездные войны“! Хорошо, тогда я так скажу: они как хоббиты, которых я прячу от Черного Саурона и его назгулов. Фродо, Бильбо, Сэм Гэмджи — целое Братство Кольца. Но придет время, и мы свергнем Саурона, расплавим его могущество в огненных недрах Роковой горы, горы Ородруин. Не думайте, это не шутка, я совершенно серьезно. С чего Гейтсу боятся нынешних конкурентов? Он победил их всех, поработил. Они у него под колпаком. Но знаете, что ему снится в ночных кошмарах? Что какой-то юнец, живущий в доме без всяких удобств и без лифта, вдруг явится с крутой фишкой в руках, и он, Гейтс, станет вчерашним днем. Ископаемым. Вот почему он предпочитает покупать людей вроде нас на корню. Лучше потратить миллиончик-другой сейчас, чтобы завтра не потерять миллиарды. Я — за справедливый суд, и я разрушу его дворец, сокрушу, чем скорее — тем лучше. Но на сегодняшний день у нас большие планы, которые никак не связаны с Гейтсом. А что я сама? — Мила вдруг заговорила голосом фантастических мультяшных героев: — Можете звать меня Иода. Я та, что произносит слова наоборот. Я та, что думает вверх тормашками. Я могу вывернуть любого наизнанку. Считаете, за вами Сила? Так нет — она вся у меня! — Мила внезапно перестала говорить кукольным языком: — Я всего лишь их менеджер. Продажи, маркетинг, связи с общественностью. Чтобы все худо-бедно шло. Как вы назвали моих ребят? Вампирами? Они творческие люди, художники. Сетевые пауки — Webspider.net. Веб-спайдеры! Мы занимаемся разработкой сайтов. Буквально сейчас работаем над заказами от Стива Мартина, Аль Пачино, Мелиссы Этеридж, Уоррена Битти, Кристины Риччи и Уилла Смита. Ах да! Еще Дэнис Родман, Мэрион Джонс, Кристина Агилера, и Дженнифер Лопес, и Тодд Солондз, и „Эн Синк“. Крупный бизнес? Мы и их обслуживаем: „Кон-солидейтед Эдисон“, „Веризон“, „Бритиш телеком“, „Нокия“, „Канал плюс“ — это что касается сферы коммуникаций, мы коммуницируем с ними. Лично вы предпочитаете высоколобых? Типов, которым названивает то Роберт Уилсон, то гамбургский театр „Талия“, то Робер Лепаж? Я вам говорю: вот он, уровень этих ребят. Сегодня правит закон Фронтира, профессор. И они — банда Дыры-в-Стене, Бутч Кэссиди, Санденс Кид и вся „Дикая шайка“. А я для них любящая мамочка, домоправительница и вдохновительница. Я всех их представляю. И забочусь, чтобы нас до времени не раскрыли».

Итак, он ошибался в них: эти ребята — еще те ловкачи. Все, кроме Эдди. Они бойцы штурмовых отрядов технологизированного будущего, которое рождает в нем самые дурные предчувствия. Опять же все, кроме Эдди. Однако Эдди Форд был самым амбициозным проектом Милы, «пока не появились вы». «К тому же, — заявила она, — у вас с Эдди гораздо больше общего, чем вы думаете».

У Эдди был сильный бросок, который помог ему максимально отдалиться от своих корней в безвестном захолустье и привел его аж в Колумбийский университет, а заодно — в постель к Миле Мило, оказаться в которой было не проще, чем найти съемную квартиру на Манхэттене. Но рано или поздно неизбежно наступает момент, когда становится не важно, далеко ли ты можешь бросить мяч в матче по американскому футболу. Тебе не отбросить захолустного прошлого, а в этом прошлом юная жизнь Эдди была омрачена трагедией. Мила обрисовала Соланке круг действующих лиц с серьезностью, которая сообщила им древнегреческую стать. У Эдди был дядя Реймонд, герой вьетнамской войны. И этот дядя годами прятался от людей в горах, среди сосновых лесов, в домишке, который мог бы служить убежищем Унабомберу, террористу-одиночке Теодору Качинскому, славшему бомбы по почте. Ветеран считал себя недостойным человеческого общества по причине загубленной души. Рей Форд был подвержен диким вспышкам ярости, которые могли быть вызваны любой мелочью: хлопком карбюратора, долетевшим снизу, из долины, шумом упавшего ствола или даже птичьей песней. У Рея имелся брат, отец Эдди, «змий, скунс вонючий, проныра», автомеханик Тоб, дешевый картежник, дешевый пьяница, полный ублюдок, чье вероломство сломало жизнь всем членам семьи. И, конечно же, там была еще мать Эдди, Джуди Карвер, которая тогда не зналась с Сантой и Иисусом и по доброте душевной регулярно карабкалась на гору, чтобы проведать Реймонда. Она навещала его каждую неделю лет пятнадцать, с начала семидесятых и до того момента, пока — Эдди тогда было десять — горный отшельник не внял ее уговорам и не заявился вместе с нею в город.

Эдди трепетал перед своим косматым и дурно пахнущим дядюшкой, даже слегка его побаивался, хотя походы в горы, «в гости к дяде Рею», были самыми яркими событиями его детства, оставили самые живые воспоминания, «интереснее, чем кино». (Джуди стала брать Эдди с собой на гору, едва тому исполнилось пять. Она надеялась, что, «увидев будущее», Рей согласится вернуться к людям, искренне верила, что добросердечие Эдди покорит одичалую душу отшельника.) Пока они поднимались вверх, Джуди обычно пела старые песни Арло Гатри, противника войны во Вьетнаме, и маленький Эдди подпевал ей: Вчера было поздно и темно, но я верила, что увижу Рея, стоит мне лишь подняться наверх. Я поднялась наверх, и Рей был там. И знаешь, что он мне сказал? Убирайся обратно к своим соленьям и вареньям, мне нужен только мой мотоцикл, ведь все, чего я хочу, — умчаться от всех прочь… Но его дядя Рей и Рей из песни были совершенно разными людьми. Его дядя Рей не имел ни «харлея», ни подружки по имени Эллис, хозяйки ресторанчика. Его дядя Рей жил на бобах и корнеплодах, возможно, поедал личинок и жуков, догадывался мальчик, а также змей, пойманных голыми руками, и схваченных прямо в полете горных орлов. Его дядя Рей был калекой с гнилыми зубами и сбивавшим с ног зловонным дыханием, которое опережало его на несколько метров. Но в этом самом дяде Рее Джуди Карвер-Форд продолжала видеть славного парня, некогда ушедшего воевать, парня, который ухитрялся складывать вытащенную из сигаретных пачек фольгу в фигурки человечков, способных стоять без опоры, вырезал из сосны портреты девушек и дарил им в обмен на поцелуй. (Куклы, изумился Малик Соланка. Нигде не спрячешься от их древней магии вуду. И еще один саньясин. Вот куда вела Мила. Саньясин истинный, не мне чета, удалившийся от мира в куда более подобающей отшельнику, аскетической манере. Но, как и я, он хотел забыть себя, потому что боялся лежавшего внизу, того, что способно в любую минуту вскипеть и выплеснуться на неповинный мир.) Сама Джуди тоже некогда подарила Реймонду поцелуй — еще до того, как совершила роковую ошибку и приняла предложение Тоба. Больная спина спасла Тоба от армии, но ничто на свете не спасло бы Джуди от его дурного нрава. Ничто, кроме Рея, верила она. Если ей удастся уговорить его оставить свое затворничество, это будет добрым знаком, и, быть может, тогда все изменится: братья станут вместе ходить на рыбалку и играть по вечерам в кегли, Тобу придется держать себя в руках, и она сама обретет наконец хоть немного покоя. И вот это случилось. Рей Форд пришел, вымытый, выбритый, в чистой рубашке. Он так похорошел, что Эдди не сразу узнал его, когда увидел в дверях. По случаю возвращения деверя Джуди приготовила праздничный ужин — мясной рулет и тунца, те самые яства, которыми позже она будет потчевать Христа и Санта-Клауса. Поначалу все шло хорошо. Не то чтобы за столом много разговаривали, но ведь это нормально для людей, которым нужно привыкнуть к появлению в их доме новых лиц.

За мороженым дядя Рей наконец заговорил. Рассказал, что Джуди была не единственной женщиной, навещавшей его в лесу.

— Ко мне ходил еще один человек, — не без труда произнес он, — женщина. Хетти, Кэрол Хетти. Она знала, что некоторые люди вроде меня прячутся от мира в лесах, и по доброте душевной заходила к нам — то одежку какую принесет, то пирог. Хотя ей попадались и такие подонки, что бросаются с топором на все живое, оказавшееся к ним ближе трех метров, будь то мужчина, женщина, ребенок, собака или кролик. — Рассказывая про эту женщину, дядя Рей покраснел, как мальчик, и заерзал на стуле.

Джуди спросила:

— Раз это важно для тебя Реймонд, может, пригласим эту женщину к нам?

Услышав ее предложение, скунс вонючий, змий и проныра громко хлопнул себя по бедрам и загоготал. Он вскочил на ноги и застучал по стулу:

— О-о! Кэрол Хетти! Потаскушка из притона на Хоппер-стрит? Эта Кэрол Хетти? Bay! Мужик, я и представить не мог, что ей настолько не хватает остренького. Надо же, потащилась за ним аж к тебе! Рей, да ты, парень, здорово отстал от жизни! А ведь мы регулярно трахали ее с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать! Да она же сама нас еще об этом просила!

Услышав речь брата, Рей посмотрел на маленького Эдди страшным, пустым взглядом, и десятилетний мальчик понял, каким ударом в спину стали для дяди слова отца. Во взгляде Реймонда Форда ясно читалось, что он спустился с гор не только из любви к семье (из любви к тебе, Эдди, прочел мальчик в его глазах), но и из-за того, что поверил, будто нашел хорошую женщину, которая сумела полюбить его. После долгих одиноких лет, проведенных в постоянных вспышках ярости, он вернулся к людям в надежде, что две эти простые вещи помогут ему излечить больное сердце. Из-за слов Тоба Форда обе его надежды лопнули, точно мыльные пузыри. Брат одним ударом дважды поразил его в самое сердце.

Когда Тоб умолк, большой мужчина поднялся, и Джуди тут же начала истошно орать на обоих, одновременно пытаясь закрыть собою Эдди, потому что в руках у скунса, змия, проныры, в руках у ее мужа, оказался маленький пистолет, целивший брату в сердце.

— А теперь, Реймонд, — оскалился старина Тоб, — давай-ка вспомним, что одна добрая книжка говорит нам о братской любви.

Рей Форд молча развернулся и вышел из дому, а бесконечно напуганная этой сценой Джуди неожиданно запела: Вчера было поздно и темно, но я услыхала, как скрипнула входная дверь. Тут ушел и Тоб, заявив на прощание, что не собирается выносить всю эту вонь и, если ей все это нравится, она может запихнуть свои ужимки в то место, куда солнце не заглядывает:

— Ты слышала меня, Джуди? Не смей, сука, меня порицать, знай свое место, а коли тебе плевать на то, что говорит муж, можешь валить к этому психу и сосать его грязный старый член!

После чего Тоб удалился играть в карты над мастерской Корригана, в которой работал.

Еще не рассвело, когда в одном из переулков нашли мертвое тело Кэрол Хетти с переломанной шеей. Реймонда Форда обнаружили на свалке старых автомобилей за мастерской Корригана с пулей в сердце, и никакого оружия поблизости. Две эти смерти совпали с исчезновением из дома скунса вонючего и змия. Он просто ушел играть в карты и не вернулся. И хотя полицейские разослали ориентировку на особо опасного и вооруженного преступника Тобиаса Форда в пять соседних штатов, нигде не удалось обнаружить ни малейшего его следа. Мать Эдди и по сей день уверена, что подонок, за которым ей привелось быть замужем, на самом деле был самой настоящей змеей, временно принявшей человеческое обличье. Совершив свое кровавое злодеяние, он просто сбросил человеческую кожу, растоптал ее и затерялся среди других ползучих гадов богатого змеями захолустья, где даже в храме божьем сталкиваешься то с простой гадюкой, то с настоящей гремучкой, а порой и с кем покрупнее. «Уполз, ну и бог с ним! — говорила она людям. — Если б я только знала, что выхожу замуж за змею, клянусь вам, выпила бы яду вместо того, чтобы давать святые обеты».

Со временем Джуди нашла успокоение в собирании быстро разраставшейся коллекции пустых бутылок из-под виски «Джек Дэниелс» и «Джим Бим», а вот ее сын так и не смог оправиться до конца. Эдди Форд замкнулся в себе и не всякий день произносил хотя бы два десятка слов. Даже не покидая пределов города, мальчик затворился в собственном теле, добровольно отгородил себя от мира, как когда-то отгородился от него дядя. Годами Эдди концентрировал всю свою безграничную, нигде более не востребованную энергию на единственной задаче: он учился посылать футбольный мяч с такой силой и так далеко, как никто другой в родном захолустье, словно бы верил, что, выбросив мяч во внешнее пространство, избавится от проклятия своей крови; казалось, занос мяча стал для него тождествен свободе. В итоге ему удалось забросить себя самого аж в Милину постель. Мила спасла его от демонов прошлого, заставила выйти из добровольного заточения в самом себе, а также не преминула использовать прекрасное тело, некогда служившее ему тюремной камерой, для собственного удовольствия; взамен же она вернула Эдди способность дружить и нормальное окружение, короче, вернула ему мир.

Куда ни глянь, думал профессор Малик Соланка, повсюду вьются и кружат фурии. Прислушавшись, мы всякий раз слышим, как хлопают крылья этих темных богинь. Тисифона, Алекто, Мегера. Древние греки так боялись этих свирепых богинь, что не смели называть их по именам. Произнесешь эриния или фурия и навлечешь на себя их смертельную ярость. А потому с горькой иронией греки прозвали свирепую троицу эвменидами, то есть «милостивыми». Но, увы, даже этот эвфемизм едва ли исправил их вздорный и злобный нрав.

Поначалу Соланка пытался запретить себе думать о Миле как об ожившей Глупышке. Не о пустышке, в которую ее превратила медиаиндустрия, не о предательнице, не о лоботомированной, безмозглой ГЛ из «Улицы Умников», а об изначальной, некогда порожденной его фантазией и навсегда канувшей в Лету героине «Приключений Глупышки». Он уговаривал себя, что глупо и несправедливо так поступать с Милой, делать из живой женщины куклу, но тут же возражал себе, что она давно уже сделала это сама. Разве она не призналась, что изначальная Глупышка служила для нее образцом и примером? Разве не дает недвусмысленно понять, что желает занять в его жизни место той, настоящей, которую он утратил навсегда? Ведь Мила — теперь Соланка знал это наверняка — была очень сообразительной девушкой. А значит, наверняка предвидела, как будет им воспринято ее поведение. Да, наверняка так оно и есть! Чтобы спасти его, она намеренно предложила ему роль в придуманной ею мистерии, которая — каким-то чудом Мила поняла это — сумеет удовлетворить его самую потаенную, ни разу не высказанную вслух потребность. Поначалу робко, стыдясь того, что делает, Соланка разрешил себе думать о Миле как о собственном творении, которое каким-то неведомым чудом ожило, чтобы заботиться о нем, как заботилась бы родная дочь, которой у него никогда не было. Сперва он старался скрывать это, но однажды с его губ все же сорвалось неосторожное слово, и выяснилось, что Мила вроде как не против. Вместо того чтобы поправить оговорку, она одарила его легкой, довольной улыбкой. В ее улыбке — Соланка не мог этого не заметить — было нечто странное, чуть ли не эротическое наслаждение, что-то вроде радости рыбака при мысли, что рыбка схватила наживку, или молчаливого торжества суфлера после того, как много раз повторенная им реплика наконец услышана на сцене. Мила не только не поправила его, но и ответила Соланке, словно он не оговорился, а назвал ее подлинное имя. Малика бросило в краску, он так застыдился, словно совершил инцест, и стал сбивчиво, многословно извиняться. Тогда Мила подошла к нему вплотную, так близко, что ее груди прижались к его обтянутому рубашкой торсу. Соланка почувствовал на своем лице ее горячее дыхание и услышал тихий шепот: «Называйте меня так, как вам нравится, профессор. Когда хорошо вам, хорошо и мне». После этого случая они оба с каждым днем все глубже увязали в фантазиях. Лето выдалось дождливым, не удалось, и они проводили дни напролет вдвоем в его квартире, играя в отца и дочь. Мила Мило делалась все откровеннее в своем намерении исполнять роль его куклы: она старалась одеваться совсем как первая Глупышка и даже несколько раз разыгрывала перед взволнованным до крайности Соланкой маленькие спектакли, основанные на его сценариях к ранним сериям «Путешествий». Ему отводилась в них роль то Макиавелли, то Маркса, но чаще всего — Галилео Галилея, в то время как она могла выступать в качестве… о, ровно в том качестве, в каком он больше всего хотел бы ее видеть; она была готова сидеть у его ног и массировать ему ступни, в то время как он своими словами излагал мудрость величайших философов мира. А после ей случалось переместиться к нему на колени (не стоит волноваться, тут и говорить не о чем, они оба постараются, чтобы лежащая у него на коленях пухлая подушка не позволила их телам соприкоснуться). И если его тело — он же дал обет не прикасаться ни к одной женщине — вдруг отреагирует на нее так, как отреагировало бы тело любого другого менее сдержанного мужчины, ей незачем это знать. Это никогда не будет произнесено вслух, и ему не придется даже перед самим собой признаваться в том, что временами его естество недвусмысленно проявляет бóльшую слабость, чем дух. Совсем как Ганди, который, дав обет отшельника-брахмачарина, «экспериментировал с правдой» — просил жен своих друзей ложиться с ним в постель на всю ночь, дабы он мог еще раз убедиться в торжестве духа над телом. Ганди был сторонником старой морали и жестких норм поведения. И Мила тоже, Мила тоже.

10

Воспоминания о сыне ворочались в нем, как нож в ране. Утренний Асман, чрезвычайно гордый тем, что сумел проделать все гигиенические процедуры по высшему разряду и без ложной скромности принимающий от двух восхищенных зрителей поздравления и аплодисменты. Многоликий Дневной Асман: велосипедист, палаточный житель, повелитель песочницы, хороший едок, плохой едок, поющая звезда, звезда капризная, пожарный, космонавт, Бэтмен. Послеобеденный Асман, вновь и вновь наслаждающийся диснеевскими мультиками в единственный отведенный для этого час. Особенно ему нравился диснеевский «Робин Гуд», с его дурацким Ноттинг-Хэмом, ноттингской ветчиной, вместо Ноттингема, где особенно отличился поющий петух; топорные переработки сюжетов о Балу и Каа из «Книги джунглей» Киплинга; откровенно американский акцент обитателей Шервудского леса и часто раздающийся, прежде малоизвестный, диснеевский староанглийский клич «о-де-лалли!». А вот на «Историю игрушек» был наложен строжайший запрет. «Там сташный мальчик», — объяснял Асман. Сташным, то есть страшным, мальчик в мультфильме был потому, что плохо обращался со своими игрушками. Больше всего на свете Асман боялся предательства тех, кто был ему дорог. Он соотносил себя с игрушками, а не с их обладателем. Игрушки были для Асмана чем-то вроде его детей, и, согласно кодексу его трехгодовалой вселенной, дурное обращение с ними трактовалось как ужасное преступление, которое просто не укладывается в голове. (Как и смерть. В Асмановом прочтении «Питера Пена» противному капитану Крюку всякий раз удавалось спастись от Крокодилицы.) Асман-после-Мультиков плавно переходил в Вечернего Асмана, всячески уговариваемого Элеанор почистить зубы, авторитетно заявляющего на всю ванную: «Сегодня мы не будем мыть мне голову», — и в конце концов гордо шествующего в спальню за руку с отцом.

Мальчик завел привычку звонить отцу по телефону, не принимая в расчет пятичасовую разницу во времени между Лондоном и Нью-Йорком. Элеанор заложила американский номер в память аппарата, установленного на кухне дома по Уиллоу-роуд, и мальчику достаточно было нажать на телефоне одну кнопку.

— Папочка, пивет, — слышал профессор преодолевший Атлантику голос сына (часы у его кровати показывали пять утра). — Мы отично погуляли в парте.

— В парке, Асман, нужно говорить «в пар-ке», — пытался исправлять ошибки в речи мальчика сонный Соланка.

— В пар-те. Папочка, а ты де, у себя дома? А к нам ты не венешься? Нужно было запереть тебя в машине, и чтобы мы поехали на касели.

— Качели, Асман. Скажи: ка-че-ли.

— Га-те-ли. Мы должны были с тобой поехать на гатели. Папочка, Моген гачает меня на них высоко и еще выше! А ты пивизешь мне потарок?

— Асман, скажи: привезешь. Скажи: подарок. Ты же можешь правильно говорить!

— Пи-и-везешь мне пата-a-рок? Да, папочка? А он будет в коробоске? А мне очень-очень понавится то, что там внути? Только ты больше никуда не уезжай, папочка. Я тебя не отпущу. А я в парте ел мо-о-женое. Мне Моген купил. Очень кусно.

— Мороженое, Асман. Скажи: мо-ро-же-ное.

— Мо-го-же-ное.

Неожиданно голос сына сменился голосом Элеанор:

— Извини, он сам спустился и нажал на кнопку. Самое плохое, что я даже не проснулась.

В ответ на извинения жены Соланка заверил, что все в порядке, после чего повисла долгая пауза. А потом Элеанор дрогнувшим голосом проговорила:

— Я совершенно не понимаю, что происходит. Малик. Я долго так не выдержу. Неужели мы не можем… Я хочу сказать, если ты не желаешь приехать в Лондон, я могла бы оставить Асмана с бабушкой, мы бы сели и разобрались спокойно в том, что произошло. Господи, я просто не понимаю, что происходит! Неужели мы не можем просто поговорить? Или ты вдруг из-за чего-то возненавидел меня? Скажи, я стала тебе противна? У тебя кто-то есть? Наверняка есть, не может быть, чтобы не было, правда? Кто она? Прошу тебя, ради бога, скажи мне. Это, по крайней мере, я смогу понять. Пусть уж лучше я буду злиться на тебя, ненавидеть, как последняя фурия, только не эта неизвестность, я просто медленно схожу от нее с ума!

Удивительно, но в ее голосе по-прежнему не было и тени настоящего гнева. А ведь он бросил жену без всяких объяснений и был уверен, что рано или поздно ее горе непременно переродится в ярость. Может, ей лучше оставить объяснения адвокату, который обрушит на Соланку холодный гнев закона? Нет, представить Элеанор в роли второй Брониславы Райнхарт он никак не мог. Мстительность не в ее натуре. Но в подобной незлобивости есть что-то нечеловеческое, что-то слегка пугающее. Или она доказывает правоту общего мнения, выраженного сначала Моргеном, а потом и Лин Франц: она намного лучше него, он ее недостоин, и, когда она оправится от причиненной им боли, ей будет легче без него. Увы, ни одно из этих объяснений ничем не поможет сейчас ни ей, ни ребенку, к которому — ради его же блага — Соланка не имел права возвращаться.

Ибо он знал, что не смог прогнать яростных фурий. Глухое беспричинное раздражение по-прежнему сочилось и растекалось внутри него, угрожая без предупреждения выплеснуться в мощном вулканическом извержении, как будто гнев был сам себе хозяин, а он, Соланка, всего лишь служил ему вместилищем, носителем разумной, руководящей его действиями сущности. Несмотря на некоторые явно магические завихрения в современной науке, времена на дворе стояли вполне прозаические, не признающие ничего необъяснимого и непостижимого. И всю свою жизнь профессор Соланка, тот самый Малик Соланка, который сейчас обнаружил в себе нечто не поддающееся объяснению, стоял на рациональных позициях, на позициях разума и науки в ее исходном и самом широком значении — scientia, достоверное знание. И все же в эти дни самых пристальных, микроскопических исследований и не признающих преград истолкований внутри него закипало что-то опрокидывающее все интерпретации. Что-то внутри нас, вынужден был признать Соланка, слишком своевольно, чтобы описать его на языке науки. Все мы сотворены из света и тени, из пламени и пепла. Натуралистическая философия, философия видимого, не способна ухватить нашу суть, которая от нее ускользает. Мы страшимся этого в себе — этого нарушающего границы, попирающего законы, видоизменяющегося, непокорного, вторгающегося в чужие пределы теневого «я», темного начала, призрака, живущего внутри рациональной машины. Этот злой дух может освободиться из цепей того, что мы почитаем своим «я», и не после смерти, не в тонком мире бессмертных сущностей, а здесь, на земле, при нашей жизни. Он может восстать в слепой жажде отмщения и повергнуть в прах мир разума.

Справедливое в отношении меня самого, вновь подумал Малик Соланка, может до некоторой степени относиться к каждому. Весь мир постоянно пребывает на грани взрыва, фитиль запала становится все короче. У каждого в животе проворачивается нож, плеть обрушивается на каждую спину. Мы все прискорбно раздражительны. Взрывы гремят повсюду. Человеческая жизнь протекает теперь в преддверии яростной вспышки, когда копится гнев; или в мгновения ярости, часы фурий, когда эти твари вырываются на свободу; или среди руин великого ожесточения, когда злоба отступает, а хаос идет на убыль до следующего прилива, с которым все повторяется вновь. Воронки — в городах, пустынях, народах, сердцах. Воронки видны повсюду. Люди попросту засыпаны осколками собственных прегрешений.

Несмотря на все усилия Милы Мило (а возможно, именно из-за них), профессор Соланка по-прежнему частыми бессонными ночами нуждался в долгих прогулках по городу, даже под проливным дождем. Только так мог он остудить свой кипящий мыслями мозг. В паре кварталов от его дома разрыли Амстердам-авеню, и проезжую часть, и тротуар (в иные дни Соланке казалось, что кто-то решил перекопать весь Нью-Йорк). Однажды ночью, огибая под начинающимся ливнем небрежно огороженный котлован, Соланка сильно ушиб большой палец ноги. После трех минут его громкой и крепкой брани из-под капюшона штормовки, маячившей в дверном проходе, донеслось восхищенное: «Спасибо, мужик, много новых слов узнал я сегодня ночью». Соланка нагнулся посмотреть, обо что ушиб ногу. Перед ним на краю тротуара лежал отколотый кусок бетонной плиты. Едва поняв, что это, профессор, неуклюже припадая на ушибленную ногу, пустился бежать от бетонного обломка, будто злодей, покидающий место преступления.

С тех пор как следствие по делу о трех убийствах в высшем обществе сосредоточилось на трех богатых фигурантах, Соланке полегчало, но в глубине души он все еще не уверился в собственной непричастности. И по-прежнему внимательно изучал материалы о расследовании. Сведений о новых арестах или признаниях не поступало, и пресса начала выказывать некоторое нетерпение. Газетчиков все сильнее привлекала лежащая на поверхности версия о серийном маньяке-убийце, и неспособность полицейского департамента Нью-Йорка раскрыть дело занимала прессу гораздо больше, чем личность предполагаемого убийцы. Допросить этих лощеных мерзавцев с пристрастием, применить к ним меры физического воздействия! Не один, так другой расколется! Подобные спекулятивные комментарии появлялись в прессе в большом количестве и создавали вокруг расследования неаппетитную атмосферу, попахивали судом Линча. Соланку заинтересовал один вновь открывшийся факт: в этой криминальной мистерии Человека-в-Панаме потеснила целая группа еще более странных персонажей. Возле каждого места преступления был замечен неизвестный в костюме диснеевского персонажа. Пса Гуфи видели возле трупа Лорен Кляйн, космического рейнджера База Световой Год из «Истории игрушек» — у тела Белинды Букен-Кенделл, на месте же гибели Саскии Скайлер мелькнул рыжий лис в зеленом линкольнширском кафтане, сам Робин Гуд, докучавший старому шерифу из Ноттинг-Хэма, а теперь ускользающий от шерифов Манхэттена. О-де-лалли! Следователи подчеркивали, что нельзя с уверенностью утверждать, будто появление мультяшных персонажей на месте преступления напрямую связано с убийствами, но подобное совпадение, несомненно, дает пищу для серьезных размышлений, тем более что до Хэллоуина далеко.

Для детей, размышлял Соланка, персонажи придуманного мира — герои книжек, мультфильмов и песенок — гораздо более реальны, чем многие живые люди, кроме, конечно, родителей. По мере того как мы подрастаем, баланс между вымышленным и действительным нарушается в пользу последнего, и фантазии выдворяются в особую реальность, мир, отдельный от того, к которому мы принадлежим, как нас учат. И вот, пожалуйста, — в буквальном смысле убийственное доказательство того, что вымысел может с легкостью преодолевать эту считающуюся непроходимой границу. Мир диснеевских героев — мир Асмана — противоправно вторгается в Нью-Йорк и убивает молодых горожанок. Наверняка где-то поблизости притаились один или несколько «сташных мальчиков».

Правда, за последнее время Бетонный Убийца не совершил ни одного нового преступления. Кроме того — в этом Соланка усматривал Милину заслугу, — теперь профессор стал гораздо меньше пить, и у него больше не случалось провалов в памяти, частичной амнезии; он уже не просыпался полностью одетым, с ужасными вопросами в раскалывающейся голове. Благодаря Милиной чудодейственной заботе Соланке иногда казалось даже, впервые за много месяцев, что он близок к состоянию, которое принято называть счастьем. И все же темные богини продолжали кружить над ним, напитывая ядом злобы его сердце. Пока Мила была рядом — теперь, даже в ненастье, когда небо полностью заволакивали грозовые тучи, они предпочитали обходиться без электрического света, — он чувствовал, будто защищен магическим кругом ее очарования. Но стоило двери закрыться за ней, как он тут же слышал голоса фурий в своей голове. Их бормотание, биение их черных крыльев. И после первого же ночного разговора с Асманом и Элеанор, когда нож повернулся в нем, фурии впервые шепнули ему, что на самом деле во всем виновата Мила, его добрый ангел, его ожившая кукла.

Полумрак. Его рубашка полурасстегнута, и ее остренькое личико прильнуло к его груди, короткие золотисто-рыжие волосы щекочут подбородок. Они больше не разыгрывают сценарии старых телевизионных программ — цель достигнута, и в притворстве уже нет нужды. О, в эти дождливые долгие сумерки они мало говорят друг с другом, а если и разговаривают, то всяко не о философии. Иногда ее остренький язычок как бы невзначай касается его обнаженной груди. Она шепчет: «Каждому хочется иметь свою куклу. Профессор, бедный вы сердитый человек, как много, как долго вы терпели… Ш-ш, нам некуда спешить. Я здесь, я с вами. Расслабьтесь. Ваша ярость, ваше неистовство, они вам больше ни к чему. Просто вспомните, как когда-то играли в куклы». И ее длинные пальцы с кроваво-красным маникюром делают свое дело, с каждым днем все глубже и глубже проникая за ворот его рубашки.

Мила обладала исключительной телесной памятью. Каждый раз, приходя к нему, она занимала на его укрытых подушкой коленях ровно ту позицию, которой ей удалось достичь в прошлый раз. Положение ее головы и рук, сила, с которой ее тело обвивалось вокруг него, давление ее тела, опиравшегося на Соланку; одна ее способность бережно сохранять все это в памяти и готовность трудиться во имя точного соблюдения всех нюансов чудовищно напоминала реальный половой акт. Каждое новое (все более откровенное) прикосновение Милы срывало покровы с их игр. Эти ее все более настойчивые ласки производили на Соланку ошеломительный эффект, в его возрасте и жизненной ситуации он совершенно не рассчитывал на подобный подарок судьбы. Да, она как бы невзначай отворачивала его голову в сторону. Он и не заметил с каждым днем все прочнее обвивавшей его паутины. Владычица «компьютерных пауков», королева лучшей во Всемирной сети банды — он намертво угодил в ее сеть.

Потом случилась новая перемена. Почти сразу после того, как он, случайно или под гнетом едва осознанного желания, позволил сорваться с губ кукольному имени и она разрешила запретному слову слететь с языка. В тот момент сумеречную гостиную волшебным образом затопил зловещий, разоблачительный свет, и профессору Малику Соланке открылась истинная история Милы Мило. «Всегда были только отец и я, — она сама это сказала. — Он и я против всего мира». Таковы были ее собственные, недвусмысленные слова. Она раскрыла перед Соланкой всю правду, а он был слишком слеп (или настойчив в своем нежелании?), чтобы увидеть то, что она вполне искренне и без всякого смущения выставляла перед ним напоказ. Но теперь, посмотрев на Милу после ее оговорки (которая — Соланка в этом нисколько не сомневался — на самом деле оговоркой совсем не была, ведь речь шла об особе, прекрасно умеющей владеть собой, которая, скорее всего, исключила случайности из своей жизни), он понял, что все в ней: остренькое личико, упорно смотрящие куда-то мимо него глаза, странная отчужденность на ее лице в моменты максимальной близости и легкая загадочная улыбка — подтверждало его догадку.

«Папи» — вот что она сказала ему. Предательский диминутив, ласковое обращение, адресованное мертвецу, стал для Соланки тем «сезам, откройся!», которое позволило ему заглянуть в темную пещеру ее детства. И он увидел овдовевшего поэта и его рано повзрослевшее дитя. У него на коленях лежит подушка, и дочь год за годом обвивается вокруг него, приникая и отстраняясь, поцелуями осушая слезы его стыда. Вот она, истинная Мила, — дочь, которая пытается возместить отцу утрату любимой женщины, отчасти, несомненно, чтобы смягчить свою собственную потерю, прилепившись к оставшемуся в живых родителю, но и с очевидным намерением выжить былую возлюбленную из его сердца, занять запретное, освобожденное смертью матери пространство, ибо, да, он должен нуждаться в ней, живой Миле, намного сильнее, чем когда-либо нуждался в ее матери; она будет раскрывать перед ним новые глубины потребности, пока он не поймет, что не знал до сих пор, насколько сильно можно желать прикосновения женщины. Ее отец — испытав на себе власть Милиных чар, Соланка был практически уверен в том, что все именно так и получилось, — стал жертвой домогательств собственного дитя, исподволь соблазнявшего его, миллиметр за миллиметром увлекавшего все дальше в мир неизведанного, к преступлению, о котором никто никогда не узнает. Большой писатель, l'écrivain nobélisable[17], совесть своего народа, страдал от каждого прикосновения пугающе искушенных маленьких ручек, якобы перебирающих пуговицы на его рубашке, и в какой-то момент все же позволил непозволительному случиться, пересек черту, из-за которой нет возврата, и стал — с наслаждением и мукой — соучастником дочери. Это был верующий человек, ввергнутый в смертный грех, побуждаемый желанием отречься от бога и заключить сделку с дьяволом. А его дочь, распускающийся бутон, дьявольское дитя, гоблин в сердце цветка, нашептывала вероломные, убивающие веру слова, которые тянули его вниз: «Ведь ничего не происходит, пока мы сами не скажем, что это произошло. А мы ведь не скажем, правда, папи?» И поскольку ничего не происходило, все вроде бы было в порядке. Покойный поэт вступил в мир фантазии, где ничего плохого и быть не может, где капитан Крюк всегда чудесным образом спасается от Крокодилицы и мальчики никогда не вырастают, устав от своих игрушек.

Итак, Малик Соланка разглядел неприкрытую суть своей любовницы и сказал:

— А ведь это эхо, не правда ли, Мила? Отголосок, повтор. Ты уже пела эту песню однажды. — И тут же мысленно поправил себя: не обольщайся, не однажды, ты далеко не первый.

— Ш-ш! — прошептала она, прижимая к его губам свой палец. — Тише, папи, нет. Ничего не происходило тогда и не происходит сейчас.

Использовав вторично преступное слово, она сообщила ему новый, молящий смысл. Она на самом деле нуждалась в этом, нуждалась в его позволении. Паучиха запуталась в собственной некрофильской сети, желая, чтобы другие мужчины, такие как Соланка, воскресили из мертвых ее возлюбленного. Слава тебе, несуществующий бог, что у меня нет дочери, подумал Соланка. И тут же почувствовал болезненный укол в сердце. Нет дочери, а своего единственного сына я потерял. Даже Элиан, мальчик-икона, в конце концов вернулся домой на Кубу, в Карденас, к своему папе, а я не могу возвратиться домой к своему мальчику. Милины губы скользили по его шее, она щекотала ими адамово яблоко, и Соланка почувствовал нежное посасывание. Легкая боль быстро прошла, но вместе с нею пропало что-то еще. Она отняла у него его слова. Забрала их и проглотила, и он уже никогда не сможет вслух назвать своим именем то, чего как бы не было; этого темные силы околдовавшей его Паучихи ни за что не допустят.

А вдруг, мелькнула у Соланки безумная догадка, вдруг она питается моей яростью? Что, если ее голод способно утолить лишь то, чего он больше всего боится, гоблинова ярость, живущая у него внутри? Ведь она сама одержима яростью. Соланка ясно понял это по неутолимой, требовательной свирепости ее скрытых желаний. В наступивший миг озарения Соланка легко мог поверить, что эта прекрасная, эта проклятая девушка, чье тело с такой бесстыдной истомой ерзает у него на коленях, чьи кончики пальцев ласково, точно весенний ветерок, шевелят волосы на его груди, чьи губы так нежно движутся по его шее, на самом деле живое воплощение ярости, одна из трех смертоносных сестер, проклятие рода людского. Ярость была божественной природой фурий, а кипящий человеческий гнев — их любимым лакомством. Профессору даже почудилось, что за ее низким шепотом, за ее неизменно ровным тоном он различает шепот и визг эриний.

Еще одна страница Милиного прошлого открылась перед ним. У поэта Мило было слабое сердце. Однако талантливый изгнанник пренебрегал советами медиков и продолжал с воистину смехотворным упорством пить, курить и волочиться за женщинами. Его дочь объясняла это величием духа во вкусе Джозефа Конрада: живи, пока есть силы жить. Но теперь, когда у Соланки открылись глаза, он узрел иную картину, иной портрет художника, который искал в излишествах убежище от тяжкого греха, от того — он жил с этой мыслью каждый божий день, — что навсегда погубило его бессмертную душу, обрекло на вечные муки в самом страшном из кругов ада. А потом настал черед последнего путешествия, суицидального полета папи Мило навстречу кровожадному тезке. И смерть поэта также теперь представлялась Соланке иной, чем пыталась показать Мила. Убегая от одного зла, Мило предпочел заглянуть в лицо тому, что посчитал меньшей опасностью. Он бежал от всепожирающей фурии, своей собственной дочери, к своему полному, несокращенному имени, к самому себе. А ведь, может статься, Мила, подумал Соланка, именно ты подтолкнула к смерти своего обезумевшего отца. Так что же ты припасла для меня?

Он видел единственный, пугающий ответ. По крайней мере один покров еще разделял их, завеса над его, а не ее прошлым. С первой минуты этой непозволительной связи он сознавал, что играет с огнем, что все упрятанное им поглубже всколыхнулось, печати взламываются одна за другой и прошлое, однажды едва не погубившее его, может получить второй шанс и довершить начатое. Между этой новой, непрошеной историей и старой, загнанной под спуд, существовал некий неуловимый резонанс. Превращение людей в кукол и кукол в… Возможность быть… Отсутствие иного выбора, кроме… Порабощение детства, когда… Потребности, побороть которые мы не в силах из-за… Власть врачей над… Беспомощность ребенка перед лицом… Невиновность ребенка в… Виновность ребенка, его вина, его тягчайший проступок… Одни лишь оборванные фразы, которым не суждено обрести завершение. Потому что их завершение высвободит ярость и взрывная воронка поглотит все в пределах досягаемости.

О слабость, слабость! Даже теперь он был не в силах отказать Миле. Даже обретя свое нынешнее знание, постигнув ее истинные способности и угадав возможную опасность, Соланка не мог прогнать Милу. Смертный, хоть раз познавший любовь богини, обречен. Будучи выбран единожды, он не может избежать своей судьбы. Мила продолжала навещать Соланку, все более похожая на куклу, как он того хотел, и каждый раз добивалась большего. Полярная ледяная шапка таяла. Скоро океанские воды поднимутся так высоко, что оба потонут.

Теперь, покидая квартиру, он чувствовал себя пробудившимся пришельцем из древности. Снаружи, в Америке, все было слишком ярким, слишком шумным, слишком чужим. Город свихнулся на коровьих каламбурах. В Линкольн-центре Соланка набежал на Мууцарта и «Муудам Баттерфляй». Возле театра «Бикон» обосновалось трио див с рогами и копытами: Уитни Муустон, Муурайя Керри и Бетти Мидлер (коровья мисс М.). Совершенно сбитый с толку нашествием псевдожвачных, крупнорогатого скота, профессор Соланка внезапно почувствовал себя приезжим из Лилипут-Блефуску, чужаком с Луны или — если угодно — из Лондона. Он и до этого-то ощущал себя иностранцем — из-за почтовых марок; из-за приходящих каждый месяц, а не раз в квартал счетов за газ, телефон и электричество; из-за неизвестных сортов конфет на полках супермаркетов («Твинкис», «Хо-хос», «Ринг попс»); из-за того, что карамельки называют конфетами, а магазины — супермаркетами; из-за вооруженных полицейских на улицах; из-за незнакомых ему, но мгновенно узнаваемых американцами лиц на журнальных обложках; из-за непонятных слов популярных песен, которые слух американцев разбирал без всякого труда; из-за ударения на последнем слоге в фамилиях вроде Фаррáр, Харрéл, Кендéлл; из-за растянутого английского «е», которое превращается в «а»; короче говоря, из-за безмерного незнания засасывающей его суеты американской повседневности. Впрочем, здесь, как и в Англии, витрины книжных магазинов пестрели обложками Глупышкиных мемуаров, но это его не радовало. Даже имена модных в Америке писателей ему ничего не говорили. Эггерс, Пилчер — они больше ассоциировались у него с ресторанным меню, яйцами и сардинками, чем со списком бестселлеров.

Возвращаясь домой, Соланка нередко замечал сидящего на ступеньках по соседству Эдди Форда («сетевые пауки», очевидно, были заняты своими сетями), и в притушенном огне медленно загорающегося взгляда светловолосого центуриона Малику Соланке чудилось запоздалое подозрение. Правда, они ни разу не разговаривали, просто коротко кивали друг другу. Едва оказавшись в своем обшитом деревом убежище, Соланка с нетерпением ждал явления божества. Усаживался в просторное кожаное кресло, облюбованное обоими, и пристраивал себе на колени красную бархатную подушку, которой прикрывал то, что еще осталось от его сомнительной невинности. Смежив веки, он прислушивался к тиканью старинных дорожных часов на каминной полке. Через какое-то время в квартире беззвучно — Соланка отдал ей запасные ключи — появлялась Мила, и между ними происходило то, что и должно было произойти и что при этом — по ее утверждению — не происходило вовсе.

Во время визитов Милы в зачарованном пространстве его квартиры устанавливалась почти мертвая тишина. Постанывания, шепот — ничего более. И только в последние пятнадцать или около того минут перед ее уходом, когда Мила, проворно соскользнув с его колен и оправив платье, приносила им обоим по стакану клюквенного сока или зеленого чая и вновь настраивалась на жизнь снаружи, Соланка мог — если уж так хотел — поделиться с нею своими гипотезами относительно страны, чьи коды он силился взломать.

К примеру, изложить до сих пор не опубликованную теорию профессора Соланки о различном восприятии орального секса в Соединенных Штатах и Англии, подсказанную нелепым решением американского президента еще раз попросить прощения за то, что, как ему следовало бы заявить с самого начала, ровным счетом никого не касалось, — теорию, тепло встреченную молодой женщиной, которая удобно устроилась на коленях докладчика. В Англии, объяснял Соланка в своей самой авторитетной манере, у гетеросексуальных пар оральные контакты практически никогда не предлагаются и не принимаются до полноценного вагинального сношения, а иногда и после него. В них усматривают знак глубочайшей интимности. Либо сексуальную награду за хорошее поведение. Это редкость. В то время как в Америке, с ее устоявшимися традициями подросткового сексуального поведения, со всем этим тисканьем на задних сиденьях старых машин, «в рот берут», скажем так, как правило, до обычного полового акта в миссионерской позиции. На самом деле для девушек это общепринятый способ сохранить девственность, не оставив избранника неудовлетворенным.

— Проще говоря, приемлемая альтернатива траханью. А потому, когда Клинтон заявляет, что у него никогда не было секса с этой женщиной, Моникой (она же — мисс Л., корова), все в Англии считают его бессовестным вруном, в то время как вся пре-, пост- и просто пубертатная Америка уверена, что президент говорит правду. Согласно принятым в Америке культурным дефинициям, оральный секс не секс. Именно поэтому молоденькие американские девочки, возвратившись домой со свидания, с чистой совестью, положив руку на сердце, заявляют родителям (о черт, ты могла и сама ровно то же говорить своему отцу!), что «ничего такого не делали». Так что ловкач Вилли, Билли Поршень всего лишь повторил слова, которые каждый день произносят миллионы нормальных американских подростков. Задержка в развитии? Вполне вероятно. Но именно поэтому Клинтону удалось избежать импичмента.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — кивнула Мила Мило, после того как Соланка завершил свое выступление, и вернулась к нему под бок, чтобы в развитие, неожиданное и ошеломительное, послеполуденной рутины стянуть с колен беспомощного профессора красную бархатную подушку.

Тем вечером, ободряемый шепотом Милы, он с новым воодушевлением вернулся к старому ремеслу.

— В вас столько всего накопилось, — мурлыкала она. — Я чувствую, как вас буквально разрывает. Здесь и здесь. Дай ей выход в работе, папи. Твоей ярости. Ладно? Делай грустных кукол, когда грустишь, и безумных, когда сходишь с ума. Отвязных кукол профессора Соланки. Нам нужно такое кукольное племя. Куклы, которым есть что сказать. Ты сможешь. Знаю, сможешь, ведь это ты придумал Глупышку. Наделай мне кукол, которые родом из того же дикого места — из неистового уголка твоей души. Там ты другой, не коротышка средних лет в нелепом прикиде. В твоем сердце есть такое место! Оно мое. Так выпусти меня оттуда, папи! Сделай так, чтобы я навсегда забыла Глупышку! Мастери взрослых кукол! Детям до шестнадцати просмотр запрещен! Ведь я же уже не ребенок. Создай для меня кукол, с которыми я смогу играть сейчас!

Тут Соланка наконец понял, чтó Мила сделала для «сетевых пауков», кроме того что научила одеваться более стильно, чем они сами умели. В сегодняшнем мире всех более-менее постоянных прекрасных спутниц одаренных мужчин частенько называют «музами»; более того, уважающий себя и по-настоящему известный модный персонаж скорее умрет, чем предстанет перед армией поклонников без очередной «музы». Однако на самом деле эти женщины в большинстве своем вовсе не «музы», а забава, не музыка, а музычка, несущая не вдохновение, но отдохновение. Встретить настоящую музу — неоценимая удача, а Мила, как только что выяснил Соланка, обладала редкостным талантом вдохновлять, побуждать к действию. Не прошло и нескольких минут с тех пор, как она окончила свои пламенные уговоры, и Соланка ощутил, что его буквально переполняет, затопляет море новых идей, словно внутри у него разом растаяли все ледники и смыло все плотины. Он тут же отправился по магазинам и вернулся домой с кучей цветных карандашей, бумаги, пластилина, дерева и резцов. Теперь его дни будут полны, как и ночи. И даже если он проснется в темноте полностью одетым, от его одежды уж точно не будет пахнуть улицей и перегар не осквернит его дыхания. Нет, он проснется на рабочей скамье с инструментом в руках. Совсем новые куклы будут следить за ним проказливыми, поблескивающими глазами. Внутри Соланки зрел новый мир, и благодарить за дыхание жизни, за явленное ему божественное откровение следовало Милу.

Радость и облегчение прокатились по нему длинной волной неудержимой дрожи. Подобной тем содроганиям, которыми окончился последний визит Милы, когда подушка была убрана с его колен. Втайне он ждал этого завершения, как наркоман, которым, по сути, стал. Вдохновение приглушило нараставшую в нем тревогу. Он стал опасаться Милы, ему мерещилось, что все и вся вокруг может быть разрушено ее эгоизмом, ее непомерными амбициями, через призму которых она видит в других людях, включая его самого, лишь ступени на пути к звездам. Так ли уж нуждаются в ней эти талантливые мальчики? — задался Соланка вопросом. (Следующий вопрос напрашивался сам собою: а я?) И тут его мысленному взгляду явилось новое воплощение живой куклы: Мила — Цирцея, у ног которой копошатся, похрюкивая, обращенные волшебницей в свиней цари и герои. Усилием воли Соланка прогнал страшное видение. Впрочем, периодически перед его глазами вставала еще одна ужасная картина: фурия — Тисифона, Алекто или Мегера — принимает зримый облик, облик Милы, и нисходит на землю. Как бы то ни было, Мила сделала свое дело. Придала ему вдохновение, вернула к работе.

На обложке переплетенного в кожу блокнота он вывел слова: «Удивительные приключения Кукольных Королей профессора Кроноса», затем приписал: «или Восстание оживших кукол», а еще ниже добавил: «или Жизнь Кукольных Цезарей». Потом перечеркнул все написанное, оставив лишь два слова — «Кукольные Короли», открыл блокнот и стал очень быстро записывать в него историю сумасшедшего гения, своего антигероя:

Акаж Кронос, самый великий и самый злой во всем Рейке кибернетик, создал Кукольных Королей в ответ на кризис, поразивший цивилизацию Рейка. Однако неистребимая тайная порочность не позволила ему подумать об общем благе, и Кукольные Короли оказались не способны заботиться о чьем-либо спасении или благополучии, кроме его собственного.

На следующий день Соланке позвонил Джек Райнхарт, явно взвинченный:

— Малик, ты как? Все изображаешь отшельника в ледяной пещере? Изгоя из реалити-шоу «Большой Брат»? Или новости из внешнего мира достигают тебя время от времени? Ты вот, к примеру, слышал историю про буддийского монаха в баре? Он подошел к изображению Тома Круза с шейкером в руках и попросил смешать ему «один из всего, что есть». Так я чего звоню: тебе знакома цыпочка по фамилии Лир? Она утверждает, что была за тобой замужем. По мне, никто в мире не заслуживает такой милой женушки. Ей лет сто десять, не меньше, и яду в ней больше, чем в самой гадючной гадюке. Да, кстати о женах: я развелся. Как у меня это получилось? Элементарно! Я просто отдал ей все.

На самом деле все, уточнил он. Коттедж в Спрингсе, знаменитый винный погреб, несколько сотен тысяч долларов.

— И что, ты в порядке? — только и смог спросить потрясенный Соланка.

— О да! Да-да-да! — зачастил Райнхарт. — Видел бы ты Бронни. У нее просто челюсть отвисла. Клянусь, до самого пола! Ухватилась за предложение с такой поспешностью, что, боюсь, надорвала пупок. Ты можешь поверить, что она навсегда ушла из моей жизни? Она больше не отрезанный ломоть, но подгоревшая гренка. Старик, это все Нила. Не знаю, как объяснить, но она как-то меня размягчила. И я опять в полном порядке. — Тут Райнхарт заговорил по-мальчишески дурашливым, заговорщицким тоном: — Ты когда-нибудь видел человека, способного останавливать уличное движение? Я имею в виду, взять и конкретно заглушить двигатели машин одним своим присутствием? Она это может! Она просто выходит из такси, и пять легковушек и пара пожарных машин с диким скрежетом замирают на месте. А еще она заставляет людей натыкаться на фонарные столбы. В жизни не думал, что такое может быть, не считая, конечно, балаганных немых комедий Мака Сеннета. И вот наблюдал такое каждый день. Иногда специально просил ее в ресторане выйти в дамскую комнату и вернуться, а сам смотрел, как мужчины за соседними столиками выворачивают шеи. Малик, бедный мой целомудренный друг, можешь ли ты себе представить, каково это, быть с ней? Я хочу сказать, быть с ней каждую ночь?

— Ты никогда не умел прилично выражаться, — поморщился Соланка и сменил тему: — Так что ты там говорил о Саре? Вот и верь после этого, что мертвые не воскресают! Признавайся, на каком кладбище ты ее откопал?

— В Саутгемптоне, — нервно хихикнул Райнхарт.

Его бывшая жена, узнал Соланка, будучи уже за пятьдесят, вышла замуж за одного из богатейших людей Америки, магната, сколотившего состояние на откорме скота, Лестера Скофилда Третьего, которому недавно исполнилось девяносто два года. На днях — сейчас ей пятьдесят семь — она затеяла с ним бракоразводный процесс и обвиняет Скофилда в том, что он изменял ей с Ундиной, двадцатитрехлетней супермоделью родом из Бразилии.

— Скофилд сделал свои миллиарды на том, что придумал скармливать коровам жмых, который остается после получения виноградного сока. Первоклассный коровий ужин! — пояснил Райнхарт и продолжал рассказ в ненатуральной манере дядюшки Римуса: — Ну а ти-и-перь твоя бы-ы-фшая делает с ним то же са-а-мое. Вы-ы-жимает из ни-и-го последние соки. Вот так, да. И о-о-чень здорово у ней это получается, она ж сама магу-у-чая, хорошо откормленная телочка.

Создавалось впечатление, что по всему Восточному побережью молодежь так и норовит залезть на колени к старикам, предлагая себя умирающим, как отравленный кубок, и стараясь тем или иным способом их разорить. Каждый день об эти юные скалы разбиваются всё новые браки и состояния.

— Миз Са-ара дала интервью, — с напускной жизнерадостностью известил Соланку Райнхарт. — Сообщила, что, высоко ценя любовь мужа, собирается разрубить его на три куска, зарыть в трех его главных имениях и проводить в каждом по трети года. Твое счастье, ми-и-лый мой мальчик, что ты отделался от старушки Са-а-ры, когда был бе-е-ден. Какая там невеста Вальденштейн, какая миз Патриция Даф, куда им до победительниц Бракоразводной Олимпиады! Золото достанется этой ле-е-ди, я в этом даже не сомнева-а-юсь! Еще бы: прикинь, профе-е-ссор, она читала Шекспира!

Ходили упорные слухи, что вся история на самом деле цинично спланированный обман, что Сара Лир-Скофилд сама подложила под мужа бразильскую лебедь, но не нашлось никаких фактических доказательств ее коварства.

Но что случилось с Райнхартом? Если он сам не свой от радости из-за совершившегося развода и амурных дел с Нилой, как пытается убедить, почему с такой судорожной поспешностью переходит от пошловатых шуток ниже пояса — абсолютно не в его стиле — к грубоватым комментариям некрасивой истории с Сарой Лир?

— Джек, — обратился Соланка к другу, — с тобой действительно все хорошо? Потому что если…

— Все в порядке, — перебил Джек натянутым, ломким голосом. — Эй, Малик! Это я, твой братец Джек, терновый куст — мой дом родной!

Через час после разговора с Райнхартом позвонила Нила Махендра:

— Помните меня? Мы вместе смотрели футбол. Когда голландцы разгромили сербов.

— В футбольных кругах их все еще называют югославами, — поправил Соланка. — Из-за Черногории. Ну а вас я, конечно же, помню. Вас не так-то легко забыть.

Она пропустила мимо ушей комплимент. Подобная лесть была для нее чем-то само собой разумеющимся, минимумом того, что ей причиталось по праву.

— Мы могли бы встретиться? По поводу Джека. Мне нужно с кем-то поговорить. Это важно. — Естественно, говоря «встретиться», она подразумевала «немедленно». Стоило ей поманить, и мужчины неслись к ней сломя голову, забыв все свои прежние планы, в чем бы те ни состояли. — Я сейчас недалеко от вашего дома, с другой стороны парка, — сообщила она. — Не могли бы мы встретиться У музея «Метрополитен», у входа, скажем через полчаса?

Соланка, уже обеспокоенный состоянием друга, после этого звонка встревожился еще больше и к тому же — что тут отрицать — не мог ответить отказом прекрасной Ниле, а потому встал и пошел на зов, несмотря на приближение самого драгоценного времени суток — часов Милы. Он накинул легкий плащ — было сухо, но не по-летнему прохладно и облачно — и открыл дверь квартиры. За ней с ключами в руках стояла Мила.

— А-а, — протянула она, увидев его в плаще, — а-а, понятно.

Соланке удалось уловить выражение ее лица в первую секунду, когда Мила поняла, что он уходит, но еще не успела овладеть собой. На лице ее явственно читался неутоленный голод. Свирепый голод зверя, у которого из-под носа ускользнула — Соланка изо всех сил сопротивлялся этому слову, но оно упорно лезло в голову — добыча.

— Я скоро вернусь, — виновато произнес он, но Мила уже вполне справилась с разочарованием и равнодушно пожала в ответ плечами:

— Ничего страшного.

Соланка дошел вместе с ней до двери подъезда, но, едва оказавшись на улице, прибавил шагу, оставив ее позади, и направился в сторону Коламбус-авеню. Он ни разу не обернулся, поскольку и без того знал наверняка: она будет ждать его на соседнем крыльце в компании Эдди, злобно водя изголодавшимся языком по его благодарно-смущенной шее. Повсюду вокруг были развешены афиши нового фильма «Клетка» с участием Дженнифер Лопес. В этой картине героиню Лопес уменьшили до микроскопических размеров и вживили в мозг к серийному убийце. Очень похоже на ремейк «Фантастического путешествия» с Ракель Уэлч, ну и что с того? Оригинала уже давно никто не помнит. Нас окружают сплошные копии, эхо, отголоски прошлого, думал профессор. Отличная песенка для Дженнифер: «Я девочка-ретро, живу в ретромире».