Константин Великий. Первый христианский император

Этот выбор Константина раскрывает представления о главной обязанности государственного деятеля – он призван обеспечить материальное благосостояние человечества. Римлянина интересовали в основном городские владения, центром которых является рынок, где происходит активный товарообмен. Таким образом, поддерживать собственность означало поддерживать местных городских олигархов по всему Средиземноморью.[37]

Однако этот факт вовсе не говорил о полном исчезновении народного правления. Даже после того, как в самом Риме императорская власть перестала зависеть от выбора народа, местные городские образования во многом продолжали действовать по-прежнему. Их никогда не подавляли и не отвергали.

Закат народного управления был результатом воздействия скорее экономических, нежели политических соображений. Внимание, которое римское правительство продолжало уделять интересам собственности, временами было не вполне дружелюбным, а иногда – откровенно суровым, однако в результате это привело к концентрации политической власти в руках местных олигархов. Длительные периоды мира и процветания – особенно когда царствуют закон, справедливое правосудие и честное управление – заставляют человека забыть о принципах и партийной принадлежности. Выборы магистратов проводились все реже. Все чаще местные сенаты превращались в органы, где властвовала круговая порука. К началу правления Константина они стали своеобразными закрытыми обществами.

Исчезновение городской олигархии означало, что прежние города начали умирать. Им было суждено возродиться в новом виде – но это уже совсем другая история. Их состояние в век Константина ясно демонстрирует, что город, который уже перестал быть основой императорской власти, теперь перестал быть и основой местного самоуправления. Кажется, будто о чем-то подобном говорил и автор Апокалипсиса, когда предрекал падение Рима так же, как раньше пал Вавилон. Город на берегу Евфрата был самым знаменитым из ранних городов-государств и со временем стал их символом. Из этих городов-государств Рим был последним. Однако этот его статус уже уходил в небытие. Императорский Рим не был городом, он был монархией, чьи капиталы находились в Никомедии и Милане. Аристократия Рима состояла в первую очередь не из италийских землевладельцев, которые заседали в римском сенате, а из тех, кто владел обширными поместьями в Африке, Испании, Иллирии и Галлии. Империя состояла теперь не из городов, а из обширных округов, управляемых людьми, которые по всему, кроме официального названия, были настоящими самодержцами. Восточная часть империи пришла в итоге к сходному результату, но здесь это положение вещей сохранилось надолго. Сохранится ли оно в Европе? Или станет лишь основой для дальнейшего могучего рывка вперед?

Различия были связаны с фундаментальными изменениями, которые произошли во внутренней структуре центральной власти. Персидское правительство, конечный плод общественного развития в Азии, строилось по родовому принципу, а персидская монархия была, в сущности, племенной. Даже когда Александр пришел к власти, он остался македонским царем, опиравшимся на македонские войска. Однако правительство Константина было политическим органом. Ему не была свойственна клановость. В его состав входили представители всех народов, вероятно, всех убеждений, имевшие различные мнения по различным вопросам, – но всех их объединяло добровольное подчинение общему закону и традиции…

Они считали себя членами одной и той же республики, к которой принадлежали и Камилл и Цинциннат, но которая при Октавиане Августе бросила границы города и превратилась в Закон, местом действия которого был весь мир. Они более не были аморфной массой, которой придавали форму границы сферы их обитания: они стали нравственно стойкими, а стержнем, дающим им возможность ходить прямо, как люди, был закон – римский закон, построенный на римской дисциплине и греческой проницательности и хитрости. Все процессы постепенно отрывались от прежней опоры, которой был город.

Константин не мог знать, какой части всего того, что он делал, суждено обрести жизнь. Многое из того, что он совершил, кануло в Лету; однако наиболее устойчивыми оказались нововведения в системе центрального управления.

Эти нововведения заслуживают самого пристального рассмотрения, поскольку они имеют тенденцию изменять свой характер в зависимости от угла, под которым мы на них смотрим… Идея не просто закона, как такового, но принципа, заставлявшего людей двигаться в правильном направлении, а не только воздерживаться от неправильных шагов, стала близка римлянам благодаря их собственному опыту, а обогащение ее одной или двумя концепциями, берущими свое начало в Моисеевом законе, скорее усилило, а не ослабило ее. Хотя (по мнению христиан) Моисеев закон отжил свой век и поэтому не мог оказывать непосредственного влияния на римское право, на его примере было очевидно, что право вполне может иметь божественную природу. Однако он уже не мог служить защитой представления, свойственного родовому обществу, о неприкосновенности этого права… Более того: Моисеев закон уступил место благодати, Божьему промыслу. Таким образом, Божественное Провидение стояло выше, пусть даже Божественного, закона… Одной из первых идей, усваиваемых священником при чтении Священного Писания, был тезис о том, что закон имеет божественное происхождение, а также что человеком руководит Провидение, которое является тем более Божественным… Никого не волновало, что частично римский закон переплетался с древнееврейской традицией, приобретая попутно некоторые элементы стоицизма и в значительно большей степени – Нового Завета. Некоторые такие сочетания бывают крайне взрывоопасными, а этому сочетанию суждено было стать силой более мощной, чем динамит.

Весь дух христианства способствовал тому, что привязка к конкретному месту проживания становилась все более слабой. Когда христианин говорил, что этот мир – не более чем временное пристанище, он, возможно, и не особенно задумывался о вечной обители на небесах. Но он наверняка подразумевал, что группа братьев в любой точке земли может чувствовать себя как дома. Эта мысль лежала в основе новой монархии. Она была поразительно близка идее о том, что род остается родом вне зависимости от места его нахождения. И в то же время она имела совершенно иные корни.

Мы часто употребляем термины «правительство Константина», «группа братьев», «род». Однако что конкретно означают эти слова? Что представляло собой это правительство? Какие узы связывали его членов? Необходимо рассмотреть эти вопросы, прежде чем двигаться дальше.

Вся история борьбы между сенатом и армией показывает нам, что, когда побеждала армия, ее собственным руководителям в интересах общества приходилось менять ее организацию.

Диоклетиан коренным образом изменил природу военного сословия, на котором основывалась императорская власть. Он поделил ее, противопоставил друг другу ее части, укрепил дисциплину, пока реальная власть в армии не сосредоточилась в руках маленькой группы руководителей, ставшей известной как консисторий. При Диоклетиане состав этого органа не был постоянным. Император сам определял, кто станет участвовать в нерегулярно созываемых собраниях. Константин продолжил преобразование этого весьма аморфного учреждения в нечто крепкое и определенное. Он назначил постоянных членов консистория, который теперь созывался регулярно. Сюда входила гражданская и военная верхушка, он-то и стал секретным оружием новой монархии. Он претендовал на то, чтобы быть выше императорского совета. По крайней мере один раз его называют любопытным словом «comitatus», товарищество, а его члены именовались комитами.[38]

Все, кто знакомился с историей семи веков после правления Константина, находят там множество производных от этого слова: французское «comte», английское «count» (граф).[39]

Именно тогда эти люди стали играть важную роль. И тем не менее, даже здесь Константин не придумал ничего совсем уж нового. Мы не должны забывать о Диоклетиане, который, собственно, и создал консисторий… Те сравнительно небольшие изменения, которые превратили его в постоянно действующий орган, однако, были действительно эпохальными. В первый раз появился настоящий механизм исполнительной власти, способный управлять большим политическим образованием и одновременно находящийся под контролем и руководством главы этого образования.

Департаменты правительства, руководители которых встречались на заседаниях консистория, были хорошо организованы. Советники Константина поразили бы воображение ранних цезарей. Председатель совета (законник, который впоследствии стал называться квестором, а еще позднее канцлером), министр общественных финансов, министр внутренних финансов, командующие внутренними войсками (предшественники начальников сухопутных и военно-морских сил), гофмейстер[40], государственный секретарь – перечень этих должностей свидетельствует о том, что при Константине зародилась та форма правительства, которая позднее распространилась не только на Европу, но и на весь остальной мир.

Наше отношение к Константину и его эпохе зависит главным образом от нашего отношения к позднеримским методам управления. Гиббон не мог сдержать нервного смеха, когда рассказывал ужасные (как ему казалось) вещи о существовании многочисленных департаментов с сотнями служащих в них. Современный человек не видит в этом ничего особенного. Для нас это вполне естественно и присуще любому развитому обществу. Гиббон полагал, что такое разрастание министерств было результатом коррупции в государстве. Однако современные правительства организованы столь же сложно, как и при Константине, и, несмотря на то что мы подчас отпускаем в их адрес весьма резкие замечания, едва ли наша эпоха страдает от коррупции больше, чем эпоха Гиббона.

Поэтому нас не очень шокирует тот факт, что под непосредственным контролем госсекретаря находились 8 департаментов и 148 секретарей. Он был руководителем императорской гражданской службы, и все правительственные отделы, которым требовались подготовленные помощники, обращались к нему. Ему подчинялось любое подразделение, не находящееся под непосредственным контролем какого-то конкретного министра. К ним относилась служба, организовывавшая поездки императора. В то время как гофмейстер управлял жизнью императорского двора в целом, госсекретарь курировал вопросы дворцового церемониала и занимался организацией и подготовкой аудиенций императора, оказываясь, таким образом, в положении министра иностранных дел, насколько, конечно, существуют иностранные дела для мировой империи. Естественно, при нем имелся штат переводчиков. Госсекретарь также отвечал за работу почтовой службы, поэтому мог одновременно считаться министром связи. Он был официальным главой императорской тайной полиции и отряда телохранителей, которые выступали в качестве специальных агентов. Очевидно, ему требовался довольно большой штат людей для управления всеми этими службами.

Министр общественных финансов, однако, вполне мог соперничать в этом смысле с госсекретарем, имея под своим началом 11 департаментов и гораздо большее число секретарей. Он полностью контролировал систему установления и сбора налогов. Насколько была значима эта служба, можно судить по тому факту, что из 29 главных помощников, разбросанных по всем провинциям, 18 являлись комитами. Поскольку большинство шахт и рудников империи перешли в руки государства, казначей начальствовал также и над ними. Естественно, монетный двор также находился под его контролем. Он отвечал за сбор торговых пошлин на границах империи, что позволяло ему следить за внешней торговлей государства в целом. В первый момент не вполне ясно, почему в его ведении также находились ремесленные мастерские по производству шерсти и льна, однако, поскольку эта деятельность осуществлялась за счет государства и для государственных нужд, продукция этих мастерских, без сомнения, составляла статью доходов империи. Что касается производства военной амуниции, то оно находилось в ведении госсекретаря.

Министр внутренних финансов распоряжался всем обширным имуществом, которое постепенно накопилось в руках императора. Это были «земли короны», которые являлись частной собственностью в том смысле, что носитель императорской короны владел ими на законных основаниях, однако при этом каждый император мог обращаться с ними по своему усмотрению. Императорские территории увеличивались с первых дней возникновения империи. Когда мы вспомним, сколько проблем возникло в связи с государственными землями в эпоху республики, мы поймем, насколько эффективной оказалась идея частной собственности.

Природа этих владений заслуживает нашего самого пристального внимания. Они были своеобразным «фондом», в который вливалось имущество самых различных лиц, получивших статус «опасных». Сюда, вероятно, попала и собственность людей, которые пали жертвой борьбы сенаторов с Тиберием. В знаменитом тексте Плиния рассказывается о шестерых, владевших половиной Африки. Нерон экспроприировал их собственность, и их земли вошли в «фонд». После завоевания Азии Константин отдал в этот фонд некоторые земли состоятельных наследных служителей старых культов. Они были довольно велики. И все эти территории, простиравшиеся от Египта до Британии, находились под контролем и управлением министра внутренних финансов. Никакой другой римлянин не распоряжался таким имуществом.

В результате императорская казна оказывала очень большое влияние на земельную систему империи. Ее глава был крупнейшим землевладельцем, способным определять поведение менее значительных людей; и он получил в наследство от своих предшественников вполне логичную и последовательную стратегию. Поместье, вошедшее в фонд, обычно там и оставалось. Вообще говоря, частная казна всегда придерживалась той точки зрения, что земли следует передавать в постоянное пользование умелым земледельцам. Глава внутренних финансов стремился отыскать хороших арендаторов и удержать их, предложив им выгодные условия. Императорское управление основывалось главным образом на естественном стремлении людей к справедливости и честным сделкам. Честная сделка была правилом, когда речь шла об императорских угодьях, и сам властитель вполне мог проследить за тем, чтобы условия сделки выполнялись. Его владения нетрудно было сделать еще более привлекательными. Все крупные императорские угодья получили особый статус, они подчинялись специальным законам, которые делали эти земли частью иного мира. Они никогда не пустовали. Частная казна была образцовым нанимателем. Именно этому образцу решило недавно следовать британское правительство.

Другим землевладельцам приходилось конкурировать с этой системой. Они считали выгодным для себя как можно точнее копировать политику имперских землевладельцев. Таким образом, управляющий императорскими поместьями определял экономическое развитие страны в области сельского хозяйства.

За долгое время – почти с момента появления империи – это развитие привело к возникновению нескольких любопытных особенностей. Система крупных поместий – латифундий – не претерпела сколь бы то ни было серьезных изменений с течением лет. Земля по-прежнему концентрировалась в руках ограниченного числа людей. Однако произошла настоящая революция в методах ее обработки. Объемы работорговли значительно сократились; использование труда рабов понизилось до обычного среднего уровня; старый экстенсивный способ ведения сельского хозяйства путем обработки как можно большего числа земель стал невозможен. При первых императорах этот способ вытеснила система сдачи земли в аренду. Обе стороны, казалось, почувствовали выгоду арендаторства относительно прежних мелких владений. Когда некоторые крупные конфискованные поместья перешли под управление частной казны, или ее более раннего аналога, они принесли с собой и обе эти системы. Старые землевладельцы обрабатывали часть своих земель прежним способом – руками рабов, а остальные отдавали в аренду свободным землевладельцам. Чтобы свести к минимуму свои расходы, они оговорили, что дополнительная рабочая сила, необходимая для выполнения определенных сезонных работ, должна обеспечиваться арендаторами. Очевидно, эта система работала хорошо. Она работала так хорошо, что основной проблемой стало бесчестное эксплуатирование арендаторов.

Все эти различные тенденции слились в единое целое, когда речь зашла об императорских угодьях. Мы видим, что появилось много сельских районов, где распорядок жизни определялся особыми законами (в каждом своими), где обработка земли осуществлялась двумя способами: руками рабов и трудами свободных арендаторов. Все крупные землевладельцы империи постепенно усваивали эту систему.

Значение всех этих фактов сейчас станет яснее. Надо помнить, что на обстановку в стране не могли не оказать влияния долгие годы бедствий; война, чума, набеги варваров, экономический крах, обесценивание монеты – все это было наследство, полученное Константином от его предшественников. Эти несчастья с особой силой обрушились на независимых олигархов, которые когда-то составляли аристократию империи. Несмотря на попытки Константина сохранить торговую и городскую общественную составляющую, деревня постепенно стала приобретать доминирующее положение. Этот процесс таил в себе собственные опасности. Все реформы Диоклетиана сумели обеспечить стабильность в империи; здесь-то и заключалась основная проблема. Когда торговля свелась к минимуму, а деньги почти исчезли за ненадобностью, когда готы и франки разорили множество поместий, земля упала в цене, а стоимость рабочей силы возросла. Предоставленная сама себе, экономическая ситуация привела к появлению множества заброшенных земель, что очень встревожило правительство. Земля требовала рабочей силы; и поскольку доступная земля манила к себе свободного землевладельца, то неизбежна была крупномасштабная миграция, падение цен на землю в других частях империи и общая неопределенность, которая еще больше ухудшила бы экономическую ситуацию в империи.

Насколько можно понять, рабочие действительно решили извлечь выгоду из экономической ситуации, в результате чего началось всеобщее переселение, продолжавшееся более поколения. Самые разные люди срывались с мест: почти наверняка для этого они нарушали заключенные договоры. Естественно, правительство считало это невыполнением обязательств. Не подлежит сомнению, что те, кто делал это, считали, что действуют себе во благо. Люди покидают свои насиженные места, только если они видят возможность найти себе что-то получше.

Этот процесс особо затронул императорские владения, и только министр внутренних финансов имел возможность как-то обуздать его. Его отчеты, вероятно, дали Константину полное представление о происходящем… Если бы эта проблема возникла только что, справиться с ней было бы труднее. Но поскольку она существовала долгие годы, то прежние усилия все же приносили кое-какие плоды. Согласно ряду договоров, землевладельцы имели право применять определенные меры для удержания на месте своих арендаторов. Вполне возможно, что они нередко добивались того же, используя право силы и право обычая. Вообще в то время наличествовало множество самых разных прав, которыми можно было пользоваться с самыми разными целями. Современные аналогии убеждают нас, что все они могли быть в равной мере обоснованы.

Константин не придумал эти обстоятельства; он не навязывал их сопротивляющимся подданным; все, что он делал – и что мог делать, – это искал пути стабилизации положения. Его можно было улучшить; по крайней мере, после стабилизирования оно не могло ухудшиться. Этот процесс всегда нелегок; с ним всегда сопряжены тяжелый труд и возможность возникновения недоверия к человеку, его проводящему. Однако он необходим, поскольку здоровые элементы могут незамедлительно начать работу по оздоровлению больного организма.

Вероятно, никакие другие два человеческих поступка не вызывали столь бурных комментариев, как принятие Константином христианства и разграничение сословий. Причины того и другого были одинаковы и вполне естественны. В ситуации, когда требовалось уничтожить старый мир и построить новый (что для государственного деятеля вовсе не такая уж глобальная задача), нельзя было сделать ничего другого… Поэтому это было сделано, и, судя по всему, комментарии критиков вовсе не тревожили покой Константина.

Введение сословных разграничений подразумевало осуществления целого ряда мер, что растянулось на много лет, и Константину не довелось увидеть конец этого процесса. Но именно ему приписывается главная роль в разработке и осуществлении этой политики. Он прикрепил земледельца к земле. Земледелец-арендатор больше не мог бросать обрабатываемый клочок земли и брать другой у нового землевладельца. Однако земледелец-арендатор был юридически защищен от произвольного повышения арендной платы. Без него земля не могла быть продана; и, уж конечно, не мог быть продан он сам. Не было необходимости защищать его от «увольнения»[41], поскольку у любого в достаточной степени умелого земледельца было более чем достаточно предложений от землевладельцев.

При этом более крупные и более сильные поместья похищали арендаторов у более мелких и более слабых[42]. Раб, который знал свое дело и вкладывал в работу все свои силы, мог быть уверен, что он сохранит за собой землю, а следовательно, и относительную свободу. Ну а менее старательные и не заслуживающие доверия оставались на положении рабов навсегда.

Этими мерами было зафиксировано существующее положение сельского хозяйства, что не дало ему выйти из-под контроля. Переход к системе прикрепления арендаторов к земле имел еще одну особенность – это прикрепление было наследственным. Арендатору давалось фактически право собственности. В этом имелись свои плюсы и минусы: если у него и не было права поступать по своему усмотрению, то его не могли и увезти в город, чтобы он жил там на пособие, выговоренное Гракхами.

Естественно было ожидать, что с течением времени нехватка рабочей силы в некоторых провинциях будет ликвидирована без нанесения ущерба тем провинциям, где положение было нормальным. В целом эти ожидания оправдались – постольку, поскольку этому не воспрепятствовали внешние факторы.

На поместья городских олигархов, декурионов и куриалов, эта система распространялась в той же степени, что и на поместья сельских землевладельцев. Последние имели больше выгод, поскольку их владения, как правило, были крупнее. Вполне логично, что Константин решил привязать к земле ее владельцев, как и арендаторов. Таким образом, идея стабилизации окончательно развалила все классы общества. Однако в данном случае одни и те же действия не приводили к одним и тем же результатам. Крупные сельские землевладельцы вряд ли заметили разницу. За ними были по-прежнему закреплены права и привилегии, которыми они уже обладали. Солдаты, которые получили земли в уплату за службу, превратились в военную аристократию; однако это не имело принципиального значения. Что касается куриалов, то они стали зависеть от разваливающегося рынка и гибнущей системы торговых отношений. Усилия Константина по возрождению торговли, изначально детерминированные, не смогли возродить муниципальную систему. Городские аристократы начали ту длительную борьбу за выживание, которая является одной из самых печальных историй античности. Продать что-то стало практически невозможно. То есть продать-то было возможно, но кто купит собственность, обремененную долгами, которые никто не собирался прощать?! Единственно возможным способом было заключить сделку с одним из сильных мира сего, которые на приемлемых условиях согласятся повлиять на службу сбора доходов с помощью денег, друзей при дворе, наемных убийц и так далее. К концу данного процесса Аврелий Меркуриал был лишь немного богаче, чем в начале. По мере того как увеличивалось число сельских владений, число городских уменьшалось.

Процесс стабилизации докатился и до городских торговцев и ремесленников. Люди объединялись в коллегии-«гильдии» по профессиональному признаку и получали в их рамках наследственную собственность.

Трудно сказать, что еще можно было предпринять в этих обстоятельствах. Некоторые нынешние почтенные джентльмены склонны считать, что они лучше руководили бы Римской империей, чем ее тогдашние твердоголовые правители. Мы позднее увидим, каково было конечное значение процесса стабилизации. Его непосредственный смысл состоял в том, что новая система с каждым днем становилась все менее совместима с городской и торговой жизнью, в том ее виде, в котором она существовала в древности. Торговля и промышленность – виды деятельности, невозможные без определенной отваги, предприимчивости, риска. Как только эти факторы перестают действовать, торговля начинает загнивать. Как только они исчезают, исчезает и сама торговля…

Когда все сословия постепенно превращались в замкнутые касты, принадлежность к которым стала наследственной, вряд ли можно обойти и самый малочисленный, но самый могущественный общественный класс – правящий. Мы уже поняли, в каком направлении развивалась политика Константина. Он отказался от института соправителей, учрежденного Диоклетианом, и возлагал надежды на наследственную монархию, когда власть принадлежит определенной семье, представляющей тоже своего рода касту.

Чем больше мы изучаем эту систему, тем в меньшей степени мы можем назвать какие-то конкретные ее черты, возникшие именно при Константине. Большинство из них формировались в течение нескольких веков. Тем не менее, чем дольше мы рассматриваем эту систему, тем большее впечатление на нас производит ее оригинальность.

В основе ее лежало нечто принципиально новое. Общеизвестно, что Рим достиг высот, следуя изречению «Разделяй и властвуй». Хотя это и не вполне правда, доля истины здесь все же присутствует. Государственные деятели раннего Рима никогда не любили представителей народа. Возможно, корни этой слабости заключались в том, что они считали себя гражданами города-государства, и это помешало им добиться политического успеха. Однако за Константином не стояло никакой конкретной традиции, идущей от города-государства. Главное его отличие состояло в том, что он был готов вести диалог с представителями народа. Его знаменитая стратегия по отношению к христианской церкви – лишь одно из проявлений принципа, которому он следовал во всем. Он намеренно проводил политику не разделения, а объединения людей, ведя диалог с их представителями и возлагая на них ответственность за свои действия. Любопытно, что два человека, которые проводили этот принцип в жизнь наиболее последовательно, достигли совершенно разных результатов. Одним был Константин, вторым – английский король Эдуард I.

Среди всех учреждений, которые мы рассмотрели, не нашлось ни одного, которое занималось бы выяснением и выражением общественного мнения. По словам биографа Константина, он дружелюбно относился к просителям и «ходокам» – это был самый распространенный в то время способ донесения до правительства «гласа народа». Однако данный метод довольно примитивен. Значительно полезнее в этом отношении была церковь. Она действовала как неформальный парламент. Она распространилась по всей империи и строилась наподобие гражданских организаций. Крупные и мелкие подразделения церкви почти полностью соответствовали органам светского государства. Единство и иерархичность позволяли ей гарантировать определенные полномочия своим представителям. И хотя тогдашний способ избрания епископов ни в коей мере не удовлетворил бы современного либерала или афинского демократа, верно так же, что большинство обычных людей наверняка сочло бы их избранными вполне всенародно. Епископский собор был в конечном итоге самым репрезентативным органом империи. Константин ценил это. Во всяком случае, сами епископы полагали, что он отдавал должное их взглядам.

Он не только прислушивался к их воззрениям; в первую очередь он стремился сберечь церковь, как таковую. Среди своих титулов он сохранил звание верховного жреца, чтобы иметь законное право контроля за всеми религиозными вопросами. После издания Миланского эдикта в октябре он поручил епископу Рима вместе с коллегами разобраться с ересью Доната в африканской церкви. 10 месяцев спустя он созвал собор в Арле, чтобы разобраться с этим вопросом и после долгих обсуждений и тщательного изучения вопроса в 316 году принял соответствующее решение. Он не препятствовал отделению донатистов, но выразил полную поддержку стороне, которая, без сомнения, была права в этом споре. Эти церковные соборы представляли собой нечто совершенно новое. Епископам оплачивались все дорожные расходы, и им давалось право пользоваться императорским транспортом.

Политика Константина по этому вопросу отличалась новизной и оригинальностью, а значение созданного им прецедента неоспоримо. Он создал модель, которой позднее следовали все европейские монархи. Ее особенность заключается в том, что, вместо подавления крупных партий и движений, он признал их существование и взял их деятельность под свой контроль. Уже одно это было настоящей революцией. Из его дальнейшего поведения мы увидим, что он не был невежей в религиозных вопросах. Он мог быть вполне лоялен по отношению к людям, которые не были христианами, и его действия всегда базировались на глубоком изучении фактов. Если бы мы могли изучить подробности прочей его правовой деятельности, то, скорее всего, увидели бы, что он руководствовался тем же принципом.

Уже тот факт, что до нас дошли, хотя бы отчасти, только сведения, касающиеся церкви, заставляет предположить, что император особенно благоволил к ней.

Наконец, одна особенность церкви придавала ей особую ценность. Это была общественная организация, вербовавшая своих членов из всех социальных слоев. Как мы видим, даже Галерий не смог превратить ее в замкнутую касту. Такая угроза впоследствии возникла, но отнюдь не в эпоху Константина. Величайшая духовная сила в империи, единственный выразитель общественного мнения, таким образом, противостоял тенденции превращения всего общества в систему закрытых классов. Церковь подняла знамя братства и свободы слова. А воинственные епископы-донатисты всячески противостояли этому.

Вряд ли можно сказать о современниках Ария и Доната, что это были робкие и рабские натуры. Еще с меньшим основанием можно считать их неразвитыми и слабыми духом и телом людьми. Переустройство империи, о чем бы оно ни говорило, никак не свидетельствовало об этом. Сами римляне не понимали сути экономических изменений, которые уже ощутимо сказались на их жизни. Они испытывали чувства, будто их увлекает за собой поток, которому невозможно противостоять. Грехи, эгоизм, ошибки и страхи двадцати поколений начали давать свои плоды. Люди, боровшиеся с этим потоком, не имели ни времени, ни склонности, ни также возможностей, чтобы выяснить причины, его породившие.

Глава 9

Завоевание Востока и собор в Никее

Последнее и решающее противостояние Константина и Лициния возникло именно в связи с вопросом представительства[43]. У Лициния было врожденное чувство неприязни ко всякого рода объединениям и к зажиточным людям. В Иллирии он мало встречался и с теми и с другими. Но стоило ему стать правителем Азии, он сразу же столкнулся с проблемами и тех и других.

И менее умный человек, чем Лициний, встревожился бы, глядя, какую мощь приобрела христианская церковь благодаря универсализму своего устройства. Все происходящее на востоке незамедлительно находило свое отражение во всех провинциях империи. Слухи распространялись здесь с невероятной скоростью, поэтому не стоит удивляться боязни Лициния, человека с не вполне чистой совестью, быть подслушанным Константином.

Скоро император столкнулся с серьезными трудностями, все меры по преодолению которых породили новые проблемы и лишь усугубили ситуацию. Он попытался воспрепятствовать встречам епископов на соборах, где они могли обсуждать сложившуюся в церкви ситуацию и согласовывать совместные действия. Всех, кто бросал вызов августу, ждал печальный конец, а их имущество подлежало конфискации. Он принял ряд несколько странных законов. Так, он запретил женщинам посещать церковь вместе с мужчинами и настоял на том, чтобы специально для женщин в церкви появились и женщины-священники. Со временем он вообще запретил посещение церквей и повелел, чтобы все службы проводились на открытом воздухе. Эти законы удивили и возмутили всю империю. Если он намеревался таким образом обуздать природную живость женского языка, то ему это не удалось. Если бы он ставил перед собой противоположную цель, он не мог бы достичь ее быстрее. Лициний был настроен очень серьезно. Он изгнал из армии всех христиан-офицеров – а он никогда не пошел бы на это, не имея на это серьезных, как он полагал, причин. Однако он ошибался в самом принципе, а когда принцип неверен, не поможет и корректировка мелких деталей.

Константин никогда не предпринимал никаких шагов, если его поддерживала только церковь: вполне возможно, что Лициний боролся бы с нею до бесконечности, если бы в дело не вмешался вопрос о земле. Он ввел изменения в систему измерения и оценки земли с целью пополнения правительственной казны, вследствие чего выросли ставки налога на землю. Таким образом, объединение интересов различных группировок по данному вопросу позволило Константину провести в жизнь давно уже подготавливаемое им решение.

Однако прежде требовалось обезопасить дунайскую границу. Когда несколько лет тому назад он двигался из Британии на юг, он внимательно изучил границу, проходящую по Рейну, и укрепил ее. По дороге из Италии на восток он проделал то же самое в отношении границы, шедшей по реке Дунай. Нельзя было игнорировать возможность нападения с флангов. Довольно долго прожив в долине Дуная, Лициний был хорошо знаком с предводителями племен, живших к северу от реки, которые вполне могли откликнуться на его предложение или просьбу о помощи.

Появление Константина на Дунае является вехой в истории не только Римской империи, но и всей Европы. Стратегический центр империи сдвигался на восток, и правитель следовал за ним. Главные источники опасности теперь находились не на Рейне или Верхнем Дунае, а в центре и низовьях Дуная. Королевство Маробода давно исчезло с верховий Эльбы, а королевство Эрманариха еще не достигло полной силы. Однако на Висле медленно, но верно росло королевство готов. Оно расширялось на восток; оно распространилось до верховий Вислы, до самых Карпат, и затем начало захватывать долину Дуная. Готы всегда представляли собой немалую угрозу дунайской границе империи. Они были важным внешним фактором в эпоху раннего христианства. Не без участия этого факта в политической борьбе победили императоры-иллирийцы: Клавдий Готский и его преемники. Политическая власть перешла в руки людей, которые умели обращаться с готами. Повесть о том, как эти варвары дошли до Херсона Таврического, а затем на кораблях вышли через Босфор и Дарданеллы в Эгейское море, обойдя защитников Дуная, не исчезла из памяти римлян. Готы вполне могли повторить свой поход.

Увы, о множестве интереснейших событий, разворачивавшихся на дунайской границе, сведения навсегда утрачены. Мы знаем об этом как раз столько, чтобы понять значение потери. Великий поход готов, их поражение и гибель от руки Клавдия Готского сменились пятьюдесятью годами если не мира, то относительного спокойствия, периодически прерываемого небольшими стычками. Затем подросла молодежь, ничего не знавшая о Клавдии, и атаки на границу возобновились. Что люди могут сделать, будучи ведомы надеждой и нуждой, зачастую поражает их мирных потомков и современников. Новое поколение готов двигалось на юг с решимостью конкистадоров, чьими предками они якобы были.

Дунайская кампания Константина не была пустяком. Он выступил против готов сплошным фронтом протяженностью 300 миль. Сражения при Кампоне, Марге и Бононии отмечают точки, где линия войск подвергалась особому натиску, однако настоящий прорыв произошел, очевидно, именно у Марта. Константин восстановил старый мост у Виминиакума. Он пробился в глубь земель даков, которые к тому времени уже давно перестали подчиняться римскому правительству. После тяжелых боев он достиг своей цели. Безоговорочное поражение готов завершилось принятием условий, которые дошли до нас не в полном объеме.

Позднее Константину доставляло удовольствие думать, что он так быстро добился успеха там, где Траян потерпел поражение. Его племянник Юлиан считал, что это второе завоевание даков не принесло особых плодов, но он вообще скорее был склонен демонстрировать свое остроумие за счет дяди, чем пытаться понять его мотивы. Константин не испытывал в данный момент особой потребности в Дакии и не собирался тратить несколько лет на ее завоевание. Капитуляция готов, вероятно, была в немалой степени обусловлена его решением не подчинять себе страну окончательно. Это обещание представляло своеобразный компромисс и означало ничью.

Теперь Константин мог спокойно поворачивать на юг, как он того и хотел. События готской войны, без сомнения, добавили веса его прежним мотивам. Император добился желаемого, но с большим трудом. Проблема состояла в том, что готская угроза отнюдь не уменьшилась, а, напротив, скорее возросла. Необходимо было укреплять и удерживать границы, стараясь хотя бы отдалить опасность нового нашествия. Другими словами, Иллирия не могла чувствовать себя в безопасности, пока ее правитель не завоевал Азию: ведь Азия окружала владения готов. Именно эти соображения, возможно, лежали у истоков событий следующего года.

Если размах борьбы потряс римлян, то нетрудно догадаться, что и готы были поражены в не меньшей степени. Новая империя абсолютно не походила на империю Клавдия Готского. Это была прекрасная и сильная держава, которая, подобно ангелу с пылающим мечом в руках, легко свела на нет все усилия тех, кто до сих пор считал себя непобедимым. Сначала они не могли понять, что произошло. Потребовалось еще несколько лет, чтобы ответ на этот вопрос стал очевиден.

Значимость этой кампании вырисовывается благодаря некоторым ее результатам. Были учреждены два новых праздника – Сарматские игры в ноябре и Готские – в феврале, призванные напоминать об успешном завершении войны.[44]

Защитив тыл, набрав армию и испытав ее в течение сезона, Константин и его войско были готовы сразиться с Лицинием. В ходе готской кампании он вступил на территорию, фактически принадлежавшую восточному августу, так что теперь у него был повод заявить о своих претензиях во весь голос. Константин поставил Лициния в известность о своих притязаниях на звание единственного законного августа и повелел сконцентрировать свои войска у Фессалоник.

Крисп был отозван из Галлии. В начале года у Фессалоник собралось 120 тысяч человек, сразу три мобильных отряда реорганизованной армии; причем один из них не нес гарнизонной службы. Из прибрежных греческих городов к берегам Пирея подошел небольшой флот в помощь сухопутным силам. В его состав входило 200 небольших судов.[45]

Вероятно, Лициний был слишком стар, чтобы проявлять какой-то чрезвычайный героизм; так или иначе, он был слишком умен, чтобы со своими не вполне подготовленными войсками наступать на ветеранов Константина. Его укрепление перед Адрианополем защищали 150 тысяч человек, а также 150 тысяч азиатских конников, которые тогда как раз входили в моду. 350 кораблей из Египта, Финикии и Малой Азии удерживали Босфор и Дарданеллы. В ходе обороны недостаточная подготовка восточной армии была не столь заметна.

Константин шел прибрежным путем, который пересекает реку Гебр, затем мимо Кипсел ведет к Гераклее. Там он сливается с другой дорогой, выходящей из Адрианополя. Таким образом, поле сражения представляло собой обширный треугольник, основание которого от Адрианополя до Гебра и далее до моря было хорошо защищено. Оттуда дороги сворачивали к Гераклее, где соединялись, образуя вершину треугольника. Готская кампания прошлого года, вероятно, была своеобразной подготовкой атаки, которую начал Константин против Лициния.

Пока шло постепенное окружение Адрианополя войсками, продвигавшими по главной дороге, основной прорыв был осуществлен на реке Гебр. На первом этапе бои велись возле моста, который Константин приказал перебросить через реку. Тем временем отряд в пять тысяч лучников перешел реку в другом месте и обошел защитников с фланга. Здесь Лицинию пришлось-таки покинуть укрепленные рубежи и принять участие в бою на открытой местности. После этого Константин начал одну из своих излюбленных конных атак. Существует легенда, будто он переплыл реку вместе с дюжиной всадников, без сомнения принадлежавших к его личной охране. Но за ним последовали и другие. Говорят, что во время этой бойни погибло 34 тысячи воинов Лициния.

Лагерь Лициния был взят в тот же вечер. Остатки его армии, пробродив по горам целую ночь, наутро с готовностью сдались передовому отряду Константина, посланному на их поиски.

Вероятно, у Лициния было не так уж много времени, чтобы добраться до Византия и закрыть перед преследователями ворота города. Он оказался в ситуации тяжелой, но не отчаянной. Он все еще твердо стоял на европейском берегу греческих проливов. Его флот продолжал удерживать Босфор и Дарданеллы, а Малая Азия поставляла новых воинов для его армии. Анатолийский крестьянин был ничем не хуже своего потомка – нашего современника. Лициний вполне мог собрать боеспособное войско, которое заставило бы Константина пойти на компромисс.

Никто ярче Лициния не продемонстрировал все недостатки чисто оборонительной стратегии. Он построил очень мощную оборону, однако главная беда заключалась именно в том, что это была оборона. Византии был хорошо укреплен и имел запасы продовольствия и амуниции. Армия Запада могла продвинуться вперед только через проливы, а их закрывал флот Лициния. Возможно, Византии мог бы прославиться еще и тем, что победил человека, которому было суждено возродить этот город под именем Константинополь, если бы Константин не нанес удар первым. Он сознавал всю опасность стояния у стен города. Однако флот Лициния, по сути, зря тратил время в Босфоре и Дарданеллах. На чрезвычайном заседании штаба было решено, что главные силы флота Константина будут направлены на прорыв морской обороны, и Криспу поручили взять командование этой операцией на себя. Вероятно, шансы на успех всем казались весьма призрачными. Однако энергия людей творит чудеса, и Крисп сумел заставить флот превзойти ожидания. Первый день битвы закончился истощением сил обеих сторон и отходом на прежние позиции. Однако в середине второго дня поднялся южный ветер, который дал Константину преимущество, до конца им использованное. 130 больших кораблей Лициния были уничтожены, Босфор и Дарданеллы открыты, а Византии осажден.

Ситуация теперь поменялась на прямо противоположную. Отныне западный лагерь мог свободно получать по морю помощь и продовольствие, а Византий оказался отрезанным от внешнего мира. Когда речь зашла о жизни и смерти, Константин проявил всю изобретательность, на которую был способен. У стен Византия были насыпаны холмы, а на них возведены башни, с которых велся артиллерийский обстрел города; снизу стены атаковали тараном. Еще до конца месяца эти усилия привели к желаемому результату. Стало ясно, что Византии обречен. Еще оставалась возможность вырваться из осады морским путем, и Лициний воспользовался ею. Он благополучно добрался до Халкидона и принял командование новой армией, куда вошла и дивизия готов, и отправился из Вифинии к Византию.

Константин по пятам преследовал соправителя. Маневренные войска спешно переправились через проливы. Сначала Константин замешкался, то ли потому, что стоящая перед ним задача была не из легких, то ли из жалости к непрофессиональной армии, столь упрямо идущей навстречу своей гибели. Возможно, обе причины сыграли свою роль. Однако Лициний твердо намеревался испытать судьбу. Новая восточная армия сражалась с почти неожиданным мужеством. Однако она была плохо обучена, менее сильна, и руководили ею плохие военачальники. Солдат предупредили, что они должны по возможности избегать лабарума… Войска Константина штурмом взяли утесы у Хрисополя, и на поле сражения навсегда остались лежать 25 тысяч бойцов Лициния.

Лициний поспешил в Никомедию. Игра была окончена – или почти окончена. Последней его защитой оставалась его жена. Констанция поехала к своему сводному брату. Видимо, ситуация сложилась не из легких. Константин не хотел отказывать своей сводной сестре, просившей сохранить жизнь ее мужу; правда, весьма сомнительно, чтобы он действительно хотел добра Лицинию или всерьез полагался на заключенное соглашение. Лициний вовсе не был учителем воскресной школы… Однако решение принципиальных вопросов можно было отложить на потом. Пока же Константин приветствовал Лициния, признававшего себя побежденным, братским поцелуем, сел с ним за стол, назначил ему достойную пенсию и предложил ему в качестве резиденции Фессалоники… Большинство государственных узников сочло бы, что Лицинию несказанно повезло.

О том, что последовало, лучше сказать сразу и покончить с этим. Несколько месяцев спустя злосчастного августа убили. Евсевий сообщает, что его казнили по законам военного времени; очевидно, он был слишком опасным пленником, чтобы сохранить ему жизнь… Позднее утверждалось, что он продолжал поддерживать контакты с готами. Если это была выдумка, автор ее весьма удачно выбрал обвинение, с одной стороны, наиболее правдоподобное, а с другой – наименее доказуемое.

Коронация Константина в городе с красивым названием Хрисополь по многим причинам стала событием особой значимости. Она завершила эпоху, начатую Диоклетианом, который назначил Максимиана своим соправителем. Она восстановила единство империи. Битва при Хрисополе открыла двери тюрем на всем востоке империи и освободила всех, кто страдал за веру в Христа. В первых декретах Константин, очевидно, сообщал о своем восшествии на престол. Однако во вторых он возвращал из изгнания всех ссыльных христиан[46], освобождал проданных в рабство, отдавал им конфискованную собственность и восстанавливал в должности офицеров-христиан[47]. Было объявлено, что собственность мучеников должна перейти по наследству их ближайшим родственникам или при их отсутствии – церкви, за дело которой они погибли. Все имущество, конфискованное Лицинием, незамедлительно возвратили его владельцам. О том, что досталось частным лицам, следовало немедленно сообщить правительству; однако временных владельцев не обязывали отчитываться о полученных с него доходах… Евсевий говорит, что император проявил добрую волю по отношению как к язычникам, так и к христианам.

Христиане не только дождались отмены гонений, но и получили возможность участвовать в управлении империей. Многих представителей новой веры Константин поставил на чиновничьи должности, которые не слишком совмещались с их религией. Он отменил официальные жертвоприношения, чтобы магистраты-христиане не оказывались в неловкой ситуации.

Таким образом, исчезли все последствия попытки уничтожить христианство, предпринятой 20 лет тому назад Галерием.

Это были не единственные итоги битвы при Хрисополе. Она стала вехой в процессе перемещения центра тяжести империи на восток, который завершился ее разделением на Восточную и Западную Римскую империю. Даже если бы этим ее значение исчерпалось, она все равно осталась бы одной из самых грандиозных битв в истории, поскольку этот раздел определил все будущее Европы. Именно он позволил востоку выстоять перед нашествием из Азии и защитил робкий и нежный росток новой западноевропейской стратегии… Однако, возможно, даже сдвиг интересов на восток не привел бы к разделу империи, если бы не дополнительный фактор – убийство Криспа. Если бы Крисп унаследовал империю после Константина, он, возможно, навсегда сохранил бы единство римского доминиона. Однако судьба распорядилась иначе.

Прорыв обороны Босфора и Дарданелл стал очередным доказательством ума и талантов Криспа. Этот эпизод стал вершиной его и без того весьма успешной карьеры. Он заставил мир заинтересоваться старшим сыном Константина, который во всем походил на своего отца, – он прекрасно управлял Галлией и прекрасно сражался. Евсевий, заканчивая свою «церковную историю», отметил, что молодой цезарь подает большие надежды, и позволил себе несколько восхищенных слов в его адрес. Крисп стал первым плодом новой системы образования и воспитания человека – христианского образования. Его наставником был Лактанций – не просто ученый, но человек с большим жизненным опытом, знающий людей, что придавало его педагогической деятельности черты, не всегда свойственные процессу обучения будущих правителей. Он сам был свидетелем гонения на христиан, которое началось в Никомедии: именно он написал знаменитый текст «О смертях гонителей», до сих пор остающийся одним из главных источников информации об этих событиях, а также и о христианской идеологии того времени… Юноша, соединивший в себе ум, унаследованный от отца, и образование, полученное у Лактанция, мог бы пойти очень далеко – и многие полагали, что так и произойдет…

Возможно, так бы и случилось, если бы его качества привлекли внимание только друзей. Однако среди тех, кто отмечал его успехи, были и враги, заинтересованные в том, чтобы надежды, им подаваемые, не принесли своего плода.

После сражения при Хрисополе в течение месяца проходили разнообразные закулисные игры. В октябре Крисп был отозван из Галлии и направился ко двору императора. В ноябре маленького Констанция, восьмилетнего сына Фаусты, обязали использовать опыт и способности старшего брата в управлении Галлией. Очевидно, некие силы при дворе внезапно осознали необходимость держать Криспа под контролем.

Константин был не вполне доволен системой управления, установленной им самим в Галлии и в других местах. Вероятно, этим воспользовались враги Криспа. Очевидно, до императора дошли жалобы на то, что его представители в провинции не всегда действовали надлежащим образом. И мы знаем, это действительно так, хотя вряд ли стоит особенно винить в этом Криспа. Той осенью Константин издал указ, в котором повелел обращаться к нему с жалобами всем, у кого были основания для недовольства, и обещал, что все эти жалобы будут рассмотрены лично императором, чтобы виновные не ушли от наказания благодаря высокому положению… Мы не знаем, насколько результативным было данное решение, однако тот факт, что Константин счел необходимым сделать это, свидетельствует, что у него были определенные сомнения в отношении некоторых людей и их действий.

Завоевание востока и восшествие Константина на престол единой империи, были не просто формальностями. Они принесли очень важные результаты. Язычество уходило в прошлое. Культ Сераписа постепенно умирал. Закончились скандалы, связанные с Гелиополем и горой Ливан. Наступало другое время. Эти силы слишком долго правили балом. Каковы бы ни были недостатки христианства, против него нельзя было выдвинуть подобных обвинений.

Примерно тогда же христианство стало распространять свое влияние через Персию в Индии, Абиссинии и на Кавказе. События, связанные с гонениями на христиан, заставили многих покинуть пределы империи, и таким образом новая религия стала шириться по миру. Однако именно в период, когда христианская пропаганда набрала силу и начала свое победоносное шествие, проблемы возникли внутри самой церкви.

Константин понимал, насколько ценна способность церкви учить, управлять и представительствовать. Именно это, а вовсе не теологические вопросы интересовали государственного деятеля. Однако ее эффективность в этом плане во многом базировалась на единообразии ее организации по всей территории империи. Никогда прежде не существовало такого воспитательного органа, который распространял бы свое влияние на все общество. Константин не собирался терять свою власть без борьбы. Еще не схватившись с Лицинием, он осознал угрозу со стороны церкви. Решая вопрос, он создавал соответствующий прецедент. Таким же образом он намеревался действовать и в случае возникновения дальнейших затруднений.

И эти затруднения не замедлили возникнуть. Размах их Константин смог оценить, только посетив лично восточные провинции. Теперь во главе раскола стал Арий.

Епископ Кордове кий Осия, который выполнял при Константине обязанности неофициального советника по делам церкви, при первой же возможности посетил Александрию – центр ереси и сообщил императору о положении дел там. Осия не был уполномочен вмешиваться, он просто призвал противоборствующие стороны сохранять единство церкви. Он вернулся и сообщил императору, что положение дел гораздо серьезнее, чем они предполагали. Церковь оказалась под угрозой подлинного раскола.

Спор, возникший между епископом Александрийским и пресвитером крупной церкви, положил начало почти столь же серьезным противоречиям, как те, которые много времени спустя возникли между немецким епископом и монахом из Виттенберга. Арий, вышеупомянутый пресвитер, не был ни автором, ни основным носителем взглядов, им высказанных. Он всего лишь выражал широко распространенное мнение; вероятно, он просто придал ему более удачную форму. Он не представлял бы собой никакой опасности, если бы сами епископы не разделяли его точку зрения. Он проповедовал, что Христос, второе лицо в Священной Троице, был создан Отцом из ничего, и, хотя этот творческий акт имел место еще до начала нашего времени, некогда Бог Сын не существовал. Он не только был создан, но и, как все созданное, был подвержен изменениям… За эти убеждения епископ Александрийский и синод африканских епископов лишил Ария сана и отлучил от церкви.

Отлучение Ария стало сигналом к началу волнений. Арий направился в Палестину, в Кесарию, и оказался среди единомышленников. Большинство епископов Арии не верило своим ушам. Они были оскорблены тем вопиющим фактом, что христианского священника можно отлучить от церкви за вполне разумные, логичные и бесспорные взгляды. Они оплакали (выражаясь фигурально) судьбу Ария и составили петицию, которую направили в Александрию. Когда епископу Александрийскому указали на его недостойное поведение, он разослал своим коллегам письмо[48], в котором заявил, что не может понять, как уважающий себя христианский священник может даже слушать столь кощунственные вещи, как это отвратительное учение, явно нашептанное дьяволом.

Он стоял на этой позиции, несмотря на все протесты. Именно тогда Осия и прибыл в Александрию с целью примирить обе стороны и спасти христианское братство. Обе стороны указывали на непростительную испорченность противника, и он поспешил поставить Константина в известность о происходящем.

Константин верил во всякого рода собрания и заседания, и одного этого достаточно, чтобы опровергнуть любые обвинения его в автократии. Поэтому он решил устроить всеобщую встречу епископов, дабы обсудить и урегулировать возникшую проблему. Местом проведения этой встречи была выбрана Анкира.

Однако еще прежде произошло событие, вроде бы незначительное, которое подлило масла в огонь.

Очевидно, гонения на церковь привели к появлению у епископов некоторой нервозности. Люди, которые с переменным успехом противостояли палачам Максимиана и Галерия, вряд ли струсили бы перед порицаниями противников, чьи теологические воззрения они отвергали. Итак, епископы собрались в Антиохии, чтобы выбрать преемника епископу Филогению. Заодно они обсудили и сформулировали взгляды, разделявшиеся сторонниками епископа Александрийского. Трое из них, отказавшиеся подписать этот документ, были незамедлительно отлучены от церкви с правом апеллировать к грядущему синоду в Анкире. Одним из троих был епископ Кесарии Евсевий, будущий биограф Константина.

Константин понимал, что ему потребуется весь его авторитет, если он хочет сохранить единство церкви и согласие в рядах ее представителей. Поэтому он перенес встречу из Анкиры в Никею, город вблизи Никомедии, где ему проще было контролировать происходящее.

Епископы отправились в Никею. Глубокий и тонкий ум просчитал некоторые результаты, которых следовало добиться на этом соборе, и не все они были связаны со спором по поводу Ария…

Все происходило совершенно по-новому. Епископы не шли пешком, не тратили денег и не обдумывали наиболее подходящий маршрут; императорский двор оплатил все расходы, обеспечил им бесплатные билеты на общественный почтовый транспорт и даже направил за духовными лицами и их слугами специальные повозки… У священнослужителей, без сомнения, было в дороге время, чтобы подумать – и не обязательно об Арии. В Никее собрались около 300 епископов, вполне вероятно, что многих из них поразило уже одно это. Служители закона не собирались вести их в тюрьму. Удивительно, но они находились в гостях у императора.

Ни один из последующих церковных соборов не походил на совет в Никее. Среди присутствовавших был епископ-миссионер, проповедовавший среди готов, и Спиридион, епископ с Кипра, – весьма достойный человек и первоклассный овцевод. Там был и Осия, доверенное лицо императора, недавно вышедший из испанской темницы, а также Евстафий из Антиохии – недавно освобожденный из заточения на востоке империи. Большинство собравшихся в свое время сидели в тюрьмах, либо работали на рудниках, либо скрывались. Епископ Новой Кесарии Павел после пыток не мог двигать руками. Палачи Максимиана ослепили на один глаз двоих египетских епископов; одного из них – Пафнутия – подвешивали на дыбе, после чего он навсегда остался калекой. У них была их религия, они верили в пришествие Христа и торжество добра, не стоит удивляться, что большинство из них ожидало скорого конца света. Иначе эти надежды не могли осуществиться… И тем не менее, все они, Пафнутий, Павел и прочие, присутствовали на соборе – живые, гордые собственной значимостью и чувствующие себя под защитой. Вряд ли Лазарь больше удивился, обнаружив, что воскрес из мертвых. И все это сделал их неизвестный друг Константин. Но где же был он?.. Он появился позже… Но человеческая природа вообще отличается гибкостью. Немало епископов, движимых чувством долга, решили написать ему и предупредить о характере и воззрениях некоторых из своих коллег, которых они знали, а он – нет.

20 мая собор начал свою работу с предварительного обсуждения повестки дня. Император не присутствовал на этой встрече, поэтому епископы чувствовали себя довольно свободно. Заседания были открыты не только для мирян, но и для философов-нехристиан, которых пригласили внести свой вклад в обсуждение. Дискуссия продлилась несколько недель. Когда все собравшиеся высказали все, что хотели, и когда первый запал пришел, Константин стал появляться на заседаниях собора. 3 июня в Никомедии он отметил годовщину битвы при Адрианополе, после чего направился в Никею. На следующий день предстояла встреча с епископами. Был приготовлен большой зал, по обеим сторонам которого стояли скамьи для участников. Посередине стоял стул и стол с Евангелием на нем. Они дожидались неизвестного друга.

Мы вполне можем представить себе очарование момента, когда он, высокий, стройный, величественный, в пурпурной мантии и в тиаре, отделанной жемчугом, предстал пред ними. Стражи не было. Его сопровождали только гражданские лица и христиане-миряне. Тем самым Константин почтил собравшихся… Очевидно, сами собравшиеся были глубоко потрясены величием этого мгновения, ибо Константин даже слегка смутился. Он покраснел, остановился и так и стоял, пока кто-то не предложил ему сесть. После этого он занял свое место.

Его ответ на приветственную речь был кратким. Он сказал, что ничего так никогда не желал, как оказаться среди них, и что он благодарен Спасителю за то, что его желание осуществилось. Он упомянул о важности взаимного согласия и добавил, что ему, их верному слуге, невыносима сама мысль о расколе в рядах церкви. По его мнению, это – страшнее войны. Он обратился к ним с призывом забыть свои личные обиды, и тут секретарь достал кипу писем от епископов, и император бросил их в огонь непрочитанными.

Теперь собор всерьез принялся за работу под председательством епископа Антиохийского, император же только наблюдал за происходящим, лишь иногда позволяя себе вмешаться. Когда перед собравшимися предстал Арий, стало ясно, что Константину он не понравился; это вполне объяснимо, если историки не преувеличивают самоуверенность и высокомерие Ария. Кульминация наступила, когда на помост взошел Евсевий из Кесарии, одна из жертв антиохийского синода. Он попытался оправдаться перед собором.