Константин Великий. Первый христианский император

Однако эта неудача Галерия не означала его полного краха. Его власть и сила по-прежнему были при нем. Он предложил организовать вторую встречу. Хотя только его собственная политика сделала такую встречу необходимой. Но теперь требовалось решать вопрос на официальном уровне. Мастерским дипломатическим ходом он вынудил Диоклетиана оставить свое затворничество и присутствовать на совещании в качестве председателя. Стороны встретились в Карнунте. Италию представлял Максимиан.

Совещание в Карнунте оказалось более успешным, чем некоторые современные его аналоги. Последним и, возможно, самым выдающимся успехом Диоклетиана на дипломатическом поприще стало то, что он убедил Максимиана во второй раз уйти в отставку и удалиться от всех дел. Нам не дано знать, как ему это удалось. Мы можем только гадать, дрогнул ли Максимиан под воздействием возвышенных речей Иовия, или его убедили аргументы, или он понял, что подобный шаг – в его собственных интересах. Единственное, в чем мы можем быть уверены, это в том, что решающими доводами были не призывы к благоразумию и не угроза грядущих неприятностей.

Успех Галерия не ограничился этим. Гарантии безопасности, данные Максимианом Северу, не были исполнены Максенцием, который позволил бывшему императору самому выбрать себе смерть. В Карнунте Максенций был лишен права наследовать императорскую корону, и законным преемником Севера был назначен Валерий Лициниан Лициний.

Каким бы впечатляющим ни был успех Галерия на совещании, у него имелся один недостаток, который часто являлся роковым для всех договоров, – принятые решения не могли быть воплощены в жизнь. В Риме Максенций не проявил ни малейшего желания выйти из игры. В Арле Константин и его сторонники, вероятно, еще более широко улыбались, наблюдая за этой откровенной комедией… Максимиан, освободившись от гипнотического влияния своего старого друга и соратника, по-видимому, не мог понять, как это он вообще согласился уйти в отставку и не поддерживать притязаний своего сына. В итоге он направился в Галлию и встретился с Константином.

Этот поступок свидетельствует о том, что он начал понимать необходимость союза западных провинций, если их властители хотят отстоять свои права. Константин был согласен с этим выводом – по крайней мере, настолько, что пошел навстречу предложениям Максимиана. В любом случае договор, который они заключали, был договором о совместной защите; а плоды их совместной борьбы должны были достаться тому, кто сумеет их взять. Максимиан был опытным, удачливым и уверенным в себе человеком. Вероятно, он не ожидал больших трудностей для себя при дележе добычи.

Соглашение было скреплено брачным союзом Константина и Фаусты, дочери Максимиана. Свадьба состоялась в Арле в декабре, месяц спустя после встречи в Карнунте. Этот брак, который во многом определил судьбу Константина и всей Европы, для Константина не был первым. Он уже был раньше женат – но не имел детей от этого брака, хотя у него был сын от его любовницы Минервины. Однако только его женитьба на Фаусте позволила ему войти в тот социальный слой, к которому принадлежал его отец. Он женился на дочери императора… Максимиан, который был вовсе не против того, чтобы иметь зятем императора, публично и торжественно признал Константина августом.

Без сомнения, Максимиан был полностью уверен в своей правоте. Возможно, ему даже не пришло в голову, что кто-то может возражать против его действий. Однако, как оказалось, Максенций был категорически против. И у него имелась на то причина. Максимиан часто действовал под влиянием минуты. Он организовал итальянское восстание и возвел своего сына на императорский престол, но потом, не посоветовавшись с сыном, ушел в отставку и не воспрепятствовал отстранению Максенция. Затем он заключил союз с Константином и провозгласил его августом… Простой перечень его действий в хронологическом порядке позволяет понять, что у Максенция имелись серьезные основания быть недовольным. Максимиан действовал крайне непоследовательно и совершенно не считался с желаниями и интересами других людей.

Все участники встречи в Карнунте упустили из виду одно важное обстоятельство. Когда люди в целом равнодушны к происходящему, государственные деятели могут делить между собой земли и власть как хотят. Однако когда люди заинтересованы в результате, действия власть имущих должны отвечать их ожиданиям. Государственный деятель, который перестает считаться с требованиями своих подданных, оказывается беспомощным, как рыба, попавшая на крючок. Роковая ошибка Максимиана Геркулия заключалась в том, что он был не способен осознать, что он сам являлся слугой тех, над кем он властвует, и должен сообразовывать свои действия с их желаниями. Галерий и Диоклетиан до завершения своей политической карьеры отчасти познали эту истину, но Максимиан так ее и не понял…

Максенций был вознесен к вершинам власти подлинной мощью глубинных человеческих стремлений. Сам он это осознавал лишь частично. Он понимал, хотя и не до конца, что за ним стоит реальная и надежная сила и что он должен будет отвечать перед ней за свои действия. По крайней мере, он не пытался действовать так, как если бы обладал неограниченной властью. Он не продержался бы и дня, если бы стал вести себя неправильно в глазах общественного мнения. Но пока люди доверяли ему, его было невозможно свергнуть.

Всего этого не видел его отец. Он гневался и возмущался и никак не мог взять в толк, почему у его сына оказалось больше власти, чем у него самого. Он был так уверен в своей правоте, что обратился за решением к собранию армии. Трибунал разобрал вопрос по всей форме и вынес вердикт в пользу Максенция. Стойкий старик, который всю свою жизнь действовал решительно и добивался успеха, вынужден был уступить дорогу представителю ленивой золотой молодежи, у которого не было никаких достоинств, кроме одного – умения смотреть в лицо фактам… Но в определенной ситуации это умение может оказаться величайшей добродетелью… Этого Максимиан понять не мог. Ему, Максимиану Геркулию, пришлось покинуть Италию и искать убежища в Иллирии. Однако Галерий не желал, чтобы он оставался там. Максимиан поспешно покинул Иллирию и отправился в Галлию.

Освободившись от докучливой помощи отца, Максенций сделал смелый шаг и потребовал для себя полной и единоличной власти во всем римском доминионе. Вероятно, он не очень-то встревожил своих соперников этим поступком, поскольку они не допускали мысли, что он удовлетворит свои амбициозные претензии. Однако все, должно быть, признали важность этого шага. Что касается Италии, то этот шаг свел на нет соглашение между Максимианом и Константином и подтвердил издавна существовавшее главенство Рима в Римской империи, а также продемонстрировал всем абсолютный характер и бескомпромиссность притязаний, выдвинутых италийцами. Будущее должно было решить, какой реальный вес имели эти притязания в реальности; однако главное, что они были высказаны.

При этом подразумевалось, конечно, что разделение подвластных территорий внутри империи не могло быть определено путем соглашения и компромисса; вопрос решался только в результате победы одной из сторон. Помимо всего прочего, выдвинутые требования означали отказ Италии от политики и принципов управления, существовавших при старой власти, а именно – при тетрархии, созданной Диоклетианом. Были преданы забвению не только претензии Галерия и Диоклетиана и их марионетки Лициния, но и права Максимиана. Решения совещания в Карнунте полностью игнорировались.

Константин и Фауста радушно приняли Максимиана. Максимиан, понимая, что он совершил ошибку, но не вполне отчетливо сознавая, какую именно, находился в весьма подавленном состоянии. Он отказался от всех своих прав на корону и собирался вести себя разумно. Дочь и зять сочувствовали ему, но, вероятно, не принимали за чистую монету его слова. И они поступали мудро.

В своих отношениях с Максимианом Константин проявлял мягкость и снисходительность. Это позволяло ему использовать в своих интересах амбициозность и таланты Максимиана, однако при этом их цели коренным образом различались. Константин прекрасно понимал и разделял ощущение собственного призвания, страсть к административной работе, которые заставляли Максимиана с гордостью вспоминать о своих прошлых достижениях. Однако он понимал и кое-что еще, чего не понимал Максимиан, – а именно до какой степени государственный деятель зависит от мнения людей, которыми управляет. От старой когорты правителей Константин отличался готовностью учитывать настроение подданных. От Максимиана он отличался также умением верно отслеживать эти настроения.

У Максенция были некоторые недостатки, доставшиеся ему от отца. Слабость Максимиана заключалась в его убеждении, что верования, идеи и мысли не имеют никакого значения. То обстоятельство, что часто они действительно ничего не значат, только укрепляло его в этом заблуждении. Максенций избежал этой ошибки; он знал, что верования могут сыграть важную роль, однако не вполне понимал, какие именно верования. Максенций мыслил достаточно реалистично, чтобы относиться с уважением к епископам и церкви. Он сознавал, что их влияние на общество очень значимо.

Однако он не понимал, что его привычки могут быть столь же оскорбительны для церкви, как и неуважение к ее доктрине. Современному человеку трудно найти оправдание той страсти к чужим женам, которая вынудила Максенция рисковать своим положением и жизнью. Он оскорбил церковь в целом и избранный круг зажиточных семей, формировавших общественное мнение в Риме. Христианские писатели зачастую преувеличивали факты. Поскольку эти скандалы не сильно отличаются от нынешних, мы, вероятно, можем сделать вывод, что грешники, как и святые, мало изменились с тех далеких времен.

Старый Геркулий не успокоился. Непоколебимая, хотя не всегда уместная самоуверенность не позволяла ему усомниться в собственной значимости. В глубине души он всегда считал, что вселенная не может обойтись без главенства Максимиана Геркулия. Он действительно не мог поверить, что мир может существовать и без него. Его постоянно обуревали соблазны. Он не мог не вмешиваться в опасную игру войны, революции и управления. Как ни боролся он со своими слабостями, он не мог отказаться от удовольствия участвовать в политических заговорах… Львята – очень милые животные; однако двор в Арле в те дни, должно быть, слишком часто чувствовал, насколько опасно жить в одном доме со взрослым и забывшим свои былые привязанности львом.

Это вечное смутьянство неизбежно должно было привести к неприятностям. Характер Максимиана, который казался невыносимым его сыну, вряд ли очень уж нравился его зятю… Константин сдерживался 18 месяцев. И когда, наконец, его терпение лопнуло, на то были веские причины.

В те годы, когда Константин лично занимался делами Британии и Галлии, эти провинции процветали. Более того, этот период стал своего рода рекламой выгод правления Константина. Епископы-изгнанники, священники, прятавшиеся от преследований Галерия, не упускали возможности указать своей пастве на блестящий пример надлежащего правления, явленный человечеству за Альпами. Константину не надо было спешить. Годы ожидания и подготовки принесли ему не меньше выгод, чем активное действие, поскольку в это время ему удалось привлечь общественное мнение на свою сторону, и надежды общества обратились к нему.

Есть некие указания на то, что его армия оставалась в состоянии боеготовности, поддерживая порядок на германской границе. Это не была задача первостепенной важности, однако приграничная война занимала армию без большой затраты человеческих и материальных ресурсов. Мы бы никогда не услышали о германской кампании 309 года, если бы она не оказалась связана с судьбой Максимиана. Сам Константин тем летом двинулся на север с большей частью маневренной армии.

Осенью в Арль перестали поступать известия от Константина. То ли Геркулий видел вещие сны, то ли у него были более весомые основания для умозаключений, но скорее всего, что он в очередной раз дал волю своему темпераменту и своему воображению. Он убедил себя, что Константин не возвращается слишком долго. В конце концов он решил, что Константин уже никогда не вернется.

Значит, Геркулий опять призван спасать мир, который слишком долго был лишен счастья иметь такого правителя, как он.

Нетрудно предсказать, чем кончилось дело. Геркулий, обуреваемый жаждой деятельности и благородного самопожертвования, бросился в водоворот событий. Он сразу же захватил казну в Арле. Очевидно, часть войска пошла за ним: он умел подчинять людей своей воле. Имея в своем распоряжении финансовые ресурсы Галлии и деньги для выплаты солдатам, он послал гонца сообщить Максенцию об изменении ситуации… Если бы его сведения и умозаключения были верными – то есть если бы Константин действительно пропал, – его поступок вошел бы в анналы истории как один из ярчайших примеров мудрости и дальновидности. В критической ситуации (а он считал ее именно таковой) он проявил все возможные добродетели, за исключением умения перепроверять полученную информацию.

Максимиан – к несчастью для него – ошибался. Константин вовсе не исчез. Человек, в свое время проскакавший без остановок от Никомедии до Булони, мог добраться от истоков Рейна до устья Роны быстрее, чем любой гонец, везущий известия о его прибытии; и в самый разгар своей доблестной деятельности по спасению Рима Геркулий с удивлением узнал о возвращении зятя. У него хватило времени только на то, чтобы спешно направиться в Марсель. Погоня преследовала его по пятам. Преследователи осадили город, но первая атака потерпела неудачу; лестницы у штурмующих оказались слишком коротки, и воины Максимиана смогли перевести дух и оглядеться.

Как только Константин услышал о действиях Максимиана, его маневренные войска выступили маршем с берегов Рейна к Соне, погрузившись на корабли в Шалоне, у Лиона свернули и, двигаясь вниз по течению Роны, приплыли в Арль. Марсель находился в 45 милях к юго-востоку. В городе Максимиан мог чувствовать себя в безопасности, поскольку маневренная армия не могла везти с собой громоздкие осадные приспособления… Он собирался держаться там до конца, поскольку до него с трудом, но все же стала доходить мысль, что мир вовсе не жаждет видеть его своим правителем. Однако в этот момент в дело вмешалась другая сила.

Воины, последовавшие за Максимианом, очевидно, сделали это из лучших побуждений. У них не было ни малейшего желания сражаться с Константином или оспаривать его власть. Просто они поверили, что он пропал или погиб. Его возвращение кардинальным образом изменило ситуацию. Взяв бразды правления в свои руки, военные быстро сдали город, а вместе с ним – и Максимиана Геркулия.

Хотя обвинения были очень серьезными, Константин тем не менее не забыл, что он женат на дочери Максимиана. К тому же он, вероятно, мог понять, что двигало Максимианом в его действиях. Он официально довел до сведения всех заинтересованных сторон, что у Максимиана нет ни власти, ни императорского статуса. А затем он лично довел до сведения старика некоторые истины, чего тот не смог ему простить. На этом дело и кончилось.

Однако для Максимиана никогда ничего не кончалось. Даже лишившись всех возможностей, он упрямо цеплялся за идею совершить переворот силами одного человека[26]. Если бы он придерживался своего плана, он, возможно, и добился бы успеха. Но он сделал ошибку, когда начал искать себе союзника и обратился к своей дочери Фаусте. Очевидно, он не заметил, что она вовсе не кипела от возмущения, слыша оскорбления, которыми наградил его ее муж. Идея Максимиана заключалась в том, что Фауста должна помочь ему в назначенную ночь проникнуть в комнату Константина. Тогда свершился бы переворот… Однако Фауста, очевидно, представляла себе будущее вовсе не так, как ее отец. Она предпочитала быть императрицей, а не дочерью императора и все рассказала Константину.

Конечно, она могла бы и промолчать, но оценить нравственный выбор – не всегда простое дело. Если эта история правдива, то Максимиан был очень опасным человеком, и приходилось выбирать, и выбирать «или – или» – Максимиан или Константин. Тем не менее, слова Фаусты не приняли на веру.

Ловушка для Геркулия была расставлена со всей тщательностью. В назначенную ночь он в темноте тихо двинулся к спальне Константина. Охраны было меньше, чем обычно: Максимиан заговорил с воинами, назвал себя, и ему разрешили пройти – вероятно, он считал, что стоит только ему назвать свое имя – и солдаты с радостью ему подчинятся. Он добрался до комнаты. Тихо проскользнув внутрь, он вонзил кинжал в сердце лежавшей на кровати Константина фигуры. Нет никакого сомнения, что удар был точен. Переворот свершился.

Почти… Зажегся свет, дверь открылась, и Геркулий оказался в руках Константина и его стражников… Доказательство его вины было бесспорным. Человек на кровати оказался одним из дворцовых слуг; его судьба стала наглядным доказательством того, что было уготовано Константину. Ни ответов, ни оправданий не последовало.

Максимиану объявили, что он может выбрать способ, для того, чтобы расстаться с жизнью. Вряд ли он хотел что-то показать своим выбором; так или иначе, он повесился.

Наконец-то и для него что-то закончилось.

Что-то, но не все. Старый, преданный и одинокий, он заготовил орудие мести – свой собственный характер, переданный Фаусте… В свое время это семя дало ростки… Мы еще увидим, к чему это привело.

Смерть Максимиана означала конец эпохи. Смена эпох надвигалась медленно, но неумолимо. Первый из преследователей христиан трагически закончил свою жизнь. Второй, Гомерий, сошел со сцены полутора годами позже. Созданная Диоклетианом схема тетрархии развалилась.

После встречи в Карнунте Галерий начал осознавать, что он проиграл: его политика не могла быть воплощена в жизнь, а реальная власть перешла в руки его противников. Все началось тем вечером, когда он лег спать, позволив Константину бежать из дворца в Никомедию… Его последние годы погружены во мрак. Он проводил время, отвоевывая заброшенные земли в Паннонии, и очень много пил… В результате у Зверя стало сдавать здоровье. Он умер от какой-то ужасной формы рака или от гангрены. Христиане увидели в этом второй пример того, что ожидает всех преследователей христиан.

Незадолго до своей смерти в апреле он встретился с Константином и Лицинием, чтобы поставить подпись под эдиктом о веротерпимости, согласно которому христиан больше нельзя было наказывать за их религиозные убеждения. Он добавил к нему просьбу о том, чтобы христиане молились за него, за себя и за благополучие государства.[27]

Имя Максимина Дазы не стоит под этим эдиктом, однако некоторое время спустя городские власти в его провинциях получили указание прекратить любые действия, направленные против христиан. Многие христиане были выпущены из тюрем, поскольку именно в провинциях Максимина христиан преследовали особенно жестоко.

В эдикте Галерия не содержалось никаких конкретных положений. Он заявил, что выпустит отдельным документом указания судам относительно толкования спорных законов. Никто не знает, что это были за указания. Только на основании разрозненных и довольно туманных фактов можно вычленить крупицы правды[28]. Эдикт Галерия не давал христианам безусловной гарантии терпимого отношения к их религии и не пытался компенсировать ущерб, причиненный церкви.

Компенсировать ущерб, причиненный отдельным лицам, было вообще невозможно, и об этом даже не стоило и думать… Эдикт о веротерпимости был лишь попыткой изменить способ достижения того же самого результата. Христианские церкви должны были стать коллегиями: корпоративными органами с правами и обязанностями, определенными законом. В те дни коллегии быстро становились закрытыми, организованными по наследственному принципу структурами. Христианская церковь должна была стать подобным же замкнутым сообществом, существующим с дозволения и под защитой государства[29]. Христиане не спешили с энтузиазмом откликнуться на этот эдикт. Довольно скоро стало ясно, что им не нужна такая веротерпимость. Схватка началась заново. Церковь отказалась быть одной из коллегий; она отказывалась строить свою организацию по наследственному принципу и стать закрытым сообществом. Христиане настаивали на свободной организации и открытом доступе в сообщество и божественном происхождении своего учения… Отстаивая эти принципы перед лицом пыток и преследований, она делала то, чего не делала и не могла делать никакая другая группа в римском обществе. Она препятствовала созданию в империи жесткой структуры унифицированных институтов. Ее деятельность гарантировала, что в будущем политический организм Европы будет представлять собой объединение свободных политических ассоциаций, а не замкнутых, построенных по наследственному принципу каст.

Галерий умер в Сардике. Старшим августом стал Максимин Даза. Цезарь Лициний получил власть в Иллирии.

Смерть Галерия означала перегруппировку сил – теперь соперников осталось четверо. Константин и Лициний (оба подписали эдикт о веротерпимости) пошли навстречу друг другу. Максимин Даза и Максенций имели мало общего и едва ли могли найти серьезные основания для объединения. Однако они по возможности пытались противостоять общему врагу. Тем не менее их позиция была заметно слабее, чем у их противников.

Исход ситуации зависел от того, каковы будут отношения Константина и Максенция. Политика Максенция была весьма агрессивной. Он намеревался воплотить свои притязания на роль единственного августа, захватив всю империю. Однако положение Максенция было не слишком прочным. Чтобы удержаться у власти, он должен был действовать. Но в каком направлении?

В его намерения безусловно входила война. Соответственно предстояло решить единственный вопрос: с кем воевать – с Константином или с Лицинием? Для войны с Максимином Дазой у Максенция не было ни повода, ни возможности. Гораздо легче было нанести удар Константину, сдерживая при этом Лициния, чем наоборот. Таким образом, все соображения говорили за то, что в первом раунде в схватку вступят Константин и Максенций.

Смерть Максимиана Геркулия создала предлог. Хотя у Максенция не было особых поводов жалеть о жестоком и честолюбивом старом вояке, он использовал его смерть в пропагандистских целях. Было гораздо удобнее апеллировать к общечеловеческим чувствам, чем к холодной логике политического расчета. Война кажется гораздо более нравственной, когда она оправдана сыновьими чувствами. Общественность Италии не могла определиться в своем выборе. Чтобы подтолкнуть ее к окончательному решению, требовалась пропагандистская кампания, проведенная под лозунгами сыновней любви и обличения эгоизма богатых бездельников… Максенций был готов возглавить крестовый поход против класса, выдающимся представителем и украшением которого был он сам. Его лозунгом стало: «Налогообложение богатых, месть убийце Максимиана!»

Однако Италия откликнулась на этот призыв не с той готовностью, на которую он рассчитывал. Историки полагают, что он посвящал делам слишком мало времени. Все знают, что работа и развлечения требуют полной самоотдачи и плохо сочетаются. Поэтому Константин, предпочитавший заниматься делом, подготовился к борьбе первым.

Богатые бездельники не теряли времени даром и послали своих представителей к убийце Максимиана. Они умоляли его спасти Италию. Факты, которые они могли сообщить ему, представляли особый интерес. Действия Максенция во время восстания в Африке убедительно свидетельствовали о том, что его главной целью была конфискация имущества в пользу императорской казны. В Италии Максенций оказывал давление (и не всегда только моральное) на самых богатых своих подданных с тем, чтобы вынудить их делать пожертвования в казну сверх установленных законом налогов. Возможно, он нуждался в деньгах; однако, к несчастью для него самого, создавалось впечатление, что он тратит эти деньги не столько на общественные, сколько на личные нужды. Большинство людей гораздо охотнее дают деньги, когда знают, что они тратятся на достижение неких далеко идущих целей, а не на удовольствия государственных деятелей… Таким образом, Максенций добился совсем не тех результатов, на которые он рассчитывал. Его политика налогообложения богатых только привела крупных землевладельцев-нехристиан в один лагерь с христианами, чьи чувства он оскорблял своим скандальным поведением, а эти две силы в большой степени определяли общественное мнение в Италии, Африке и Испании. Встречи с представителями богатых итальянцев, вероятно, убедили Константина в том, что почва готова и он может действовать, не боясь опередить события.

Таким образом, именно Константин выбрал место, время, стратегию и условия решающей схватки. Она назревала давно; теперь он сам сделал шаг ей навстречу.

Глава 6

Завоевание Италии

Стремительность наступления прямо пропорциональна степени подготовленности к войне. Шесть лет прошло с тех пор, как Константин покинул Йорк. Если нам нужны какие-то доказательства того, что его италийская кампания задумывалась и готовилась очень давно, мы можем найти их в быстроте его действий. Как только из всего хода политических событий стало ясно, что война неизбежна, Константин смог призвать к оружию армию, которая готова была действовать незамедлительно.

Это был сентябрь – то самое время, когда 500 лет назад Ганнибал совершил переход через Альпы. Маневренные войска Константина выступили из Арля по главной дороге, которая после подвига Ганнибала была проложена через перевал горы Женевр, и захватили Сегуэнсо на итальянской стороне водораздела, прежде чем защитники крепости сообразили, что происходит. Италийская армия, охранявшая перевал, сразу же выступила им навстречу. Однако она не дошла и до Турина, когда ее встретили передовые отряды армии Константина. Максенций взял на вооружение последние достижения военного искусства, выработанные на восточных границах империи. Его ударной силой были отряды азиатской тяжелой кавалерии (эти отряды и два века спустя сметали все на своем пути). Однако проверенная тактика Сципиона и Цезаря доказала свою надежность. Не в силах противостоять железной дисциплине и маневренной армии, кавалерия отступила, а потом просто бежала.

Жители Турина успели закрыть ворота, чтобы не допустить в город ни нападавших, ни отступавших. Это была разумная, хотя и жестокая мера. После того как на подступах к Турину армия Максенция была практически разбита, город начал переговоры об условиях сдачи. Условия эти были вполне благоприятными… Милан, политическая столица Италии, тоже вскоре сдался. Константин обедал в императорском дворце Милана еще до того, как в Риме узнали, что он перешел через Альпы.

После битвы при Турине в руках Константина оказалась практически вся Италия от Альп до Пада – то есть вся территория бывшей Цизальпийской Галлии. Но она оставалась в его руках, пока не появится другое войско, чтобы оспорить его право владения данной территорией. Константин не собирался дожидаться, пока это произойдет.

Армия Максенция превосходила силы Константина и в численности, и в ресурсах. Ядром италийской армии была обновленная преторианская гвардия, которая вместе с другими италийскими соединениями составляла войско численностью 80 тысяч человек. 40 тысяч человек были набраны из воинственных племен Северной Африки, а что это были за воины, мы знаем на примере древних финикийцев и современных французов. Считалось, что при необходимости можно легко мобилизовать еще 68 тысяч. Таким образом, общая цифра могла составить 188 тысяч человек, которые были экипированы и получали содержание из запасов, которые Максенций старательно накапливал в течение последних лет.

Однако целиком эта армия не могла быть введена в действие в одно время или в одном месте. Цель Константина состояла в том, чтобы использовать превосходство его маневренных войск в скорости и дисциплине и разбить армию Максенция, прежде чем она обрушится на него всей своей мощью. У него было примерно 100 тысяч воинов, но более половины из них составляли гарнизоны крепостей и пограничные легионы Британии и рейнских земель. Его знаменитые маневренные войска, даже пополненные подходящими людьми из легионов, насчитывали всего 40 тысяч. Однако это была тщательно отобранная и хорошо обученная армия. Главное ее преимущество заключалось в ее способности к молниеносным действиям.

Перед тем как двинуться на Рим, следовало разобраться с армией, стоявшей в Венеции со штаб-квартирой в Вероне, под командованием Руриция Помпиана. Выступив из Милана на северо-восток, Константин повернул на юго-восток возле Бергамо; у Брешиа он встретился с конными дозорными врага, которые отступили к Вероне.

Крепость Верона стояла в излучине реки, и подойти к ней можно было только с одной стороны. Мост соединял крепость с Венецией, расположившейся на противоположном берегу. Осаждать крепость было невозможно и бессмысленно. Ее требовалось взять штурмом – и быстро.

У Вероны река Адидже протекает в узком ущелье. Даже воины маневренных сил Константина сначала не осмеливались переходить эту быструю и опасную реку. Однако другого выхода не было, и войска, переправившись, отрезали Верону от окружающего мира. Попытка веронцев снять осаду изнутри была отбита. Но Руриций сумел прорваться через линию блокады и начал собирать войско для освобождения крепости. Он собрал достаточно большую армию, чтобы сражаться с Константином на равных. Однако Константин не стал ждать этого. Оставив большую часть войск продолжать осаду Вероны, он двинулся с отборными частями навстречу армии Руриция.

Сначала Руриций отказался принять бой, поскольку намеревался силами своего войска совершать вылазки и постепенно изматывать армию, осаждавшую Верону. Константин попытался навязать ему сражение. Чтобы вовлечь Руриция в битву, он велел своим людям построиться как можно теснее. Его план сработал. К вечеру Руриций решил сражаться. Когда войско Руриция продвинулось достаточно далеко и уже не могло повернуть назад, Константин приказал флангам задних рядов наступать, взяв противника в кольцо.

Битва, начавшаяся на закате, длилась всю ночь. Когда начало светать, поле битвы было усеяно телами итальянцев. Погиб и сам Руриций Помпиан. Верона сдалась. Путь на юг был открыт. Константину не потребовалось много времени на то, чтобы привести свое войско назад на южную дорогу.

От Вероны главная военная дорога ведет почти точно на юг. Примерно через 30 миль она пересекает Пад в Гостилии. Оттуда 40 миль до Болоньи. Здесь она пересекается с дорогой, которая идет прямо вдоль северо-восточного хребта Апеннинских гор от Плаценции до Аримина. Именно на нее Константин и повернул.

Хотя он прошел через тот же альпийский перевал, что и Ганнибал, и, как карфагенский кудесник, дал первый бой под Турином, дальнейший путь Константина отличался от пути Ганнибала. Поскольку ему удалось добиться полного успеха там, где Ганнибал потерпел неудачу, стоит рассмотреть подробнее его действия. 39 миль от Болоньи он двигался так же, как в свое время Ганнибал. У Форли карфагенец в свое время свернул на дорогу к Этрурии и Тразименскому озеру. Константин продолжал идти по дороге до самого моря, до города Аримина в 68 милях от Болоньи. Оттуда он двинулся вдоль берега к Фану, что составило еще примерно 27 миль. Свернув там на юго-запад, Константин оказался на знаменитой Фламиниевой дороге, которая вела прямо в Рим.

Скорость, с которой он продвигался, поразила защитников Италии. И более того: она ввергла их в растерянность. У Максенция не хватило военного опыта, чтобы оценить потенциальную опасность. Его офицеры колебались – никто не жаждал первым признать тот факт, что их переиграли и перехитрили. Наконец они известили Максенция о реальном положении дел. Правда выглядела неутешительно. Теперь все усилия были направлены на то, чтобы подготовиться к появлению Константина. К северу от Рима были собраны свежие войска. Третье сражение, которое предстояло выдержать армии Константина, обещало стать самым трудным: ядро армии, оборонявшей Рим, составляла преторианская гвардия.

Планы обороны Рима оставались до конца не ясны. Существовала вероятность (самая неприятная для Константина), что Максенций прибегнет к чисто оборонной тактике, а именно – закроется в Риме и позволит войску Константина осаждать город сколько угодно. В этом случае до него было бы практически невозможно добраться, и Константина ждала бы судьба Ганнибала.

Есть указания на то, что Максенций намеревался избрать именно такой вариант. Однако здесь вступили в игру другие факторы. В Риме у Константина были друзья, готовые помочь ему всем, чем только можно, а в общественных настроениях наметилась тенденция, которую они могли использовать к своей выгоде. Непопулярность Максенция лишала его возможности предпринять необходимые шаги. Он не мог приказать уничтожить посевы в окрестностях Рима, поскольку тем самым он рисковал настроить против себя землевладельцев, которые указывали, что это нанесет ущерб их собственности, и требовали защиты. Когда люди на улицах стали призывать Максенция идти и сражаться с Константином, он вынужден был послушаться этих призывов. Иногда бывает трудно не послушаться «гласа народа». Поэтому Максенций принял решение занять позицию возле Красных скал в девяти милях от города.

Таким образом, Константину предстояло сражаться в открытом бою, а не вести осаду, которая могла окончиться неудачей. Ганнибалу никогда так не везло, как Константину. Константин и его сторонники всегда признавали, что на их стороне была удача. Они всегда говорили, что это была особая, исключительная удача, ниспосланная свыше, намного превосходящая обычное человеческое везение. То был перст Божий.

К югу от Красных скал в Тибр впадают две маленькие речушки. Одна из них – Кремера, на которой стоит Вейя. Выше располагаются Фидены. В нескольких милях вверх по течению Тибра в него впадает Аллия. Севернее возвышается гора Соракт. Это классическая и священная земля для любого любителя римской истории. Карта пестрит названиями, которые в большей степени принадлежат миру легенд, чем реальности. Между Вейей и Фиденами заняла позицию армия Максенция.

Эта голая равнина, постепенно поднимающаяся к горе Соракт, была, вероятно, выбрана как удобное место для сражения тяжеловооруженной кавалерии и североафриканской легкой конницы. Армия была построена «по косой», правый фланг располагался на Тибре, хотя правильнее было бы сказать, что вся армия целиком выстроилась вдоль реки. Непосредственно на дороге стояла италийская пехота с преторианцами в резерве. Тяжелая кавалерия помещалась на левом крыле, а североафриканская конница – на правом.

Армию Константина, двигавшуюся из Фалерий, возглавляла кавалерия под непосредственным его командованием. Без всякой остановки кавалерия свернула с дороги и обрушилась на тяжеловооруженную конницу противника, в то время как пехота продолжала наступать в центре, перестраиваясь на ходу.

Ряды армии Максенция дрогнули; североафриканская конница выдвинулась вперед, так что арьергарду Константина ничего не оставалось, как свернуть с дороги и принять бой. В тот момент исход битвы казался неясен, совсем немного – и североафриканцы зашли бы в тыл Константиновой армии и замкнули ее в смертельные клещи. Но удача не изменила Константину. Его конница прорвала ряды тяжелой кавалерии противника и заставила ее в беспорядке отступить. Тем временем африканцам преградил путь арьергард войска; многие конники нашли свое последнее пристанище в Тибре, и таким образом фланги италийского войска оказались сокрушены. Зажатая с трех сторон италийская пехота Максенция дрогнула и обратилась в бегство. Держались только преторианцы. Они не отступили и не разомкнули ряды, а стойко и мужественно сражались, пока не погиб последний из них.

От Кремеры до Рима – девять миль. Пока пехота сражалась с преторианцами у Красных скал, кавалерия Константина преследовала Максенциеву конницу, беспорядочно отступавшую к Риму. Мульвиев мост через Тибр был забит спасавшимися от преследования. Сам Максенций был среди них, когда мост (не рассчитанный на такой вес) начал падать… Впоследствии появилась легенда о том, что Максенций расставил Константину ловушку и сам же попал в нее. Так это или нет, но мост действительно рухнул. По приказу Константина тело Максенция искали долго и тщательно, и в конце концов оно было поднято из Тибра. Максенцией утонул из-за того, что его роскошные доспехи оказались слишком тяжелыми.

Таким образом, меньше чем через два месяца после перехода через Альпы Константин с триумфом вступил в Рим. Его приветствовали скорее как освободителя, чем как завоевателя. Молниеносный успех его кампании, возможно, покажется чудом стороннему наблюдателю; и все же если там и не обошлось без чуда, то это было чудо мудрого расчета и исключительной дальновидности. Константин сделал все, чтобы его ждали. Так что не стоит удивляться тому, что он оказался в Риме желанным гостем.

Уже сами обстоятельства, сопутствовавшие появлению Константина в городе, свидетельствуют о том, что обе стороны настроены миролюбиво. Никакие преследования не омрачили этого события. Как заведено с древности, семья Максенция, которая могла бы заявить о своих правах на империю, и несколько его ближайших соратников были казнены[30], но больше никакое кровопролитие не запятнало восшествие Константина на престол.

С гибелью преторианцев и поражением армии Максенция у Константина практически не осталось противников. Крупнейшие сенаторы-землевладельцы, епископы, определявшие настроение церкви, торговцы, ростовщики и судовладельцы, которые сумели уцелеть, дружно приветствовали Константина.

Все жители западных провинций считали его выразителем их собственных надежд и устремлений.[31]

Осталось только наградить друзей. Это были уже вопросы, касающиеся сути его политики; совершенно ясно, что Константин заранее продумал свои действия. В его поступках после сражения у Красных скал нет и намека на импровизацию. Вскоре после прибытия в Рим он занял свое законное место августа в сенате. Обращаясь к собранию, он обрисовал свои прошлые действия и остановился на тех взглядах и принципах, которые вдохновили его на эти деяния. Он выразил уважение к августейшему органу, к представителям которого он обращался, и высказал намерение сохранить его как высший совет империи, как это было с самого начала.

Хотя такое выступление ни в коей мере не удовлетворило бы сенаторов более ранних времен, сенат, уже изведавший пренебрежение Максимиана и запугивания Максенция, с благодарностью откликнулся на подобное обращение. Обрадовавшись, что с ними собираются советоваться и что их будут уважать, польщенные сенаторы обратили вновь обретенную власть на поддержку своего благодетеля. Сенаторы оказали Константину почести, которыми они издревле имели право награждать избранных; они также приняли решение, что Константина следует считать первым среди трех оставшихся августов, управлявших империей.

Вряд ли это понравилось Максимину Дазе, который, кстати, был старшим августом. Решение сената обычно мало что значило перед объединенной армией, но в данном случае с ним следовало считаться, поскольку оно касалось человека, который стоял во главе эффективной и победоносной армии, одной из лучших, какие видел Рим в течение многих веков, и управлял половиной империи. Это решение дало Константину как раз тот вес и престиж, которые требовались ему для обретения полной и реальной власти.

Что касается епископов, то для них у Константина нашлись еще более привлекательные предложения, хотя они обрели свою окончательную форму лишь спустя несколько месяцев. Еще до отъезда из Арля он почти наверняка обсудил основные пункты соглашения с епископами и с Лицинием. Естественно, что ратификация этого соглашения целиком и полностью зависела от результатов италийской кампании. Теперь же он мог объявить, что условия соглашения будут выполнены, как только будут оговорены все детали.

Со времени прибытия Константина в Рим епископы получили постоянное представительство при его дворе и свободный доступ к самому императору. При нем постоянно находились представители церкви, с которыми он регулярно проводил консультации. Эти обсуждения спустя пять месяцев после прибытия Константина в Рим принесли свои плоды в виде Миланского эдикта.

Юридическое преследование сообщества, подобного христианской церкви, не могло не нанести этому сообществу серьезного материального ущерба. Благодаря политике своего отца и относительной малочисленности христиан в Галлии и Британии Константин до сих пор не сталкивался с подобной проблемой. В Риме она встала перед ним в полный рост. Если христианство больше не считалось преступлением и принадлежность к этой церкви не каралась законом, то христиане не должны были нести урон от гонений, которые теперь признавались незаконными. Материальные потери христианской церкви следовало возместить, в соответствии с тем же самым принципом, по которому христиане освобождались из тюрем после подписания эдикта о веротерпимости. Никакие разумные аргументы не оправдывали продолжение наказания при отсутствии состава преступления.

Римская система правления, возможно, имела свои недостатки, однако она всегда строилась на принципе законности. Очевидно, Константин увидел и принял логику доводов епископов, и, возможно, по его просьбе они не стали требовать от него немедленных действий. Этот вопрос следовало обсудить с Лицинием, и тогда, возможно, удалось бы добиться возвращения церковной собственности не только на западе, но и во всей империи. Именно такой план и был принят.

Одновременно он привечал лидеров христианской общины и был достаточно хорошо информирован, чтобы не высказать своего удивления, когда перед ним представали аскеты с железной волей и в непривычных одеяниях – такой тип людей нам теперь хорошо знаком, но тогда был внове.[32]

Константин заново отстроил церкви, разрушенные во время гонений, и дал деньги на благотворительные нужды, возможно, эти средства пошли примерно на те же цели. Евсевий говорит, что он ввел в практику помощь беднякам, а также тем, кто когда-то жил богато, а потом скатился в нищету, – в частности, вдовам и сиротам-девочкам, которым обеспечивал приданое. Для империи это не было чем-то абсолютно новым. Практика оказания помощи нуждающимся возникла чуть ли не вместе с появлением принципата. Соответственно действия Константина представали не как нововведение, а скорее как возврат к стабильности и старым традициям после эпохи хаоса. Эти действия сделали его особенно популярным в среде, где благотворительность и добросердечие считались главными добродетелями.

Распуская преторианскую гвардию, Константин преследовал свои собственные цели. В новой военной организации, которую начал создавать Диоклетиан и которую совершенствовал Константин, не было места гвардии, которая всегда была источником бунтов и волнений. Если бы по этому вопросу поинтересовались мнением сената или епископов, они бы, вероятно, затруднились ответить, было ли упразднение преторианской гвардии им на руку или нет. Дело в том, что преторианцы не раз обеспечивали Риму главенство при выборах императора и в выработке политики. Однако с самого начала они были орудием в руках императоров – ставленников армии; их присутствие в Риме свидетельствовало о той замаскированной войне, которую Тиберий вел против сената; их сила использовалась, чтобы нейтрализовать влияние сената и контролировать его власть; роспуск преторианской гвардии в конечном итоге означал восстановление независимости Рима. Обретение независимости не означало исполнения всех надежд и чаяний Рима или возвращения великих дней Цинцинната или Вера. Однако эта вновь полученная самостоятельность, не имевшая столь ярких внешних проявлений, по сути оказалась не менее значимой. Духовный суверенитет Рима, его способность вершить судьбы мира имели своим истоком тот день, когда была распущена преторианская гвардия. Тот факт, что церковь, а не сенат, приняла эстафету власти, возможно, представляет пример победы сильнейшего.

Константин оставался в Риме недолго – возможно, пару месяцев. Он и в дальнейшем не часто навещал город. Однако этот короткий промежуток времени был чрезвычайно значимым. Старый сенаторский Рим не упустил возможности отметить триумф Константина состязаниями и празднествами. Некоторые здания, возведенные Максенцием, в результате были посвящены победе Константина, и, поскольку классический Рим теперь был слишком беден и лишен талантов, чтобы возвести триумфальную арку в честь, возможно, самого великого своего воина, римляне разобрали арку Траяна, чтобы построить арку Константина. Это было все, на что оказался способен Рим. Однако пока сенат, в котором когда-то выступал Камилл, осыпал Константина весьма скромными и неуверенными почестями и восхвалениями, церковь, к которой принадлежали впоследствии Григорий Великий и Иннокентий III, стремилась представить Константина как христианского воителя, позднее так воспринимались Карл Великий и Людовик Святой. Арка Константина остается свидетельством смерти классического искусства. Не осталось и следа от тех статуй, которые, говорят, были воздвигнуты в то же время и изображали Константина, несущего крест. Однако следующая тысяча лет является наглядным подтверждением внутренней силы и истинности его идей.

Переход власти из рук сената в руки церкви произошел практически незаметно и намеренно, однако это была настоящая революция, и двухмесячное пребывание Константина в Риме положило начало этому процессу.

Разумеется, рост влияния христианства и его борьба с государством являются предметом изучения теологов и историков религии. Но специалист по политической истории рассматривает проблему со своей точки зрения, и ему нет нужды вникать в вопросы теологии или религиозной практики. Для него церковь – это политическая организация, и притом одна из самых интересных в истории человечества. Ее конфликт с государством был борьбой между двумя институтами, построенными по абсолютно разным моделям. Власть церкви основывалась на принципах. Власть государства строилась на внешней дисциплине. Она оказывалась жестокой, поскольку в распоряжении государства не было общих объединяющих принципов и его целостность держалась на принуждении… Переход власти от сената к церкви означал переход от концепции права к концепции принципов.

Константин вернулся из Рима в Милан. Давайте более подробно рассмотрим некоторые особенности той церкви, концепцию которой он собирался обсудить с Лицинием.

Если мы рассмотрим историю гонений, предпринятых Диоклетианом на христиан, то увидим, что общество, будучи языческим, не проявляло никакой враждебности по отношению к христианству. Преследование христиан осуществлялось на официальном уровне и проводилось правительством; в легендах, подобных легенде о святом Альбане, есть свидетельства того, что эта политика была не слишком популярна среди обычных людей… Обыватель с интересом следил за тем, как лев в цирке разрывает на части пленника-германца, но не стоит забывать, что эти самые германцы часто сжигали дома и убивали родных таких же простых граждан империи. Однако у этого гражданина не было причин, чтобы получать удовлетворение при виде корчившегося в огне епископа или христианина, подвергаемого более легким видам наказания. Этот самый епископ, возможно, был ему хорошо знаком, он порицал его за его дурные привычки или помогал его обедневшим родственникам.

Благотворительная деятельность христианства иногда становится объектом суровой критики со стороны его противников. Однако обычай христианской церкви раздавать подарки, а не собирать сокровища был новшеством, потрясавшим воображение людей той эпохи. В этом церковь противостояла светской традиции Рима.

В Риме долгое время богатые люди добровольно выделяли средства на общественные нужды. Они при этом обычно преследовали некие политические цели или желали повысить свой авторитет в обществе, а поскольку люди обычно радуются тому, что доставляет им удовольствие, то самым выгодным считалось давать деньги на различные развлечения. Церковь же настаивала на том, что благотворительность должна иметь своей целью принести пользу людям, получающим помощь. Римлянин-бедняк привык к тому, что он должен давать что-то взамен своим благотворителям. Церковь восхищала одних и приводила в недоумение других, но она, без сомнения, производила на многих впечатление тем, что ждала в ответ на помощь только духовного отклика – некоторую долю уважения к десяти заповедям и по возможности веру в ее доктрины. Таким образом, хотя истинные христиане, вероятно, составляли очень небольшую группу, однако число симпатизирующих христианству сторонних наблюдателей было довольно значительным и неуклонно росло. По сути, это естественный способ распространения христианства; этот процесс до сих пор можно наблюдать в большинстве крупных городов Европы и Америки.

Таким образом, преследование христиан было политической мерой, и суть проблемы состояла в том, должен ли человек верить в свою религию или в свое правительство. Этот вопрос вполне закономерен; он возникал не раз, и возникает даже сейчас. Враждебность советского правительства по отношению к любой религии, вероятно, проистекает не столько из различий в подходах к философским проблемам, сколько из того, что даже самая малораспространенная религия, как правило, претендует на право окончательного слова и на полную лояльность своих последователей. Если мы говорим, что человек должен подчиняться приказам светского правительства, даже если эти приказы идут вразрез с нормами нравственности, диктуемыми его религией, мы занимаем сторону Галерия и Диоклетиана. Если же мы говорим, что власть нравственных законов выше светской власти, – мы встаем на сторону христиан.

Проблема эта до конца не решена, поскольку противники любой религии могут найти доводы в пользу своей точки зрения. Она не решена даже теоретически. Возможно, она неразрешима в принципе, и в каждую конкретную эпоху мы должны искать какие-то временные и весьма приблизительные решения, отвечающие требованиям и условиям реальной жизни. В последующие эпохи люди попытались снять проблему, «христианизировав» власть. Сам Константин не заходил так далеко. Он просто отложил решение вопроса на потом.

Поэтому нельзя фальсифицировать историю, представляя действия Диоклетиана и Галерия безумными и иррациональными; нельзя говорить и о том, что они позволяли себе такую роскошь, как судить об идеях, о которых они не имели представления в силу своей необразованности. Диоклетиан сделал попытку поднять авторитет Римского государства до такого уровня, чтобы оно могло эффективно управлять империей, территория которой простиралась от Карлайла до Тигра. Если это ему не удалось, важно понять причину и природу его неудачи. Он столкнулся с проблемой, которую до сих пор не удалось до конца разрешить всему человечеству.

Еще более важные причины породили те трудности, с которыми столкнулось правительство империи при попытке искоренить христианство. Мы можем сразу отмести как совершенно безосновательное утверждение о том, что любая попытка гонений обречена на поражение – то есть что гонения на ту или иную идею делают ее только более популярной. Законодательное запрещение того или иного вида деятельности и подкрепление этого запрета угрозой наказания практически всегда приводят к успеху. Если же некоторые запрещенные виды деятельности все-таки продолжают существовать, на то имеются всякий раз особые причины.

Ранние христианские историки объясняли тот факт, что церкви удалось выжить во времена гонения особыми человеческими качествами ее последователей. Они приписывали сохранение церкви благодати, дарованной мученикам, из-за чего они смогли вынести испытания, которые не могут вынести обычные смертные. Выживание церкви, по ее собственному мнению, стало возможным по причинам, никак не связанным с входившими в нее людьми. Однако не все признают существование сверхъестественной помощи, и остается предположить, что в данном случае сыграли свою роль какие-то другие факторы. Некоторые из них имели явно политический характер.