Константин Великий. Первый христианский император

Диоклетиан придумал или использовал несколько замечательных способов управления империей в условиях аграрной экономики. Скорее всего, он воплотил в жизнь идеи, почерпнутые им из некоего источника, а не изобрел нечто новое. Этим источником, по всей вероятности, был Восток – а именно те страны, которые когда-то давно были частью Персидской империи и которые мы сегодня знаем как Турцию, Сирию и Египет. Диоклетиан постоянно обращал взор на Восток, недаром же он взял под свое управление именно восточные провинции и сделал своей резиденцией азиатский город Никомедию. Азия всегда была аграрным регионом. Хотя греки в свое время урбанизировали Азию, она с течением времени вернулась к своему прежнему состоянию и вновь стала страной полей, виноградников, безграничных просторов, тишины и сезонных работ. Могущество персов не сумело совладать с деятельными торговцами-греками; однако в вопросах организации жизни аграрной империи персы были вне конкуренции, и их практический опыт можно было использовать.

За единицу расчета Диоклетиан взял количество продовольствия, потребляемого в год одним солдатом: сюда входили зерно, вино, мясо, масло и соль. Эта единица получила название аннона.

Аннона раньше вводилась в исключительных случаях. Во время анархии, когда денег катастрофически не хватало, этот налог стали вводить все чаще. Диоклетиан просто-напросто сделал его не исключением, а правилом. Он систематизировал выплаты и создал точную единицу расчетов. Офицер в зависимости от должности получал несколько аннон. Продукты собирались с налогоплательщиков и в соответствующей пропорции распределялись между солдатами. Поскольку запросы армии не были каждый год одинаковыми, император определял общее количество продовольствия, которое нужно собрать с налогоплательщиков. Эта процедура называлась индикт.

Результаты ревизии состояния дел империи, проводившейся каждые пять лет, служили основой для определения размера налогов. Размер этот зависел не от площади обрабатываемых земель, а от их продуктивности.[9]

Таким образом, крестьянин не был обязан выручать деньги за произведенную им продукцию на рынке, чтобы выплатить причитающиеся налоги… Он выплачивал налог тем, что вырастил… Это были райские условия для производителя. Однако стоит заметить, что по врожденному несовершенству человеческой природы даже в этих условиях люди не особенно горели желанием платить какие бы то ни было налоги.

Каждые пять лет военные люди получали денежное вознаграждение. Деньги на это брались у сенаторов и торговцев[10], и в те времена необходимость выплачивать деньги рассматривалась как тяжкое бремя. Налогоплательщик поднимал больше шума по поводу выплаты налога деньгами, чем натурой.

Спустя некоторое время после начала правления Диоклетиана индикты стали объединяться в циклы по 15 лет, а годы считались по их порядковому номеру в пятнадцатилетнем цикле… И даже сегодня, много веков спустя, нам надо лишь взглянуть на календарь, чтобы увидеть, что год, когда написаны эти строки, является тринадцатым годом индикта, – настолько наш современный мир испытал на себе влияние Диоклетиана.

Легенды зачастую очень непоследовательны в определении врагов и друзей человечества. Совершенно очевидно, что имя Диоклетиана значится в первых строках перечня жестоких гонителей гуманности. Тем не менее мало кто из правителей меньше средств потратил на личную роскошь, которая так режет глаза тем, кому приходится зарабатывать на жизнь тяжким трудом. У него не было гарема. Он был благополучно и, видимо, счастливо женат, а семья его не запятнала себя ни одним скандалом. Он не пил, а вот Максимиан – да… Все деньги, которые поступали в виде налогов, благодаря созданному им замечательному механизму шли исключительно на цели обороны, политические нужды и управление империей. Таким образом, деньги налогоплательщика работали на него самого. Ни разу в годы правления Диоклетиана готы не проникали в глубь империи и только среди афинских развалин вели философские рассуждения о недостатках цивилизации. Люди могли спокойно пахать землю и выращивать урожай, пока Аврелий Валерий Диоклетиан руководил делами государства.

Диоклетиан принес в римский мир традиции и обычаи персов; хотя с точки зрения древнего и славного народа воинов, атлетов и стихотворцев все персидское могло казаться излишне изысканным или немужественным. Холодный и гордый Август мог носить свои старые одежды. Но рожденный от раба Диоклетиан считал, что он должен встречать тяготы мира в одеждах из шелка, украшенных бриллиантами. На голове он носил тиару – полоску из белого шелка, вышитую жемчугом. Цезарь в свое время погиб не из-за того, что носил ее, а из-за того, что, как многие подозревали, хотел украсить ею голову… Август был первым среди равных в кругу богатых и образованных людей, которые были его доверенными лицами. Он шутил с ними и до определенной степени допускал с их стороны шутки в свой адрес… Однако исполины землепашцы в присутствии Диоклетиана должны были падать ниц и выказывать всяческое почтение своему божественному повелителю…

Двор Августа был несколько более роскошной разновидностью той группы близких людей, которая присутствовала в доме любого образованного римлянина. Двор Диоклетиана походил скорее на армейский штаб со своим этикетом, правилами, субординацией и тщательным следованием раз и навсегда заведенному порядку. Чтобы пробраться сквозь толпу людей и приблизиться к императору, человек должен был знать все тонкости поведения при дворе (а это знали далеко не все). Никто не мог бы это проделать, не разобравшись предварительно во всех тонкостях процедуры. Недоступность Диоклетиана избавляла его от всяческих случайностей.

Мы бы были несправедливы к Диоклетиану, если бы слишком серьезно принимали те имперские декорации, которые он использовал, чтобы подавлять своим величием сенат и поражать воображение простых людей. Если даже он и перенял часть восточной пышности у персов, то мотивы у него были иные, чем у восточных правителей… Он был римлянином и реалистом, и причины, которыми он руководствовался, имели психологический характер. Старая монархия Рима имела ряд серьезных недостатков. В ней слишком много зависело от случая; и в Августе и в его преемниках сохранялось слишком много авантюризма.

Диоклетиан просто-напросто предложил ввести некоторый отбор кандидатов и немножко приукрасить саму фигуру Августа. К несчастью, его рекомендации оказались слишком сложными, чтобы быть действенными… Можно догадаться, что требования этикета, который впоследствии окружал священную особу императора, не всегда служили во благо последнего… Однако изменения были необходимы. Правления Валериана и Галлиена доказали это. Нужно было вызвать в людях больше уважения к императору; и Диоклетиан использовал известное свойство человеческой натуры – а именно то, что внешняя пышность и строгие правила довольно часто внушают то самое почтение, выражением которого они по идее должны служить.

Абсолютный характер новой монархии часто преувеличивался – во всяком случае, в том, что касается сути дела. В действительности император имел немногим больше власти, чем раньше. Деспотизм больше проявлялся в церемониях и словах, нежели в делах. Диоклетиан внушил людям благоговение перед главой государства. Однако он не создал ничего нового ни в области законодательства, ни в области управления. Сенат продолжал заседать и выполнять свои обычные обязанности: обсуждать положение дел и высказывать рекомендации. Некоторые особые функции сената, как, например, выпуск монеты, которые еще сохранялись в период анархии, были у него отняты. Однако это не сделало императора единственным правителем, а только устранило бессмысленную аномалию (см. Берри. История поздней Римской империи. Т. 1. С. 18). Если сенат не использовал свою роль, то причиной тому скорее было отсутствие императоров в Риме и их занятость другими делами, а не изменение традиций. Еще несколько императоров сменилось на троне после Диоклетиана, а позиции сената, как мы увидим, не слишком пострадали. Изменился скорее его состав.

Сенаторы более не были исключительно представителями городской знати и торговых кругов, как раньше; теперь среди них появлялось все больше и больше крупных землевладельцев из провинций, бывших военных и государственных служащих, принадлежавших к партии императора. Конечно, старый тип сенатора с его изысканной языческой культурой не исчез полностью; но число «новых» сенаторов росло с каждым днем.

По сути, Диоклетиан скорее увеличил, чем уменьшил число ограничений, накладываемых на имперскую автократию. Его консисторий, совет, напоминавший тайный совет при английском короле, был гораздо более эффективным органом, чем старый консилиум. Он получил название консисторий, потому что его члены не сидели, а стояли в присутствии императора, но этим его подчиненное положение и зависимость от императора и кончались. Не исключено, что обычай стоять на совещании был старой иллирийской традицией – старейшины племен на своих советах всегда стояли, образуя круг, так что происхождение этого обычая могло и не иметь ничего общего с монархическим этикетом. По роду своей деятельности консисторий был именно советом. Ни император, ни его министры не действовали с позиций силы. Консисторий решал все самые важные вопросы и давал свои рекомендации императору. Даже Антонины едва ли проявили себя более конституционными правителями.

Из всего вышесказанного мы можем заключить, что по мере того как управлять Римской империей становилось все сложнее, государственная машина тоже становилась все более сложной и разветвленной. Диоклетиан завершил не все из задуманного и начатого им. Он скорее генерировал идеи, чем придавал им законченную форму. Он выдвинул принципы методичного и научно организованного управления, чем явно опередил свое время – но это не является ни его виной, ни его преступлением. Не все из его идей осуществились. Но если брать их в совокупности, то окажется, что Диоклетиан больше, чем какой бы то ни было другой правитель, внес свой вклад в науку управления. Его нововведения на протяжении веков позволяли иным, часто куда более посредственным властителям решать такие проблемы, которые иначе оказались бы для них непосильными.

Пока новая система организации империи находилась в стадии обдумывания и воплощения в жизнь, Максимиан взял в свои руки неотложные дела, для которых требовался человек действия. Он отбыл в Галлию через несколько недель после того, как получил титул августа. Он был именно тем человеком, который требовался империи… В новое время он, вероятно, стал бы отличным капитаном корабля. Он чувствовал себя в своей стихии там, где нужен был командный голос и твердая рука.

Галлия находилась в очень трудном положении. Алеманны и бургунды прорвали оборону пограничных рубежей, и повсюду царил хаос. Максимиан прибыл в Майну и сразу стал наводить там порядок…

Мы уже упоминали о том, как франки во времена правления Галлиена прорвались в глубь империи и, будучи не в состоянии вернуться на родину, двинулись через Галлию, Испанию и далее морем в Африку. В результате был нанесен огромный ущерб испанским рудникам, которые в течение многих лет служили основным поставщиком металла для империи. Естественно, оказалось выгодным задействовать британские рудники, и в то время, как вся империя оказалась на грани полного экономического краха, Британия вступила в период процветания и благополучия.

Большинство перемен, как правило, уравновешиваются другими событиями. Растущее богатство Британии привлекло к ней внимание соседей. Фризы и их соседи научились строить корабли, которые легко пересекали Северное море. И конечно, они были ловкими торговцами. Безусловно, было очень выгодно вывозить часть продукции британских рудников на рынки Фризии[11], разумеется, они не пренебрегали и другими товарами.

Начиная с 275 года на побережье Британии начали высаживаться отряды пиратов. Мы называем эти налеты «саксонскими набегами», и, без сомнения, главную роль в них играли моряки саксонских племен. Однако, скорее всего, эти набеги осуществлялись на деньги и по наущению фризов. К тому моменту, как Максимиан начал наводить порядок в Галлии, эти набеги продолжались уже одиннадцать лет.

Помимо алеманнов и саксов еще одним источником неприятностей были многочисленные банды, кочующие по всей стране. Галлия, какой ее нашел Максимиан, очень напоминала Францию после Столетней войны… Разоренные войной люди, не имевшие работы или какого-то другого источника существования, сбивались в разбойничьи шайки и грабили своих же соплеменников. По мере того как Галлия погружалась в хаос, среди населения начали распространяться некие неопределенные революционные настроения, в результате чего возникло (без особого, правда, эффекта) некое подобие революционной организации, которая скорее служила выражением этих настроений, нежели преследовала конкретные цели.

Максимиан быстро очистил долину Рейна от захватчиков и поторопил тех, кто отступал слишком медленно. Революцию практически невозможно подавить, когда она – настоящая; а вот когда нет – справиться с ней легче легкого. Несколько казней сделали свое дело. Багауды исчезли. Максимиан твердо подавил беспорядки и проследил за тем, чтобы государственная и политическая машина вновь заработала. Он разгреб завалы, оставленные полувековой историей гражданской войны и нашествий германских племен: не в его силах было переделать то, что уже было сделано; но, по крайней мере, он сумел заложить основу для будущей работы, предназначенной для более умелых рук…

Не успел он разобраться с решением этих неотложных задач, как проблема Британии приняла весьма серьезную форму и дала толчок событиям, непосредственно связанным с историей, о которой рассказывается в этой книге.

С восстанием Карауза Британия впервые выступает на арену мировой политики и вносит свою лепту в определение будущего цивилизации.

Сегодня мы бы назвали Карауза бельгийцем по происхождению и менапийцем – по названию земли, где сегодня находятся Брюгге, Остенд и Дюнкерк. Как и большинство римских военных, он был выходцем из низов. Благодаря своим талантам моряка он дослужился до должности начальника римского гарнизона, расквартированного в Булони. Он должен был бороться с саксонскими разбойниками, но само время и дух страны оказали на него влияние. В какой-то момент Максимиану сообщили чрезвычайно любопытные подробности. В доносах говорилось, что Карауз часто отпускал саксов из гавани целыми и невредимыми и перехватывал их на пути домой, когда корабли их были нагружены добычей. Эта добыча делилась между Караузом и его людьми… Максимиан посчитал богатство Карауза достаточным доказательством его вины и повелел арестовать и казнить командующего. Возможно, это было сделано в порыве гнева.

Если бы он немного поразмыслил над ситуацией, возможно, его решение было бы более мягким. В конце концов, Карауз был богатым человеком и популярным командиром. Как только он узнал о том, что дан приказ о его аресте, он перенес свой штаб на другую сторону Ла-Манша и обратился к британцам за поддержкой.

Трудно сказать, насколько оправданны были обвинения в адрес Карауза. Возможно, его оболгали противники; не исключено, что эти обвинения формально были вполне справедливыми, хотя по сути не являлись таковыми. То, что вспыльчивый Максимиан поверил им, не доказывает виновность Карауза. Максимиан принадлежал к тому типу людей, которые сначала приводят приговор в исполнение, а потом уже разбираются, что к чему. Поскольку ему не удалось сразу повесить Карауза, он не видел необходимости разбираться… Британские легионы действовали подобным же образом. Они без предубеждения отнеслись к богатому человеку, который щедро делился своими доходами, и не затруднили себя рассмотрением доводов, ставящих под сомнение этичность его поведения… Карауз известил императоров о том, что он также избран императором – и носит титул божественного августа.

Потеря Британии порождала серьезные проблемы. Эта провинция была важна для империи хотя бы потому, что она вносила весьма существенный вклад в ее доходы, не говоря уже о ее выгодном стратегическом положении. Ну и что еще хуже, теперь все олово шло на фризские рынки… К следующему апрелю Максимиан собрал флот для похода на Британию. О том, что он потерпел разгромное поражение, можно легко догадаться по единодушному молчанию источников… С тех пор позиции Карауза еще более упрочились. Он не только правил Британией, но и сумел удержать за собой Булонь как свой форпост на континенте, используя который он мог при желании направить войска в Галлию.

В таких условиях ничего не оставалось, как пойти на компромисс. Положение Максимиана на Рейне было достаточно сложным и без высадки британских легионов у него в тылу. Диоклетиан признал Карауза (без сомнения, не очень охотно) третьим августом, и конфликт решился.

Британский император проявил добрую волю и патриотический здравый смысл, а также редкостно точное понимание положения, в котором оказался. Он называл себя римским императором, тем самым подтверждая единство империи, и не стал претендовать на большую, чем у Максимиана, самостоятельность. Пока его не трогали, он не делал практически ничего такого, что вызывало бы возражения Диоклетиана. Однако он позаботился о том, чтобы создать себе репутацию опасного противника.

Политика Карауза была направлена на то, чтобы Британия оставалась составной частью империи. В то же самое время он укреплял свою мощь, развивая тесные дружественные связи с франками. Франки, в свою очередь, были готовы заключить союз с человеком, который мог серьезно изменить их собственное положение. Многие из них перешли к нему на службу и прошли обучение римским методам ведения войны. Они могли бы научиться у Карауза и гораздо более важной вещи, а именно – осознать стратегическое значение Британии. Он показал им, что Британия может устоять перед нашествием извне и что он может изменить границу Римской империи, контролируя пролив… Однако обычный человек вряд ли мог осознать и использовать этот урок.

Если эта истина до сих пор не была понятна Диоклетиану и Максимиану, то теперь она стала для них очевидной. Требовалось восстановить прежнюю связь между Британией и империей и тем самым не дать использовать этот остров в качестве орудия в борьбе за владычество над рейнскими землями… Эта миссия была поручена Флавию Констанцию… Через пять лет после возвышения Карауза Диоклетиан перешел к решительным действиям. Он собирался привести в исполнение свой план ради умиротворения и преобразования империи.

Глава 3

Констанций, Константин и зверь

Судьба Констанция связана с последним из крупных преобразований, прославивших имя Диоклетиана. Назначив двух кандидатов в императоры, цезарей, которые вошли в императорский совет как приемные сыновья двух августов, Диоклетиан увеличил число правителей до четырех. Карауз, назначивший себя сам, был не в счет. Цезари не обладали законодательной или финансовой властью; у них не было консистории, и они не могли отдавать распоряжения имперским должностным лицам. Они были подмастерьями, которые постепенно осваивали азы своего будущего ремесла. Вероятно, одна из главных их обязанностей состояла в том, чтобы быть заместителями и помощниками старших императоров в военных делах. А их будущее представлялось вполне определенным. Диоклетиан разработал поистине оригинальную схему передачи власти. Когда августы умирали или уходили в отставку, они уступали свое место цезарям, чьи освободившиеся места, в свою очередь, должны были занять новые кандидаты в августы. Это автоматическое «повышение в должности» предусматривалось как непременное условие в Диоклетиановой концепции тетрархии. По истечении десяти лет назначения должны были пересматриваться или, при необходимости, изменяться.[12]

Первыми кандидатами в императоры стали Флавий Валерий Констанций и Галерий Валерий Максимиан. Констанций, который стал цезарем при Максимиане Герку, прежде какое-то время был при нем же префектом претории. О Галерий, который стал цезарем при Диоклетиане, мы скоро узнаем больше. Приемные сыновья, разведясь со своими женами, сразу же женились на дочерях своих новых отцов[13]. Тем самым они (пусть только теоретически) стали одной счастливой семьей. Женщину, с которой развелся Констанций, звали Елена. Их сыну Константину было 20 лет.

Брак Констанция и Елены представлял загадку для первых историков, составлявших жизнеописание Констанция; с течением времени ясности в этом вопросе не прибавилось. Мы можем отмести, как наветы врагов предположения, что Елена была его любовницей. Утверждение некоторых историков о том, что она была дочерью короля Коула Колчестерского, столь же неправдоподобно. Принято считать, полагаясь на свидетельство, хотя и анонимное, но принадлежащее, по-видимому, современнику событий, что Константин родился в Наше, крупном городе, расположенном на пути из Византии к Дунаю.

Согласно более поздней греческой традиции, сын Елены родился в Дрепанезме возле Никомедии, где Констанций жил на постоялом дворе ее отца во время своей официальной поездки в Персию. В греческих источниках говорится, что происхождение Елены было довольно темным. Наше доверие к утверждению, что она была дочерью хозяина постоялого двора, зависит от того, что понимать под постоялым двором – особенно римским постоялым двором. Сам Констанций, как и его друзья и соратники, был типичным иллирийским крестьянином – сильным, крепкого телосложения, грубым человеком с обветренным лицом, с густой седой (в поздние годы) бородой, вспыльчивым, но способным на отеческую привязанность. Его достоинства не бросались в глаза, но знавшие его долго начинали их ценить.

Констанций, по всеобщему признанию людей, близко с ним знакомых, был человеком добродушным и не лишенным чувства юмора. Если судить по его делам, он отличался хладнокровием, уравновешенностью и проницательностью, хотя едва ли особым умом, – самый подходящий набор качеств, чтобы преуспеть на государственной службе. Возможно, в поразительном несходстве между ним и его сыном проявилось влияние Елены. Константин был высок и хорош собой и обладал быстротой реакции, которой не было у его отца; он умел носить одежду и любил это демонстрировать, и, кроме того, он был умнее, чем Констанций, хотя и не столь проницателен. За всем этим, возможно, маячит смутный образ той прелестной горничной на постоялом дворе, которой улыбался краснолицый Констанций.[14]

Развод с Еленой никоим образом не должен был повлиять на положение ее сына. В какой-то момент примерно в это время Иовий ввел Константина в свое ближайшее окружение. Биограф Константина сравнивает его с Моисеем при дворе фараона; из этого мы можем заключить, что Константин сознавал важность опыта, который он приобрел при дворе, однако чувствовал себя там не слишком уютно… Нам неизвестно, что было тому причиной. Между отцом и сыном всегда существовала теплая привязанность и определенная духовная близость, выражавшаяся в общности взглядов. Возможно, оказавшись при дворе, Константин с необычайной ясностью увидел различие между принципами, в которых он был воспитан, и теми, которые преобладали в Никомедии. Если так, то он был достаточно умен, чтобы не высказывать своего мнения вслух.

Очевидно, Иовий был доволен тем, что молодой человек находился при нем. По тем же соображениям, которые заставили его заключить брачные союзы, связавшие его коллег, он был рад, что находится среди детей своих соратников. Это создавало ощущение надежности и безопасности. Одновременно он обучал молодого человека, который (учитывая также его родственные связи с Констанцием) мог впоследствии рассчитывать на роль цезаря. Диоклетиан приблизил к себе также Максенция, сына старого Геркулия, однако тот оказался человеком своевольным и взбалмошным. Жизнь и служба Константина при дворе ни разу не была омрачена холодностью со стороны императора. Она длилась около 12 лет, и, возможно, успехи и неудачи Константина в последующие годы приоткрывают нам особенности императорского двора, при котором он проходил долгую школу ученичества.

Констанций стал цезарем в марте. Предполагалось, что он будет заниматься Британией и Галлией, в то время как Италия, Африка и Испания оставались в руках Максимиана. Констанцию предстояло решить проблемы, связанные с ситуацией на Рейне и в Северном море.

Прежде всего следовало отвоевать у Карауза его форпост в Булони. Должно быть, вся подготовительная работа была проведена еще до того, как Констанций взял руководство операцией в свои руки. Летом он окружил город и начал блокаду порта, возведя дамбу, перекрывавшую вход в гавань. Очевидно, Карауза захватили врасплох, поскольку он позволил запереть в гавани большую часть своего флота, а падение города после упорного сопротивления означало, что британский император лишился основы своего могущества.

За падением Булони последовало наступление через Шельду на север против франков. Карауз не мог прийти франкам на помощь, и ему оставалось только наблюдать за тем, как Констанций занял земли франков и фризов меду Маасом и устьем Рейна, территорию древней Нижней Германии, где с успехом проводил свою завоевательную политику. Во времена анархии римляне утратили власть над этими землями. Насколько важную роль в событиях последних лет играли франки и фризы и насколько незначительной была роль саксов, можно понять, увидев, к каким переменам привели действия Констанция. Теперь британское олово не имело рынка сбыта. В свое время, с приходом к власти Карауза и установлением монополии фризов в британской торговле, набеги пиратов прекратились. Теперь не было ни пиратских набегов, ни монополии, и британские торговцы могли тешить свое самолюбие, запасая товары для будущих галльских посредников (только вряд ли они могли себе это позволить).

Следующие несколько лет Констанций наводил порядок в землях, которые теперь фигурировали в списках провинций империи под названием Вторая Германия (Германия Секунда). Одновременно он начал строить флот. Его достижения могли считаться прочными только после подчинения Британии. Самая трудная задача была еще впереди.

Нигде так не оценили успехи Констанция, как в Британии. Первым видимым результатом стало падение Карауза. Права на разработку рудников принадлежали императору, и, поскольку власть Карауза базировалась на доходах от торговли оловом, прекращение ее означало практически политическое банкротство Карауза. Карауз был убит в результате заговора, во главе которого стоял его ближайший помощник, Аллект, который и занял его место.

Все происходившее в других частях империи непосредственно касалось и Британии. Пока Констанций трудился в Галлии, Диоклетиан решил лично вмешаться в события на Востоке. Он покинул Никомедию в марте 295 года. Проблема, с которой ему пришлось столкнуться, была, по сути, подобна той, решением которой в Галлии занимался Констанций. В одном случае исходной точкой была изменившаяся конъюнктура в торговле оловом; в другом – причина коренилась в упадке и почти полном прекращении торговли с Индией. Между этими двумя событиями имелась связь, поскольку олово было одним из немногих товаров, которые Индия была готова принять в обмен на свои богатства. Теперь не было ни золота, ни олова: и Александрия, и египетские города, равно как и африканские города на всем пути до Испании, находились в состоянии брожения, необъяснимого и непрекращающегося, которое возникает в результате экономических неурядиц. Людям надо было обратить в действие силу, которую им придавало праведное негодование, и энергию, рождавшуюся вследствие полного незнания, как решить свои проблемы…

В Александрии и Карфагене к власти пришли два не очень-то выдающихся человека – Ахиллий и Юлиан. У них не было ни реального могущества, чтобы удержаться у власти, ни собственной политической программы. Ничего полезного от них ждать не приходилось. Оставалось только победить их.

Диоклетиан подошел к Александрии в июле. Огромный город, самый большой и самый населенный в мире, оправдывал свою репутацию самого упорного и беспокойного. Он сопротивлялся Иовию и всей мощи империи больше восьми месяцев. Иовий отрезал город от источников воды и наконец взял Александрию штурмом. Города Бусирис и Коптос также были подвергнуты суровому наказанию. Последний город был основным рынком индийских товаров. Один из шагов Диоклетиана наглядно иллюстрирует, какого рода стремления зрели в сердцах египтян. Он собрал все книги по алхимии, в которых говорилось о превращениях металлов, и сжег их…

Египту нужно было золото, и, будучи не в состоянии накопить его обычным путем, египтяне проводили опыты по его искусственному получению.

Александрия пала ранней весной. Оставив Максимиана разбираться с ситуацией в Карфагене и на западе Африки, Диоклетиан в начале апреля двинулся к Антиохии.

Максимиан провел в Африке три года. За это время ему удалось победить Юлиана отбить нашествие кочевников и навести порядок в стране. У Диоклетиана поначалу дела складывались не так удачно. Он отозвал Галерия с Дуная, чтобы тот возглавил борьбу с персами. Хотя Галерий был способным полководцем, он тем не менее никогда не умел приспосабливаться к обстоятельствам. В результате он попал в засаду персидских конных лучников, как в свое время Красе, и его армия понесла тяжелые потери. Последовавший за этим эпизод вошел в легенды. Диоклетиан не был снисходителен к подчиненным, потерпевшим поражение. Когда он выехал навстречу возвращающейся армии, он выразил свое неудовольствие тем, что заставил Галерия идти пешком перед его повозкой больше мили. Галерий подчинился, но, вероятно, этого унижения он никогда не забыл.

Однако случившееся заставило Галерия понять, что обстоятельства следует побеждать, а не подчиняться им. Во второй персидской кампании он проявил в полной мере военные таланты, которые в свое время позволили ему сделать успешную карьеру. Начав поход из Армении, он столкнулся с мощным войском персидского царя. Галерий ночью обратил в бегство персидскую конницу; и последовавшее за этим поражение всей персидской армии вынудило царя царей начать переговоры. Диоклетиан прибыл в Нисибис, чтобы выразить восхищение победой Галерия и несколько обуздать его порывы.

Присутствие Диоклетиана в этой ситуации действительно требовалось. Галерий был склонен впадать в неоправданный оптимизм и потому нуждался в контроле со стороны более здравомыслящего человека. Персидский царь был искусным государственным деятелем и сумел настолько затянуть переговоры, что успел за это время собрать новую армию. Затем он решительно отверг самые важные из требований Диоклетиана. Его не устраивало, чтобы Нисибис стал главным центром торговли в Месопотамии. Без сомнения, он находился в выигрышном положении, поскольку контролировал все сухопутные торговые пути, ведущие в Индию, а следовательно, и всю торговлю. Сдержанность и здравомыслие Диоклетиана помогли ему добиться значительного успеха в совершенно безнадежной, казалось бы, ситуации. Персидский царь был готов скорее уступить территории, чем единоличное право на торговлю. Таким образом, Диоклетиан получил в свое распоряжение пять провинций. Таков был итог персидской кампании.

Во время этих событий Константин находился рядом с Диоклетианом и, возможно, знал о них больше, чем рассказывал своему биографу. Едва ли Галерий стал после этого лучше относиться к нему. Дело в том, что, пока Галерий терпел поражения от персов и переживал оскорбление, нанесенное ему Иовием, Констанций не только открыл для Рима старые торговые пути на Западе, но и совершил самое значительное деяние своей эпохи – вернул Британию под сень империи.

С момента оккупации Нижней Германии прошло три года. Совершенно ясно, что эта задержка была вызвана не только подготовкой флота. Она преследовала и другие цели. За это время денежные ресурсы Аллекта значительно истощились, пополнение этих запасов постепенно делалось все менее вероятным, и его оптимизм существенно поугас. Видимо, Аллект сократил численность своего войска, поскольку ему не хватало средств на выплату солдатам жалованья. Главная проблема состояла в том, что он не знал, где именно собирается нанести удар Констанций. Чтобы обезопасить себя от всяких неожиданностей, он обосновался в Лондоне с маневренным войском, которое могло быстро выступить в любом направлении. Его флот находился у острова Уайт. Констанций собирал свой флот в Булони.

Удар был нанесен со стороны устья Сены. Префект Асклепиодотий, отплыв с основными морскими силами римлян, в тумане ухитрился пройти мимо флота британцев, который поджидал его[15]. Он высадился на одной из западных дорог, однако на которой именно – точно неизвестно[16]. Получив известие о высадке римлян на острове, Аллект быстро выступил навстречу врагу. Он двигался так стремительно, что к месту битвы его армия прибыла совершенно измученной и была разгромлена. После гибели Аллекта Британия легла к ногам Констанция. Когда цезарь, выйдя из Булони, пересек пролив, он не встретил никакого сопротивления. Сельскохозяйственная Британия была равнодушна к судьбе восстания, поднятого по личной инициативе нескольких человек, чьи интересы лежали в сфере добычи олова.

Вернув Британию в лоно империи, Констанций оказался фактическим правителем огромной территории, которая была отдана под его юрисдикцию. Он принес порядок и мир в обширные северо-западные области Римской империи, от стены Адриана до Альп. Следы его работы видны до сих пор. Он оставил такой глубокий след в памяти народов, которыми он правил, что сделался почти таким же знаменитым, как и его сын; легенды об «императоре Константе» складывались еще в Средние века, в то время как имя Галерия было давным-давно забыто или числилось в одном ряду с именами Иуды и Нерона. Его бесхитростная и искренняя человечность сделала свое дело. У него хватило мудрости без пустых и никому не нужных сантиментов дать людям то, что всегда остается их сокровенным желанием, – свободу мыслить по-своему и работать так, как они считают нужным.

Меры, принятые Констанцием, подарили Британии 70 лет вновь обретенного благоденствия. В его правление (как результат его политики, если не по его непосредственному приказу) было построено укрепление на «побережье саксов», от Бранкастера в Норфолке до Портчестера в Гэмпшире. На этом побережье чаще всего высаживались саксонские пираты. Новые укрепления представляли собой не просто насыпи или облицованные камнем земляные валы, а прочные каменные строения со стенами от 10 до 14 футов толщиной и бастионами, оснащенными метательными орудиями. Многие из этих построек частично сохранились до наших дней. Замок Певенси, цитадель старой римской Андериды, построенный для защиты железорудных шахт, уцелел почти полностью. Западная часть Ричборо, обращенная в сторону острова Тенет, до сих пор возвышается на краю невысокой скалы.

Эта деятельность была частью общей реорганизационной политики, которую Диоклетиан и его соратники проводили на всех границах империи. Защита рейнской границы находилась в руках Констанция, и его трудами граница долгие годы оставалась неприступной. Алеманны дважды пытались прорваться в свои старые земли в Галлии, но Констанций разгромил их в Лангре и Виндиши продолжил преследование на другом берегу Рейна… Политика императоров носила двойственный характер. С одной стороны, они закрыли границы перед лицом вооруженных врагов; с другой – они принимали мирных иммигрантов, а также селили военнопленных на пустующих землях, особенно в Галлии.

Причин того, что такая политика оказалась возможной и даже выгодной, было несколько.

Времена, когда работорговцы следовали за армией Цезаря, чтобы купить военнопленных, отошли в прошлое. Число покупателей «человеческого товара» резко сократилось, да и былого богатства у них уже не осталось; они не могли позволить себе платить за рабов большие деньги. В Западной и Центральной Европе сельскохозяйственное производство становилось все более сложным, и там требовались умелые хозяева, а не множество равнодушных и неопытных работников. Кроме того, в последние годы резко сократился объем продукции, поступавшей на городские рынки. По всем этим причинам оказалось, что экономически гораздо более выгодно дать военнопленным землю, чтобы они сами обеспечивали себя. Никто не собирался делать это за них. Таким образом, они осели на земле. Некоторые из них добились успеха, некоторые – нет. Другие после неудачной попытки вновь отдавались в руки официальной власти.

Трудно сказать, насколько пострадала от полувека анархии земля, занятое в сельском хозяйстве население империи в целом и Галлии в частности. Некоторые ученые полагают, что численность населения империи скорее увеличилась, чем уменьшилась (Берри. История поздней Римской империи. Т. I. С. 62). С другой стороны, германские завоеватели не были столь многочисленными, как это считается (там же. С. 104—105). Вероятно, можно с большой долей уверенности предположить, что с восстановлением границ и реорганизацией жизни в провинциях численность населения Галлии быстро достигла прежнего уровня. Вряд ли ее новые жители получили уже возделанные или ценные земли. Вероятно, их земледельческие навыки находились на довольно примитивном уровне. Нет оснований предполагать, что без них Галлия осталась бы заброшенной. Правда заключается в том, что, скорее всего, им нашлось там место за счет освоения новых земель… Конечно, люди, подобные Констанцию, не селили в самом сердце своей империи опасных врагов, которые могли представлять угрозу для соседей.

Каких бы успехов ни добились соправители в наведении порядка и твердом соблюдении законов и укреплении границ, а также в возрождении сельского хозяйства, они не могли похвастаться столь же убедительными результатами в области торговли и финансов. В основе успехов правительства лежал переход к аграрной экономике. С деньгами творилось что-то невообразимое. Денежная единица империи оценивалась в 2,5% от своей номинальной стоимости, то есть цены были в 40 раз выше нормальных. Иовий и Геркулий, при всех своих достоинствах, не годились для решения этой проблемы. Здесь были бессильны и красноречие Диоклетиана, и волевые решения Максимиана. Тут требовалось нечто иное.

Диоклетиан попробовал применять методы, которыми он пользовался при восстановлении сельского хозяйства. Убедившись, что даже при хорошем урожае цены продолжают расти, он ввел в своих провинциях закон, определяющий максимальный уровень цен и зарплат. Возможно, таким образом он пытался защитить интересы своих воинов. Этот закон существовал несколько лет и потом был благополучно забыт. Можно не сомневаться, что он не повлиял сколько-нибудь существенно на уровень цен. Диоклетиан также провел денежную реформу и начал выпуск золотых монет. Данная мера, возможно, в конечном итоге способствовала стабилизации цен; но даже с учетом этого достижения Диоклетиана в сфере финансов нельзя признать блестящими.

Прошло 19 лет после смерти Нумериана, когда преобразование империи, укрепление ее границ и победа над ее врагами увенчались официальным триумфом Диоклетиана и Максимиана. По дороге, по которой в свое время проезжали Сципион, Цезарь, Август и Аврелиан, теперь ехали Диоклетиан – сын чиновника и Максимиан – сын крестьянина. Никто не знал, что это происходит в последний раз.

Список побед, за которые их чествовали, был впечатляющ. В нем не упоминалось об африканских войнах, но перечислялись победы над британцами, германцами, сарматами, армянами, персами и другими народами. Диоклетиану и его соратникам пришлось фактически вновь завоевать империю. Они столкнулись с противниками, которые были лучше вооружены и организованы, чем полуварвары бритты, побежденные Клавдием, они воевали с гораздо более мощной Германией, чем та, которую знал Друз; да и Персия была гораздо сильнее и сплоченнее, нежели парфяне, разбившие Красса при Карре и нередко преграждавшие путь римским армиям.

Однако их успехи были достойны восхищения… Даже Александрия, которую Диоклетиан взял штурмом, но за которую ему не воздали чести, была в его времена гораздо более сильным городом, чем тогда, когда Цезарь встретил там Клеопатру. Совершенное ими преобразование империи вызывало изумление. Никто до сих пор не сумел преодолеть различия в уровне развития и местные особенности провинции, введя их в рамки единой системы.

Однако их труды должны были продолжаться при столь странных и неожиданных обстоятельствах, которых сами соправители не могли предвидеть. Несомненно, Константин ехал в колонне триумфаторов – он был участником последнего римского триумфа. Он также не мог предвидеть, какую роль ему суждено сыграть в событиях, вызванных этими новыми обстоятельствами, произведя революцию, которая полностью изменила дух и природу империи.

В триумфе не принимали участия ни Констанций, ни Галерий. Однако следующей зимой Галерий провел некоторое время с Диоклетианом в Никомедии.

Само его присутствие в Никомедии является загадкой, которую не смогли разрешить историки последующих столетий. Необходимо составить собственное мнение о том, каким человеком был Галерий.

Христианский писатель Лактанций считает, что характер Галерия во многом определялся его происхождением, а родом он был из-за Дуная. Его предки пришли с земель, которые впоследствии дали миру Гайнау и Суворова; и он представляет собой оригинал, по образу и подобию которого были созданы и эти лишенные крайностей и цивилизованные копии. Он был очень мощным человеком, огромного роста и силы. На его портретах видны легкие, почти неуловимые монгольские черты, которые можно найти у восточноевропейцев – смуглая кожа, прямые черные волосы, особая форма рта. И в характере у него тоже было нечто монгольское. Некоторые чувства были ему абсолютно недоступны. Он правил при помощи террора. Лактанций даже не называет его по имени. Для него Галерий – «зверь» – грубиян, жестокий человек, тиран, которого боялись слуги и ненавидели солдаты… Это – портрет, нарисованный врагом, однако реальные события подтверждают, что он близок к истине.

Зачем Галерий приехал в Никомедию? И что он обсуждал с Иовием? В окружении Иовия были люди, готовые шепнуть нужное слово своим друзьям за городскими воротами. Галерий собирался говорить о христианстве.

Христиане были готовы поверить, что Галерием двигала чистая и объективная ненависть к их философии. Но действительно ли это было так? Он никогда не проявлял интереса к какой бы то ни было философии вообще. Разумнее, говоря о последующих событиях, помнить о существовании Констанция и о том, что после ухода Иовия и Геркулия он должен был стать их преемником. Влияние и популярность Констанция были велики.

Зверь должен был действовать очень осмотрительно, пытаясь не допустить возвышения своего соперника; однако он продумал план действий и начал с разговора о христианстве.

Ему было нетрудно найти ряд полностью нейтральных и объективных аргументов в защиту своей позиции; а те аргументы, до которых он не мог додуматься сам, ему подсказали его хитроумные советники.

До сих пор вопросы, которые приходилось решать в связи с преобразованием империи, были относительно несложными. Речь шла о таких очевидных мерах, как защита от внешнего вторжения, наведение порядка, внедрение новых методов управления и новой системы сбора налогов. Правильность выбранного пути подтвердилась на деле. Споров по поводу принципов или идей не возникало… Галерий поставил проблему иначе. Он приехал в Никомедию, чтобы сказать Иовию, что их работа еще не завершена. Еще не все враги порядка и государства сокрушены. И в качестве примера он, конечно, привел христианскую церковь.

Интересно поразмышлять над тем, что когда-то было время, когда христианская церковь могла быть зачислена в разряд врагов закона и порядка, угрожавших процветанию государства и социальной стабильности. Как можно заключить, Иовий не был убежден приведенными доводами и воспринял идеи Галерия без особого энтузиазма. Даже апологеты христианства, осуждая его и предсказывая, что после смерти он будет гореть в аду, признавали, что на путь зла он вступил не по доброй воле, а под напором Зверя.

Однако в каком-то смысле доводы Галерия звучали очень убедительно. Никто не мог спорить с тем, что церковь представляла собой некую власть, которая не имела ни законных прав, ни законных обязанностей. Теоретически – или, по крайней мере, в принципе – церковь даже не имела права на существование. Она была незаконным образованием; стоило только посмотреть на основные провозглашаемые ею идеи, чтобы это стало ясно. Она действовала как некое объединение, хотя формально таковой не была. Она владела деньгами и другим имуществом; она обладала мощью и влиянием; это было чужеродное образование, так сказать, империя в империи, противостоящая законной государственной власти, внушающая законопослушным гражданам нормы поведения и морали, не одобренные государством. Церковь провозглашала свои законы, не соответствующие законам империи. Это было явно бунтарское образование. Это были заговор, измена, революция.

Иовий тщетно настаивал на том, что лучше всего оставить церковь в покое и не вмешиваться в ее дела. В его окружении были люди, исповедовавшие христианскую веру, и он не имел к ним никаких претензий. Однако среди обвинений в адрес церкви было по крайней мере одно, против которого Диоклетиан не мог возражать и которое он не мог оставить без внимания. Он сделал монарха, наделенного божественной властью, краеугольным камнем своей концепции реформированной империи. Церковь была единственной силой в мире, которая в принципе отказывалась признать божественность монарха. Мало того, она открыто отвергала ее… Соответственно церковь выступала против той системы, создание которой Диоклетиан успешно завершал. И при этом церковь была очень могущественной организацией, чьи щупальца расползлись по всей империи. По влиятельности и сплоченности она уступала разве что армии.

Загнанный в угол бесконечными беседами со Зверем, Диоклетиан неохотно согласился вынести вопрос на обсуждение консистория. Зверь уже принял необходимые меры, чтобы гарантировать нужное ему решение; он без труда добился своего, и Диоклетиан, вопреки своему собственному мнению, был вынужден выступить против силы, о происхождении и природе которой он имел весьма смутное представление.

Сомнения Диоклетиана выразились в том, что преследование христианства приняло не совсем те формы, которые имел в виду Галерий. Зверь хотел, чтобы было предпринято нечто, что возбудило бы общественное мнение, спутало бы карты, бросило репутации многих людей в один плавильный котел. И он почти что достиг желаемого. Однако Иовий упорядочил всю процедуру, подвел под нее законодательную базу; его стараниями целью государства стало не уничтожение христиан, а недопущение вербовки новых приверженцев христианской веры. И это было более опасно для церкви, чем все гневные тирады Галерия.

23 февраля 303 года была захвачена и разорена церковь в Никомедии, а священные тексты были сожжены. Это произошло в праздник Терминалий, когда крестьяне чествовали, посредством древнего ритуала, бога межевых знаков. По иронии судьбы этот праздник стал началом противоборства, которое завершилось поражением язычества.

На следующий день христианская вера была объявлена вне закона. Решение об этом было публично зачитано в присутствии обоих императоров и вывешено на видном месте. Его сразу же сорвал христианин, которого мы сейчас знаем как святого Георгия и который позже стал святым покровителем Англии. Далее последовала борьба, беспристрастного описания которой вряд ли стоит ожидать от пострадавшей стороны. Скорее этого можно ждать от правительства – или, по крайней мере, от Диоклетиана, заявившего, что никто из тех, кто подчинился эдикту, не пострадал. Судя по всему, тысячи – другими словами, подавляющее большинство христиан покорились и остались невредимы. Однако тем яростней и непримиримей была схватка, разгоревшаяся между правительством и людьми, составлявшими ядро церкви. Георгия замучили до смерти, но он так и не произнес слов раскаяния, которые от него требовались.

Хотя Зверю не удалось добиться всего, чего он хотел, он сумел втянуть Диоклетиана в водоворот событий. В течение двух недель во дворце в Никомедии два раза вспыхивал пожар. Во время второго пожара огонь охватил и спальню Диоклетиана. Естественно, стали допрашивать слуг; они были христианами, и по новому законодательству могли быть подвергнуты пыткам. Однако признания от них так и не добились. Не помогли ни кнут, ни огонь. Был арестован епископ Никомедии Афиней, а вместе с ним и многочисленные прихожане его церкви. Однако ничего нового не выяснилось. Некоторых арестованных обезглавили, других – сожгли; в тюрьмах томилось множество подозреваемых, и Галерий в спешке покинул город, заявив, что среди христиан он не чувствует себя в безопасности…

Однако христиане не сомневались, что он бежал из Никомедии, чтобы избежать расследования, пожары были его рук делом. Именно он спровоцировал Иовия на деяния, которые, хотя и свершались в соответствии с законом, вряд ли могли быть забыты или прощены весьма многочисленной могущественной частью его подданных.

Борьба продолжалась. Накануне Пасхи эдикт о запрещении церкви был обнародован в Сирии, к июню его текст был известен во всех провинциях, принадлежащих Максимиану, Констанций получил возможность изучить документ, реальное применение которого видел его сын в Никомедии… Вскоре после этого появился второй эдикт, предписывающий арестовать всех христианских священников. Скоро тюрьмы оказались переполнены. Доносы, аресты, пытки и террор стали неотъемлемой частью повседневной жизни. Во многом эти меры принесли свои плоды; однако покорность сотен обычных людей с лихвой искупалась упорством немногих мучеников.

Среди них были люди, готовые, в порыве христианского рвения, принять мученическую смерть, но ни на йоту не отступить от своей веры; те, кто рассчитывал спасти таким образом свою загубленную душу, и те, кто предпочитал мученичество обычной рутине, все они были готовы страдать – и вовсе не молча. Гибель святых сопровождалась яростными протестами и потоками страстной риторики.

Тот факт, что среди приверженцев христианской веры нашлось так много мужчин и женщин, готовых умереть за нее, объясняется достаточно просто. Христианство было самым интересным явлением того времени. Оно было одной из немногих тем, на которую можно было рассуждать с абсолютной свободой и бесконечно долго. Вообще говоря, люди жаждут сильных чувств. Обычный средний римлянин, стремившийся к эмоциональной встряске, посещал стадион и театр, как мы ходим на скачки или в кино. И тот же римлянин равнодушно следил за выхолощенными обрядами официального язычества, с их искусственным весельем, стандартными эмоциями и мишурным блеском. В храмах даже не раздавали подарков. Христианство предлагало нечто другое и гораздо более интересное – подлинные сильные чувства, кипящую страсть, ужасную опасность; настоящие мучения и героев, горящих на костре за свою веру. Религия, которая может предложить людям такие сенсационные развлечения, наверняка обретет массу последователей. Можно еще добавить, что церковь бесплатно раздавала хлеб и рыбу, когда они у нее были; когда ни хлеба, ни рыбы не оказывалось, она обещала справедливый суд и вечную жизнь.

303 год был годом виценалий, двадцатилетнего юбилея Диоклетиана. В Риме это событие праздновалось с большим размахом. Оно дало Иовию и Геркулию возможность встретиться и обсудить вопрос о церкви. Максимиан всецело поддерживал политику Галерия. Каким образом Диоклетиан истолковал этот факт, неизвестно; однако он заставил Максимиана поклясться, что тот откажется от императорской власти одновременно с ним.

Среди обсуждаемых вопросов был, видимо, и вопрос о позиции Констанция, который уже в те времена проводил собственную политику молчаливой поддержки христианства. Пристрастия Галерия были давно и хорошо известны. Он всячески насаждал культ божественных близнецов, покровителей римлян. Для его соперника самым естественным было искать поддержки у сторонников другой веры – именно это и сделал Констанций. Епископы считали его своим другом, хотя никто никогда не смог бы подтвердить это мнение какими-либо высказываниями цезаря.

Христианство распространялось и приобретало вес в первую очередь в городах. Его идеи, прозвучавшие впервые в суматохе средиземноморских торговых центров, набирали силу в тех городах, где пытливый дух греков оказывал на римлян самое большое влияние. Христианство никогда не было религией крестьянства, хотя в нем присутствовали отдельные элементы, которые со временем сделали его привлекательным и для сельского населения. Но на данном этапе новая религия вербовала себе сторонников из среды ремесленников и торговцев, которые знали цену деньгам и разбирались в законах финансовой жизни.

Не следует забывать известную пословицу, что рыбак рыбака видит издалека. В определенном смысле законы и заповеди христианства были лишь нормами жизни цивилизованного общества, подкрепленными изощренной теологией, за которой стоял авторитет бессмертного и милостивого бога. Ни один государственный деятель, взглянувший на законы христианства под этим углом зрения, не стал бы преследовать людей, разделявших подобные идеи.

В соответствии с древней традицией, во время празднования виценалий открывались двери всех тюрем. Убийцы и грабители, выйдя на свободу, сразу начали славить Диоклетиана и Максимиана. Епископов, священников и других опасных преступников, принадлежащих христианству, прежде чем отпустить на свободу, подвергали допросу. Их освобождали только на определенных условиях. Сначала они должны были принести жертву господину и Цезарю Августу. Местных правителей уведомили, что если потребуется применить «убеждение», чтобы христианин выполнил это требование, то он вправе это сделать. Это был так называемый «третий эдикт».

Таким образом, борьба еще более обострилась. Более слабые духом были освобождены из тюрем, в то время как те, кто был готов страдать до конца, столкнулись со всевозможными видами шантажа и угроз, с помощью которых их вынуждали отказаться от своей веры. Иногда попытки местных властей проявить милосердие выливались в прискорбные эпизоды, когда протестующих христиан волокли в суд, объявляли принесшими требуемую законом жертву и (не всегда вежливо) выдворяли из зала. Самых упорных отправляли (часто в плачевном состоянии) назад в тюрьму, где они яростно молились до следующего раза… И пока существовали такие люди, правительство не могло считать себя победившим.

За 13 дней до официального окончания торжеств Диоклетиан, будто влекомый дьяволом, внезапно покинул Рим и направился домой. Еще не доехав до Равенны, он простудился; и, хотя его приближенные, как могли, старались облегчить для него путешествие, в Никодемию Диоклетиан прибыл полностью больным и разбитым. Христиане не преминули указать, что удача отвернулась от Диоклетиана, когда он начал преследование христиан.

Когда же он подписал третий эдикт, его звезда закатилась.