Иные песни

— Эстле.

— Эстлос.

Она подала ему руку. Иероним поцеловал внутреннюю часть запястья, слегка наклонившись (она была несколько выше его). Горячая кожа обожгла его губы, изумрудные глазки змеи-браслета глянули ему прямо в глаза. Он узнал и благовоние с берегов Нила — жаркий, животный запах, одновременно приятный и дразнящий.

— Позвольте, эстле, представить вам мою жену… — откашлявшись, начал Кристофф.

Все уселись. Между рядами проходил продавец сладких тюльпанов, и пан Бербелек, с мыслью об Абеле и Алитее, купил полдюжины. Шулима выдула щеку. Иероним подал ей один жареный цветок. Та куснула, быстро облизав губы, один засахаренный лепесток упал ей на грудь. Пан Бербелек протянул левую руку, медленно ухватил лепесток между указательным и большим пальцем, поднял ладонь, положил лепесток себе на язык, раскусил — сладость стекла по горлу, он сглотнул. Эстле Амитасе все это время находилась в неподвижности, внимательно следя за ним, лишь грудь легко вздымалась в ритме спокойного дыхания, над темным соском остался влажный след от лепестка.

— А я и не знал, что ты кристианка, — отозвался Ньюте, чтобы разбить форму неожиданной интимности эстлоса Бербелека и эстле Амитасе; всех остальных она замкнула в неудобное молчание. Рытер указал на ожерелье Шулимы с серебряным крестом.

— Ах, нет, — Амитасе подняла подвеску, как будто присматриваясь к нему впервые в жизни. — Это ломаный крест. Уже за несколько тысяч лет до Александра его использовали для магии и обрядов.

Как обычно, слушая ее голос, пан Бербелек пытался идентифицировать акцент Шулимы. Ее окский был мягким, с растянутыми гласными и нерегулярно появляющимся придыханием, как будто она обращалась исключительно к себе и говорила в секрете, приглушая голос перед чужими. Человек невольно тянулся к ней, склоняя голову набок.

— Так ты, эстле, интересуешься старинными культами? — вмешался пан Бербелек, чтобы поддержать беседу.

Шулима глянула на него над своим веером.

— Эти вещи все так же остаются опасными, — сказала она.

— Опасными?

— Старые боги так легко не уходят, — заметил Ихмет Зайдар. — Остается такое чувство, будто бы они были, все же, более… настоящими…

— Козлиная кровь и вой на Луну, — буркнул с презрением Кристофф.

Эстле Амитасе громко вздохнула.

— Неужто нам нужно сейчас об этом говорить? Мы пришли сюда развлечься, а не вести религиозные диспуты.

— Красота всегда притягивает внимание, — усмехнулся пан Бербелек, указывая глазами на серебряный гаммадион между грудей эстле.

— А жаль, — просопел эстлос Ньюте. — Я уж было понадеялся, что встретил сестру по вере. Но ведь должна быть причина, по которой ты, эстле, выбрала такой крест, раз уже тебе известно о его происхождении.

— Разве вкус определяет выбор религии? Не обижайся, только я не могла бы просто так носиться с изображением орудия пыток; в этом есть какое-то извращение.

— Го-го, вот этого я уже так не оставлю! — замахал руками иерусалимский рытер. — Подобные мнения провозглашают те, кто о самой религии мало чего знает, вот они и повторяют, что услышали, а слухи такие рождаются из сплетен, из ничего, из стечения случайных слов, самых мелких корреляций, из туманной формы. Что ты вообще знаешь о Кристе, эстле?

— Ммм, еврейский кратистос четвертого века александрийской эры, еще из диких кратистосов, одержимый местным еврейским культом, осужденный на распятие по политическому делу, но он успел затащить под свою Форму приличное число евреев. Якобы, на кресте этом он не умер, сумев удержать тело. Что еще? Кажется, он еще приписывал себе какое-то родство с Богом.

— Сыном, был и остается Его сыном!

— Никогда я не дарила особым уважением тех богов, — с еле заметной ироничной усмешечкой заявила Шулима, — у которых имеется и тело, и амбиции, желания и комплексы, враги, друзья и любовницы, дюжины детей — все человеческое. Люди стократно не равняются божественному.

— Таким, божественным, как раз и является Аллах, Бог мусульман, — прибавил пан Бербелек. — Правда?

Кристофф схватился за голову.

— Господи Кристе! Да что вы тут говорите! Ведь Мухаммад украл Его у нас, у него просто в голове помутилось под антосом Аль-Каабы, так что все у измаилитов и вышло перекрученным.

— Ага, так это, выходит, Бог Аристотеля? — допытывалась Шулима. — Тогда я ничего не понимаю. Как Он мог бы иметь сына? Зачем? Какой в этом смысл? Ведь все это никак не держится кучи.

Надув губы, она схрустела остаток тюльпана.

Кристофф громко фыркнул. Сейчас начнет рвать свои рыжие патлы, подумал Иероним.

— Мне всегда казалось, — вмешался Ихмет, щуря глаза, когда он задумчиво глядел над головами Бербелека и Амитасе на заходящее Солнце, — собственно, с самого детства… это как с шарообразностью Земли или кровообращением в теле — каждый человек, раньше или позднее, приходит к тому же, попросту наблюдая за миром и делая выводы. В том числе, и люди перед Аристотелем. Вопросы всякий раз одни и те же. Почему мир такой, какой он есть? Почему он вообще существует? Что было перед тем, откуда он взялся, каковы тому Причины? Мог ли бы он быть другим, а если так — то каким, если же нет — тогда, почему? Мы видим, как из форм простых проявляются формы сложные, как из пустоты рождается мысль; под пальцами демиурга из бесформенного сырья появляется сложный артефакт. То есть, и для мира должна существовать Цель, совершенная Форма, окончательная и бесповоротная причина, которая сама причины не имеет, ибо тогда мы должны были бы отступать в бесконечность. Но если вселенная, время, бытие вообще обладают началом, то начало это должно быть именно таким: беспричинным, абсолютным, замкнутым в самом себе, совершенным. От него происходят все Формы, он притягивает первоначально бесформенную Материю к видам, все более близким к нему самому: планеты, звезды, луны — ведь откуда бы они взялись в виде идеальных шаров, на идеально круговых орбитах, если из не навязанной морфы этого кратистоса кратистосов? — моря и суши, болото и камни, растения и животные, и люди, и люди мыслящие, а среди них демиурги, текнитесы, кратистосы — все более приближающиеся к Нему. Все мы живем в его антосе, вся вселенная располагается внутри Его ауры, и с каждым мгновением наш мир становится более подобным конечной Форме, все более конкретным, сформированным, совершенным, божественным. И в самом конце будет существовать лишь одна Субстанция: Он.

Перс говорил тихо, часто останавливаясь в поисках подходящего слова, а когда закончил, улыбнулся, извиняясь.

— Ооо, я и не знал, что вы такой софист! — покачал головой Кристофф.

— Недели, месяцы посреди океаноса… — пожал плечами нимрод. — Что остается? Пялиться в горизонт? Человек либо с ума сходит, либо, все-таки, доходит до некоей эвдаймонии, спокойствия духа, ммм, мудрости.

— Ну ладно, — вздохнула Шулима, переламывая застывающую морфу мгновения, — так что там с этим Богом кристиан? Совершенство не вмешивается в дела смертных, достаточно того, что оно существует.

— Ага! — Ньюте поднял выпрямленный палец. — Может ли совершенство обладать чувствами? Жалостью, к примеру. Сочувствием, милосердием, любовью?

Эстле Амитасе скривилась в сомнении.

— Ну вот, снова мы начинаем прибавлять к абстракции человеческие черты. И закончим Дзеусом или Герой.

— Поскольку ты, эстле, говоришь о Боге, который был бы логически непротиворечивым, я же говорю о Боге, в которого верят.

Шулима сделала неопределенное движение веером.

— Ведь это одно и то же. Кто поверит в квадратное колесо? Впрочем, о каком Боге только что говорил господин Зайдар?

— Признаюсь, что мне, как потомку зороастризма, — ответил нимрод, — ближе Бог Мухаммада, чем Кристоса. Вся эта история с посланием на Землю Его ребенка, и то, вроде бы, на смерть, во всяком случае, на муки, в опасности…

— Ох, именно в этом я и вижу жестокую правду, — издевательски засмеялась Шулима, пряча лицо за своим синим веером. — Проблема заключается в другом. Так вот, сначала следовало бы принять Бога, уже очеловеченного, а не абсолютную Форму Аристотеля, которая представляет собой наиболее очевидную догадку — но что-то, скорее, из сказок древних: Сурового Старца, Мать Любви и Плодородия, Кровавого Воина. И если у одного человека разум склоняется, скорее, к геометрическим мудростям, у другого — к прекрасным рассказам, от которых мороз идет по коже… Но никакой Бог не может быть таким и таким одновременно.

— А откуда же нам, смертным, знать, каким Бог может быть, а каким быть не может, а? — ужаснулся рытер.

— Мы вообще мало чего знаем, — согласилась Шулима. — Но мы продвигаемся от незнания к совершенству не путем принятия иррациональных гипотез, но таких, которые, в нашем незнании, из всех остальных кажутся нам самыми простыми и разумными.

— Но ведь я, эстле, не принимал никакой гипотезы, — заявил Кристофф, который уже явно отказался от тона легкого противоречия и отстраненности, в котором дискуссия велась перед тем. — Я поверил.

— Такое право у тебя было, он сильно отпечатался, многих повел за собой, никто не отрицает, что это был могучий кратистос. Даже если он и вправду умер на этом кресте. Но вот является ли это поводом, чтобы делать из этого креста символ религии? А если бы Кристоса приговорили к четвертованию, и он умер бы именно так. Что тогда? Символом стали бы топоры, пилы, ножи?

— Ты ничего не понимаешь! — Озлобленный Ньюте вскочил с места, снова уселся, дернул себя за бороду, за усы, опять встал и сел. — Это было искупление! Он умер за наши грехи!

— А вот это уже полнейший абсурд! — Амитасе тоже утратила свое предыдущее спокойствие, в ее голосе звучало явное раздражение. — Представь себе такого короля, абсолютного повелителя: вассалы нарушают его законы, они же доставляют ему всяческие неприятности, и вот вместо них — он наказывает собственное дитя. Разве стоит кто-либо над ним, навязывая принципы, определяя квоты обязательного страдания? Нет, слово короля всегда является окончательным приговором. Тогда, какова же единственная причина мук сына? Потому что король того хотел. Видимо, это доставляло ему удовольствие.

Лицо Кристоффа, и так обильно покрытое потом, вдобавок побагровело, когда он открыл рот для медвежьего рыка:

— Да что ты мне тут за глупости плетешь…!!!

— Хватит! — прошипела Шулима, с треском складывая веер; ее рука очертила горизонтальную дугу — жест сглаживания кероса.

И, пожалуйста, иерусалимский рытер замолк. Выпустив из легких воздух, он поудобнее устроился в своем кресле, моментально расслабленный, рассеянным взглядом водя по противоположной части зрительного «зала» цирка. Его семья озадаченно помалкивала.

Через какое-то время Кристофф вынул из рукава платок и вытер лоб.

Когда он вновь поднял взгляд на Шулиму, по его лицу невозможно было что-либо прочесть.

— Эстле, — склонил он голову.

Та ответила вежливым отворотом веера.

Что же это было? — размышлял тем временем пан Бербелек. Вместе с Ихметом они обменялись изумленными взглядами. Нимрод, вдобавок, казался развеселенным всей ситуацией. Быть может, текнитеса подобные вещи смешат — а может, это веселье тоже является всего лишь маской — уж слишком хорошо пан Бербелек помнил ломающий кости и разбивающий все мысли мороз Чернокнижника. Кто она, черт подери, такая? С такой морфой и вправду можно склонять к своей воле министров и аристократов. Действительно ли Бруге ее дядя, или она попросту убедила его верить в это? И я сам — действительно ли тогда я желал пригласить ее в свою иберийскую виллу? А сейчас — хочу, желаю, она ведь красавица — отважился бы я сейчас выступить против нее, сломать форму, к примеру, задать какой-нибудь вопрос — самый неподходящий, непосредственный, даже невежливый — смог бы или нет?

Только ему не дано было это выяснить. Появились Абель с Алитеей, вернувшись после посещения зверинца Аберрато К’Ире, и пан Бербелек взялся за ритуал представления их семейству Ньюте, Зайдару и Амитасе — очень спокойно, крайне вежливо: эстле Алитея Лятек тхыгатер Бербелека, эстлос Абель Лятек ыйос Бербелека.

Дети уселись в противоположных сторонах, Абель возле Луизы с Павлом, Алитея рядом с Шулимой и Ихметом.

Алитея в компании оказалась особой крайне разговорчивой, описания красивых, странных и отвратительных созданий тут же начали изливаться из нее щебечущим потоком слов; каким-то забавным образом она была одновременно забавной и благовоспитанной, маленькой девочкой и взрослее своих лет женщиной.

Пан Бербелек какое-то время наблюдал за ней, совершенно не зная, что и подумать. Никогда я ее не узнаю толком. Неужели это истинная морфа Алитеи-среди-людей? Они мои дети, только я не их отец.

Он склонился к Кристофу.

— В будущем ты уж лучше удерживайся от таких выступлений, — прошептал он. — Ты мне все дело портишь. Бруге еще может передумать. А пока она живет при дворе нашего любимого министра… Так что подумай получше перед тем, как раскрыть пасть, хорошо?

— Она сама начала, сама заинтересовалась. Я только отвечал.

— Кристофф!

— Да знаю я, знаю, что хам и кретин. Но ты тоже должен был меня перебить. Думаешь, обиделась?

— Посмотрим через неделю, когда Бруге объявит таможенные тарифы.

Слопав второй тюльпан, Алитея начала описывать очередные экспонаты из циркового зверинца — крылатых змеев и ледяных жаб. Луиза громко заявила, что она тоже должна сходить туда, они все пойдут туда после представления. Алитея машинально угостила ее цветком, одним простым жестом втягивая чужую женщину в форму доверенности.

— …или вот эти огненные копраки, — продолжала она на одном дыхании, — или такая штука, вырастающая из камня, то ли растение, то ли зверь, откуда они их вообще берут, сами морфируют? Откуда они берут таких безумных звероводов? Ведь это ни для кого не здорово.

— Знала бы ты, эстле, — проворчал Ихмет, — что мы, временами, вытаскиваем из моря. Последние — так вообще трудно сказать, из под какой формы оно берется, может, из Южного Хердона? Не знаю… Течения океаноса несут их десятки тысяч стадионов, в основном — останки, редко когда живых. Раньше мы знали все виды, места и сезоны появления, у меня есть такой вручную написанный атлас, в котором называются даже отдельные представители кракенов и морских змеев: «Буба Щербатый, в двадцать втором году раздавил «Суккуба IV», обломок мачты застрял под левым плавником, ни в коем случае не выливайте кухонные помои в воду» и тому подобное, действительно прелестно… А теперь? Ни в чем нельзя быть уверенным, все изменяется…

Пан Бербелек подавил усмешку, видя, с какой нескрываемой увлеченностью Алитея с Абелем слушают меланхоличные байки нимрода. Что ни говори, Бресля — это затхлая провинция Европы, приедет ли когда-нибудь туда цирк, подобный заведению Аберрато К’Ире? Понятно, что они сильно пережили то, что Мария покинула их, и собственны отъезд — но сейчас, без всяких сомнений, они переживают величайшее приключение своей жизни.

Увлеченность эту легко использовать, но она и сама по себе является могучей силой. Благословенная наивность, лучистое любопытство — неужто Абель, все-таки, был прав? Неужто я и сам потихоньку пропитываюсь их Формой…?

Второй раз уже улыбка гостила на его лице, и на сей раз пан Бербелек не стал ее подавлять.

— Так ведь не только в морях, — говорила эстле Амитасе, не прекращая ритмично обмахиваться веером — блестящая синь мерцала над ее грудями словно крыло райской птицы. — Только что я получила письмо от приятельницы из Александрии. Люди, возвращающиеся из-за второго круга, из-за Золотых Царств, какое-то время привозят странные вести — о деформированных, что их и узнать уже невозможно, джунглях; об уменьшившихся во множество раз стадах элефантов, газелей, тапалоп — все они тысячами гибнут в ходе своих миграций по саваннам. Иногда караван привозит останки — живого экземпляра в Александрию никак ввезти не получается, они держатся подальше от короны Навуходоносора. Только на юге, за границами его Формы, между слабыми антосами диких кратистосов — оттуда это все приходит. И из самого сердца джунглей. Ипатия посылает разведчиков, целые экспедиции с царскими софистами. Аристократия вообще устраивает для себя охоты, новая мода вот уже несколько сезонов… Так вот, читаю, что в этом году даже купцы присоединяются, финансируют собственные экспедиции. Наверняка задержусь там на пару месяцев, потом заеду в Иберию. — Тут она глянула на Бербелека. — Так или иначе, но Воденбург надо покидать, пока не наступило лето, и город стал совершенно невыносимым.

— Ты охотишься, эстле? — спросил нимрод.

— Поначалу из светских обязанностей, теперь для удовольствия, — засмеялась та. — И только лишь на благородную дичь. Но, в конце концов — разве не сам охотник облагораживает любую дичь, проявляя к ней собственное уважение в ритуале погони и сражения?

— Лигайон, Первая река, — Абель узнал цитату и похвастался собственными знаниями.

— Давно я уже хотел посетить Александрию… — робко начал было Павел. — Воистину, это же сколько поэтов прославляло калокагатию Навуходоносора? «Священные сады Паретене, кто увидал их ночью, под глазом светлым Фаросского Циклопа…»

— О, приезжайте, я приглашаю, приглашаю! — тут же затрепетала веером Шулима.

— Ты будешь мне нужен здесь, — отрезал Кристофф Ньюте. — Может, в будущем году.

— Может, — пожал плечами зять рытера.

— Да нет, правда же! — приподнялась эстле Амитасе. — Мне будет крайне приятно! Или, если у вас появится охота… — кивнула она Алитее. — Должна признать, что большинство особ, с которыми я тут познакомилась, я не хотела бы видеть компаньонами в путешествии; их мне вполне хватает во время одного — двух официальных обедов. В этом городе есть нечто такое… Зато вот солнце Александрии! Чем больше я об этом размышляю, тем сильнее становится мое решение.

Алитея с Абелем обменялись взглядами, затем, одновременно, они поглядели на Иеронима.

Пан Бербелек уже не улыбался. Нельзя поддаваться Форме без размышлений, ведь дело не в том, чтобы и вправду вернуться в собственное детство.

Но, не успел он открыть рот…

— Начинается! — Луиза указала на арену.

Мгновение назад актеры покинули сцену. Раздалась дробь невидимых барабанов, и в ритме этой дроби на подмостки вступил сам К’Ире, которого сопровождали два черноглазых сфинкса. Сказочные создания рыкнули, барабаны замолкли. К’Ире поднял руку с золотым скипетром — и все: ему не нужно было повышать голоса, ему вообще не нужно было что-либо говорить; достаточно было одного его присутствия, позы, жеста. Все разговоры тут же утихли; публика замерла, всматриваясь в ожидании в высокого гота. Без единого слова он завоевал их внимание; но ведь и они сами желали быть завоеванными, именно за это заплатили свои деньги.

— Тебя можно на пару слов, — шепнул перс, наклонившись к Иерониму.

— Сейчас? Что случилось?

— Похоже, что здесь находится один из нимродов Второй Гренадийской компании. Я его знаю, по-моему, постоянного контракта у него нет, можно было бы попробовать его переманить.

— Ммм, ну ладно.

Извиняясь перед сидящими, они поспешно прошли к боковому барьеру.

— Это какой же? — спросил пан Бербелек, выискивая среди всматривавшихся на арену лиц. К’Ире объявил первое выступление — зрелище начиналось.

— Я солгал, — сказал Ихмет. — Никого я не видел. Как долго ты знаешь эту женщину?

— Чего? Кого?

— Эстле Амитасе, так ведь? Ее.

— Что ты имеешь в виду?

— Нет, сначала ответь. Так как долго?

— Этой зимой она прибыла в Воденбург из Бизантиона. К дяде — никогда не виденная племянница министра. Нас представили друг другу на каком-то приеме, то ли в децембрисе, то ли в новембрисе.

Перс скривился, дернул себя за ус. После этого сунул руку в карман и вынул янтарную коробочку с никотианами, угостил Бербелека. Иероним, подчиняясь форме Зайдара, молча принял никотиану. Они закурили.