Иные песни

— Я заказал обед у Скеллы.

Если не считать кабинета Бербелека, гостиная, по-видимому, была наиболее часто используемым помещением в штаб-квартире НИБ. Площадь блокгауза, шесть тысяч квадратных пусов, позволяла рытеру различные излишества: среди всего прочего, он поместил в надстройке еще и две спальни (официально — «для гостей компании») плюс шахматную комнату. Гостиная была длинным, узким помещением с окнами, выходящими на стену порта и причалы воздушных свиней. Ее устроили в кельтском стиле: темное дерево покрывало стены, массивная мебель из дуба, хиекса и прошнины — с прямыми углами и острыми краями — собиралась в углах комнаты — за исключением занимавшего центральное положение высокого стола, вокруг которого сейчас крутились три доулоса из «Дома Скеллы». На нем было выставлено пять приборов.

Пан Бербелек уселся за стол, поправил столовые приборы, налил себе вина, и тут же ему пришлось встать, чтобы приветствовать гостей. Двое из них были сильными текнитесами моря и, скорее всего, они не могли полностью контролировать собственные ауры, что Бербелек тут же отметил по поведению вина в собственном бокале и тепле в щеках, когда кровь ударила ему в голову, а лицо зарумянилось. Зарумянились так же лица Кристоффа и невольников Скеллы — но, конечно же, не у самих гостей.

Быстрые пожатия запястий, откровенные улыбки — доулосы поспешили с водой для обмывания рук, а Ньюте — никого не ожидая — уже поднял тост за успешный рейс из Хердона. Он уселся во главе стола, пан Бербелек по левую руку, по правую — Отто Прюнц, капитан «Филиппа», за ним — Хайнемерле Трепт, молодая девушка, но уже океанносский штурман; поскольку Ихмета Зайдара, первого нимрода компании Ньюте, Икита те Бербелек посадили, естественно, возле Иеронима. Последние обменялись любезностями над тарелками с парящим супом. Оба текнитеса сидели по одной стороне стола, и жидкости опасно подползли к краям посуды.

Ихмет, как раз, был единственным в этой компании, кого пан Бербелек совершенно не знал. Отто, кристианин и земляк Ньюте, плавал для НИБ с самого начала, ранее — на собственном клипере, теперь же в качестве капитана «Апостола», первого океаникоса торгового дома. Хайнемерле они наняли сразу же после того, как ее приняли в имперскую гильдию навигаторов. Будучи женщиной, она имела более слабую позицию относительно остального экипажа, создавая серьезный риск конфликта компетентности в ходе долгого рейса, так что ее контракт был подешевле — но способности Трепт говорили сами за себя, и ей удавалось хорошо сотрудничать со старым Прюнцем.

А вот смуглолицый Зайдар… его связи с фирмой оставались наиболее слабыми. В последнее время, когда морские чудовища сделались более агрессивными, цены на услуги нимродов, набивших руку на охране кораблей, значительно выросли; опять же, их не было так уж много. Эстлос Ньюте комбинировал, как только удавалось: контракт на рейс в одну сторону, совместные контракты, подключение к конвоям… Зайдара он заполучил точно так же. Перс закончил многолетнее сотрудничество с Кастигой, и в последнее время принимал только одиночные заказы, что не для всех было удобно; но Кристофф пользовался его услугами, когда только удавалось, и именно его нанял для охраны первого океаникоса, на все сто процентов являющегося собственностью Ньюте, Икита те Бербелек. Он даже начал титуловать Зайдара «первым нимродом компании», надеясь хоть немного причаровать реальность словами. Ихмет неизменно отвечал вежливыми, ни к чему не обязывающими письмами.

— Вчера я прочитал о смерти первого нимрода Африканской компании, — завел с ним Бербелек беседу на пахлави. — Но ваше путешествие прошло, вроде бы, без неприятных инцидентов?

— Если не считать сирен на Локолоидах. Но никаких убийств не было.

— Ах, мы никогда в тебе не сомневались. Особенно, эстлос Ньюте — он всегда о тебе крайне высокого мнения.

На эти слова Ихмет Зайдар склонил голову. Неопытные текнитесы, лишенные самоконтроля, или, как раз, самые опытные, слишком долго занимающиеся своим искусством, те, работа которых требовала многонедельных периодов непрерывного расстраивания антосов, как, собственно, текнитесы моря, месяцами ведущие суда в сильном зажиме собственных аур, или же текнитосы войны — стратегосы, аресы, они часто были не способны контролировать эти ауры, не умея их свернуть, снивелировать, посему отпечатывались в керосе тяжкой печатью независимо от обстоятельств, днем и ночью, наяву и во сне, в одиночестве и посреди толпы. Побочным эффектом долговременного присутствия на корабле такого нимрода бывали смертельные жертвы среди экипажа. Споры, подколки, приятельские соперничества, которые в иной раз закончились бы, самое большее, выбитым зубом — в короне нимрода заканчивались разбитыми головами, перерезанным горлом или утопленниками за бортом. Но Зайдар пользовался исключительно орошей репутацией.

— Это я заметил, — ответил он, щедро посыпав суп приправами. — Боюсь только, что придется разочаровать его.

— Но ведь ты даже не знаешь, какое предложение он хочет тебе сделать.

— Но предложение такое я получу, так? — Ихмет вопросительно глянул на покрасневшего Иеронима.

Пан Бербелек ответил ему взглядом. Глаза перса были голубыми, словно чистая и ясная синь весеннего неба, посаженными в сетках глубоких морщин сильно загоревшей кожи — морщин от солнца и ветра, поскольку Зайдар не выглядел старше тридцати с небольшим лет. На самом деле, ему давно уже исполнилось шестьдесят, если не все семьдесят, только морфа удерживала Материю в крепком объятии. Тело, это всего лишь одежда для разума, как писали философы. Одежды его тела тоже обманывали: Ихмет одевался по хердонской моде, простой покрой, цвета белый, черный и серый, узкие ногавицы и такие же рукава, рубашка зашнурована под самую шею. Лишь черная борода была пристрижена на измаилитский манер.

— Ты подписал уже контракт с кем-то другим?

Перс отрицательно покачал головой, сглатывая горячий суп.

Иероним лишь вздохнул и склонился над своей тарелкой.

Долгое время они молчали, прислушиваясь к громкой беседе эстлоса Ньюте, капитана Прюнца и Трепт. Хайнемерле возбужденно рассказывала о чудесах южно-хердонских портов и дикарях с экваториальных островов, о животных наркотиках и экзотических морфозонах. В перерыве между блюдами рытеру принесли подтвержденный манифест «Филиппа», и Кристофф заново начал высчитывать ожидаемую прибыль.

— На севере тоже, в тех громаднейших пущах, — продолжала рассказывать тем временем Хайнемерле, — а они тянутся от Океаноса до Океаноса, во всяком случае, до Мегоросов, до шестого листа, и Анаксегирос еще не врос там настолько глубоко, чтобы выдавить диких кратистосов, на самом севере или, к примеру, в Хердон-Арагонии; когда мы ожидали товар, то разговаривала с поселенцами — мифы это или правда, трудно сказать — возможно, они уже растворяются в короне Анаксегироса, все эти города из живого камня, реки света, хрустальные рыбы, тысячелетние змеи, что мудрее людей, и цветы любви и ненависти; деревья, в которых рождаются даймоны леса — вот скажи, Ихмет, ведь ты же все видел своими глазами.

— Не умею я рассказывать.

— На корабле, когда впал в меланхолию, ты мог рассказывать очень долго…

— Потому что, то были чужие рассказы, — усмехнулся под носом Зайдар.

— Не поняла, — рассердилась Трепт. — Так что выходит? Враки были? Врать ты, выходит, умеешь?

— Дело не в том, — тихо отозвался пан Бербелек, отламывая хлеб. — Истории, повторяемые за кем-то, могут быть неправдивыми, и это нас освобождает от ответственности. Зато, говоря о собственных приключениях…

— Что? — перебила та его. — Что ты, собственно, хочешь сказать? Будто откровенным можно быть лишь во лжи? Такие зеноновки[1] хороши лишь для детей.

Пан Бербелек пожал плечами.

— Я люблю делиться рассказами, — буркнула Хайнемерле. — Какой смысл ездить по свету, если никому не рассказать о том, что видел?

Перед тем, как подали десерт, Ньюте подписал банковские письма с личными премиями, не зависимыми от гарантированных договором четырех процентов прибыли для капитана и двух для навигатора. Трепт начала многословно благодарить, Зайдар даже не глянул на свое письмо.

Иероним коснулся его плеча.

— Спокойная старость?

Ихмет сделал жест, защищающий перед Аль-Уззой.

— Уж лучше, нет. Хотя, да, эстлос, ты прав — уж начинаю считать теряющееся время. Недели в море… капли крови в клепсидре жизни; я чувствую каждую из них, они спадают словно камни, так что человек вздрагивает…

— Жалко?

Перс задумчиво глянул на Иеронима.

— Наверное, нет. Нет.

— И что теперь? — семья?

— Они давно уже обо мне забыли.

— Так что?

Зайдер указал взглядом на Трепт, все еще шутливо спорившую с Кристофом.

— Пожирать мир, как она. Еще немного, еще чуть-чуть.

Пан Бербелек наслаждался сладким сиропом.

— Мммм… Пока имеется аппетит, так?

Перс склонился к Иерониму.

— Ведь это заразно, эстлос.

— Мне кажется, что…

— Честное слово, можно заразиться. Возьми себе молодую любовницу. Пускай она родит тебе сына. Переберись в корону другого кратистоса. На южные земли. Побольше солнца, побольше ясного неба. В морфу молодости.

Пан Бербелек гортанно рассмеялся.

— Я над этим работаю. — Он набрал себе и соседу ореховой пасты. Зайдар поблагодарил жестом. — Что же касается ясного неба… Вилла под Картахеной. Валь дю Плюа, место красивое, очень гладкий керос. Было бы тебе интересно?

— У меня уже есть немного земли в Лангедоке. Да что я говорю? Я еще не собираюсь играть в кости в садике.

— Ммм, не работать, не отдыхать, — Иероним выдул щеку, — тогда что же ты собираешься делать?

Ихмет вытер ладони поданной доулосом салфеткой, открыл банковское письмо, глянул на сумму и просопел через нос:

— Заниматься счастьем на продажу.

Г

РОДСТВО ПО ОТЦУ

Едва переступив порог дома и увидав заговорщически улыбающегося Перте, пан Бербелек утратил остатки надежд на спокойный вечер и возврат к сонной бездеятельности.

— Что там снова? — буркнул он, морща брови.

— Они наверху, я устроил их в комнаты для гостей. — Схватив брошенный ему плащ, Порте большим пальцем указал на верхний этаж.

— О, Шеол! Кому?

Старик криво оскалился, после чего, с преувеличенным поклоном подал пану Бербелеку письмо.

Бресла, 1194-1-12

Мой дорогой Иероним!

Они тоже твои дети, хотя, возможно, и не ты уже их отец. Помнишь ли ты собственное детство. Я рассчитываю на то, что так.

Тебя они не узнают, так что будь деликатным. Абель оставил здесь всех приятелей, которые у него когда-либо были, большую часть мечтаний; Алитея этой зимой сменила Форму, пройдет несколько лет, пока она не достигнет энтелехии, уже не ребенок, еще не женщина — так что будь деликатен.

Должна ли я извиняться? Извиняюсь. Я не хотела, не желаю сбрасывать этого на тебя, ты был последним в моем списке. В конце концов, пришлось выбирать между тобой и дядей Блоте. Или я плохо выбрала?

Должна ли я давать тебе присягу говорить правду? Ты знал меня; теперь же держишь в руках лишь бумагу. Я прекрасно знаю, какая правда погрузится в керос, тем не менее, напишу: все обвинения, которые ты услышишь, фальшивые. Я не участвовала в заговоре, не выкрадывала завещания урграфа, не знала про его болезнь.

Быть может Яхве еще позволит нам когда-нибудь встретиться. Быть может, я выживу. Сейчас же я сбегаю в огонь божественных антосов; вполне возможно, что тогда ты с тобой не познакомишься, мы не познаем друг друга. Были такие моменты, даже целые дни, когда я любила тебя так, что болело сердце, и я теряла дыхание, на мне горела кожа. Это значит — тебе известно, кого я любила. Ведь знаешь, правда? Рассчитываю на то, что помнишь.

ε. Мария Лятек π. Бербелек

Оох, писать-то она умела. Иероним трижды перечитал письмо. Наверняка, она работала над ним целый день, всегда любила все доводить до совершенства. Во всяком случае, тогда, когда ее знал. Двадцать лет? Да, это уже двадцать лет. Собственно, следовало ожидать, что Мария так закончит: убегая темной ночью от правосудия, жертва собственной интриги, до конца в собственных глазах невиновная, со всей прелестью и лиричным текстом на устах отбрасывая из собственной жизни лишнее бремя, уверенная будто мир ей поможет. Из всего, что она могла о нем теперь знать, Иероним мог быть каким-то какоморфом[2]-психопатом, разносящим по людям гной Чернокнижника. И, тем не менее, она выслала к нему детей.

Пан Бербелек поднялся на этаж. Их голоса услыхал уже в коридоре. Алитея смеялась. Он остановился за дверью гостевой комнаты. Она смеялась, а Абель что-то говорил на фоне, слишком тихо, чтобы понять, но, кажется, по-вистульски. На лестнице появилась Тереза; пан Бербелек отослал ее жестом. Та на него странно посмотрела. Подслушивал ли он собственных детей? Да, именно это он и делал. Ждал, пока не скажут чего-нибудь о нем: отец то, отец другое. Только нет, ничего. Немногочисленные слова, которые различал, касались города, Воденбург явно не соответствовал их представлениям о столице Неургии. Алитея уже не смеялась. Иероним верхом ладони поглаживал крашенное дерево двери. Нужно ли постучать? Он прижал палец к шейной артерии. Успокой дыхание, успокой сердце — собственно, чему тут беспокоиться? Раз, два, три, четыре.

Вошел. Дети были все еще в дорожной одежде; парень стоял возле окна, глядя на город под темным небом и в закатном солнце; девочка полулежала на кровати, перелистывая какую-то книжку. Они оглянулись на него, и только лишь в этом одновременном движении пан Бербелек заметил их семейную схожесть — одна кровь, одна морфа: эти глубоко посаженные очень черные глаза и высокие скулы, твердый подбородок…

Дети глядели безразлично, во взглядах лишь легкое любопытство.

— Иероним Бербелек, — представился он.

Те поняли не сразу.

— Это вы… это ты? — Абель подошел к нему. Ему еще не исполнилось пятнадцати лет, но уже был выше Иеронима. — Это вы. — Парень протянул руку. — Я — Абель.

— Так. — Пан Бербелек внутренне собрался, энергично схватил поданную ладонь, но рукопожатие сына оказалось сильнее. — Знаю.

После чего они попали во власть Молчания. Иероним хотел открыть рот, но форма была сильнее; ему было ясно, что Абель тоже бессильно дергается. Парень приглаживал волосы, поправлял манжету, потирал щеку. Пан Бербелек, во всяком случае, движения рук контролировал. Он оглянулся на Алитею. Та отложила книжку, но с кровати не встала, приглядываясь к ним двоим с серьезным выражением на лице.

Пан Бербелек отодвинул стул от секретера. Усевшись, он склонился вперед, опирая локти на колени и сплетая пальцы. Сейчас он находился на одном уровне с Алитеей. Тут до них дошло, что глядят себе прямо в глаза; тем более невозможно теперь было отвернуться, опустить взгляд. Девочка смешалась, румянец выполз на щеки, шею, декольте; она прикусила нижнюю губу. Мгмм, может, это выход…?

Пан Бербелек сильно прикусил себе язык. Заболело, как следует. Он даже замигал, чтобы отогнать слезы.

По мине дочки он прочитал, что она приняла это как признак огромного волнения. Тут уже он не выдержал и расхохотался.

Пара родичей обменялась непонимающими взглядами. Абель на всякий случай отступил к окну — лишь бы подальше от отца.

— Н-да, — просопел Иероним, пытаясь сдержать гомерический смех, — именно так я себе нашу встречу и представлял.

Ясное дело, что он никак ее не представлял. Не то, чтобы не желал себе этой встречи; вот это уже означало бы, что о себе — и о них — думал. Тем временем, Абель с Алитеей абсолютно не принадлежали его жизни, детей он потерял вместе со старой морфой, с Марией и тамошней карьерой, тамошними мечтами, тамошним прошлым. Здесь, в Воденбурге, он был бездетным холостяком.

Да и какими были его последние воспоминания о них: выезд из Посен, Мария на санях, от лошадей пышет паром, Алитея с Абелем забравшиеся под шкуру, из под которой выступают только их головы — круглые, ясные личики детей в немом изумлении; сколько это им было лет: пять, шесть? Понятно, что они его не узнали.

Иероним вздохнул, выпрямился, добился контроля над лицом.

— Не буду строить из себя блудного отца, — сказал он. — Я не знаю вас, вы не знаете меня. Понятия не имею, что ваша мать натворила в Бресле, что пришлось вот так, внезапно, высылать вас через половину Европы к бывшему мужу. Которому, как она сама утверждала, не поверила бы и собаку. Но все это неважно. Вы — мои дети. Я займусь вами, как только сумею, обеспечу свою опеку. Понятно, что поселиться вы можете здесь. Возможно, мы даже подружимся… Хотя, наверняка нет… Как, Абель?

Тот уставился в пол.

— Ээээ…

— Вот именно. — После этого пан Бербелек обратился к дочери, которая продолжала глядеть на него, широко раскрыв глаза. — Сколько вещей вы с собой привезли?

— Два путевых сундука, остальное идет морем, — на одном дыхании, словно загипнотизированная, отбарабанила та.

— Какой корабль?

— «Окуста». Кажется.

— Я узнаю, когда он приплывает; возможно, тем временем, нужно что-то подкупить. О деньгах не беспокойтесь, тут уже ничего не изменится, я и так до сих пор вас содержал. Но этого вам мать наверняка не говорила.

— Почему же, — буркнул тут Абель. — Говорила.

Пан Бербелек покачал головой.

— Ей это будет засчитано. Вы уж простите мне этот яд, которым, время от времени, плюну в нее — уж слишком много собралось. Конечно, на самом деле, свинья — это я, а она была права. Похоже, она была хорошей матерью, правда?

Алитея отвернулась, падая лицом на покрывало. Черные волосы полностью заслонили лицо, но никак не глушили звуков плача.

— Она сказала, что вернется! Вернется! Она жива!

Абель встал между отцом и сестрой.

— Вам будет лучше выйти.

Пан Бербелек вышел.

Спускаясь в кухню, он снова приложил палец к шейной артерии. Дыхание было еще более медленным, чем мысли — его с трудом приходилось выталкивать из легких. Нечего было так беспокоиться. А разум всегда должен господствовать над сердцем, морфа над хилой.

В кухне он заказал Терезе и Агнии ужин на троих в большой столовой на первом этаже. Туда он спустился, выкупавшись и переодевшись, связав мокрые еще волосы на шее; надев к тому же на палец древний перстень Саранчи. Проверил себя в зеркале: пан Бербелек, облагороженный.

Ни Абель, ни Алитея к ужину не вышли. Он ел сам. Пирокийные огни отбрасывали на стены и мебель неподвижные, медовые тени. Стук столовых приборов раздавался приглушенным треском. Иероним прислушивался к звукам, исходящим из собственного рта, когда обгрызал мясо или пережевывал овощи. Они тоже казались оглушительными — некий сырой отзвук проходил по костям челюсти к ушам и вискам, так что даже приходилось прикрывать глаза. Он не был голоден, только не после обильного обеда, приготовленного Скеллой; но он ел — кушать было нужно. Мысли путешествовали без каких-либо помех, когда тело поддавалось ритуалу. Нужно еще было заняться деловыми вопросами. В конце концов Ихмет согласился, по крайней мере, найти для НИБ приличных нимродов на постоянные контракты. Эстлос Ньюте, понятное дело, тут же захотел выписать Зайдару оплату за агентские услуги, но Иерониму удалось убедить его не делать этого; у Кристоффа, и вправду, чувства ни на грош. Но если перс не найдет себе заместителей быстро, все равно, в Воденбурге его ничто не держит. А сцапать вот так, неожиданно, хорошего нимрода можно только одним путем: перекупить его у конкурирующей компании. Так что Иерониму теперь нельзя спускать Зайдара с глаз — нужно будет двигаться, принимать на себя обязательства, считаться с необходимостью, и делать, что следует, и деньги, деньги — уже завтра он отправится в Дом Скеллы, где Ньюте, Икита те Бербелек оплатят Ихмету номер…

Пан Бербелек перешел в библиотеку. Прикурив от свечи, он погрузился в угловое кресло. Тереза заглянула в приоткрытую дверь, как обычно перед тем, как отправиться на покой, спрашивая, не нужно ли чего эстлосу, может, черной теи — нет, ничего не нужно, поблагодарил он. Дом был погружен в тишину. Временами только из-за окон доходил стук копыт, когда по брусчатке мостовой катились ночные дрожки; иногда доносился человеческий голос.

— Можно?

Пан Бербелек чуть не упустил никотиану.

— Пожалуйста.

Абель деликатно прикрыл дверь библиотеки за собой. Иероним отложил никотиану в пепельницу, присматриваясь к формам, которые принимал в полумраке дым. Абель воспользовался ситуацией и подошел поближе, остановившись перед наполовину прикрытой тяжелыми шторами статуей Каллиопы.