Собрание сочинений, том 5

Выход «Neue Rheinische Zeitung» был первоначально намечен на 1 июля. Договоренность с корреспондентами и т. д. предусматривала именно этот срок.

Но так как новые наглые выступления реакции заставляют ожидать в скором времени немецких сентябрьских законов, мы решили использовать каждый день в условиях свободы и начинаем выпускать газету уже с 1 июня. Наши читатели должны будут, следовательно, извинить нас, если в первые дни наши сообщения и различные корреспонденции еще не будут содержать того богатого материала, каким мы в состоянии располагать благодаря нашим обширным связям. В ближайшие же дни мы сможем удовлетворить и в этом отношении все запросы читателей.

Редакционный комитет:

Карл Маркс, главный редактор

редакторы

Генрих Бюргерс,

Эрнст Дронке,

Фридрих Энгельс

Георг Веерт,

Фердинанд Вольф,

Вильгельм Вольф

Написано 31 мая 1848 г.

Напечатано в «New Rheinische Zeitung» № 1, 1 июня 1848 г.

Печатается по тексту газеты. Перевод с немецкого.

На русском языке публикуется впервые

ФРАНКФУРТСКОЕ СОБРАНИЕ

Кёльн, 31 мая. Вот уже две недели, как в Германии существует учредительное Национальное собрание, избранное всем немецким народом.

Немецкий народ завоевал свой суверенитет на улицах почти всех больших и малых городов страны и особенно на баррикадах Вены и Берлина. Этот свой суверенитет он осуществил на выборах в Национальное собрание.

Первым актом Национального собрания должно было быть громогласное и официальное провозглашение этого суверенитета немецкого народа.

Вторым его актом должна была быть выработка германской конституции на основе народного суверенитета и удаление из фактически существующего строя Германии всего противоречащего принципу народного суверенитета.

В продолжение всей своей сессии оно должно было принимать необходимые меры для того, чтобы отразить все вылазки реакции, чтобы укрепить ту революционную почву, на которой оно стоит, обезопасить завоеванный революцией народный суверенитет от всех нападений.

И вот состоялось уже с дюжину заседаний германского Национального собрания, но из всего этого ровно ничего не сделано.

Зато оно обеспечило благополучие Германии следующими великими деяниями:

Национальное собрание признало, что ему необходим регламент, так как ему было известно, что там, где соберутся два или три немца, им необходим регламент, в противном случае в ход будут пущены стулья. Какой то педант уже предусмотрел это обстоятельство и набросал проект особого регламента для высокого собрания. Вносится предложение временно принять это школярское упражнение; большинство депутатов незнакомо с ним, но Собрание без всякого обсуждения принимает его, ибо что стало бы с представителями Германии без регламента? Fiat reglementum partout et toujours!{2}

Г-н Раво из Кёльна вносит совершенно невинное предложение по поводу отдельных случаев, в которых сталкивались интересы Франкфуртского и Берлинского собраний[4]. Но Собрание обсуждает окончательный регламент, и хотя предложение Раво неотложно, все же еще более неотложным является регламент. Pereat mundus, fiat reglementum!{3} Однако премудрые депутаты-филистеры не могут отказать себе в том, чтобы сделать некоторые замечания по поводу предложения Раво, и мало-помалу, покуда еще обсуждается вопрос, что поставить раньше на обсуждение — регламент или предложение Раво, накапливается уже до двух дюжин поправок к этому предложению. По этому поводу обмениваются мнениями, рассуждают, увязают в дебатах, шумят, проводят зря время и откладывают голосование с 19 на 22 мая. 22-го возобновляется обсуждение вопроса; градом сыплются новые поправки, вновь и вновь уклоняются от предмета, и после длинных речей и множества пререканий выносится постановление вернуть в отделения поставленный уже в порядок дня вопрос. Таким образом, время благополучно истекает, и господа депутаты отправляются кушать.

23 мая сначала препираются по поводу протокола; затем снова выслушивают бесчисленные предложения и намереваются уже перейти к порядку дня, а именно к излюбленному регламенту, когда Циц из Майнца поднимает вопрос о грубых насилиях прусской военщины и о деспотических злоупотреблениях своей властью со стороны прусского коменданта в Майнце{4}. Здесь был поставлен вопрос о бесспорной и успешной вылазке реакции — о случае, который безусловно подлежал именно компетенции Собрания. Следовало призвать к ответу наглого солдафона, который осмелился почти на глазах у Национального собрания угрожать Майнцу бомбардировкой; нужно было оградить обезоруженных майнцких граждан в их собственных жилищах от насилий навязанной ими натравленной на них солдатни. Но г-н Бассерман, этот баденский водолей{5}, объявил все это пустяком; надо предоставить Майнц своей участи, на первом плане должны быть интересы целого, здесь заседает Национальное собрание и в интересах всей Германии обсуждает регламент; в самом деле, что такое в сравнении с этим бомбардировка Майнца? Pereat Moguntia, fiat reglementum!{6} Но Собрание проявляет мягкосердечие, оно избирает комиссию, которая должна отправиться в Майнц и расследовать дело, — и тут как раз снова пришло время закрыть заседание и отправиться кушать.

24 мая мы окончательно теряем нить парламентских прений. Регламент, по-видимому, готов или он затерялся где-то; во всяком случае, мы больше о нем ничего не слышим. Но зато на нас обрушивается настоящий ливень благонамеренных предложений, в которых многочисленные представители суверенного народа проявляют упорство своего ограниченного разума верноподданных[5]. Затем пошли предложения, петиции, протесты и т. п., и, наконец, национальный поток помоев нашел себе выход в бесчисленных речах, перескакивающих с пятого на десятое. Все же нельзя обойти молчанием, что при этом были избраны четыре комиссии.

Наконец, слова попросил г-н Шлёффель. Трое германских граждан, гг. Эсселлен, Пельц и Лёвенштейн, получили приказ в тот же день до четырех часов пополудни оставить Франкфурт. Высокомудрая полиция утверждала, что названные лица своими речами в Рабочем союзе навлекли на себя недовольство граждан и потому подлежат высылке! И это позволяет себе полиция после того, как германское право гражданства было провозглашено Предпарламентом[6], после того, как оно было признано даже в проекте конституции, выработанном семнадцатью «доверенными лицами» (hommes de confiance de la diete)[7]! Дело не терпит отлагательства. Г-н Шлёффель требует слова по этому вопросу; ему отказывают; он требует слова по вопросу о неотложности предложения, на что он имеет право согласно регламенту, и на этот раз ответом было: fiat politia, pereat reglementum!{7} И понятно, почему — наступил час отправляться по домам кушать.

25 мая многомудрые головы депутатов снова склонились под массой нахлынувших предложений, как спелые колосья под проливным дождем. Два депутата снова попытались поднять вопрос о высылке, но и им было отказано в слове, даже по вопросу о неотложности этого предложения. Некоторые петиции, особенно одна со стороны поляков, представляли гораздо больше интереса, чем все предложения депутатов, вместе взятые. Затем, наконец, получила слово отправленная в Майнц комиссия. Она сообщила, что лишь на следующий день сможет представить отчет; впрочем, как и следовало ожидать, она явилась слишком поздно; 8000 прусских штыков восстановили порядок, разоружив 1200 человек из гражданской гвардии, а пока не оставалось ничего другого, как перейти к порядку дня. Так и поступили — тотчас же перешли к порядку дня, а именно к предложению Раво. Так как подготовка этого предложения во Франкфурте все еще не была закончена, а в Берлине оно давно уже стало бесполезным вследствие рескрипта Ауэрсвальда, то Национальное собрание решило отложить вопрос до завтрашнего дня и пойти кушать.

26 мая снова поступили мириады предложений, а вслед за тем майнцкая комиссия представила свой окончательный и весьма нерешительный отчет. Докладчиком выступил в прошлом «народный деятель» и pro tempore{8} министр г-н Хергенхан. Он предложил крайне умеренную резолюцию, но Национальное собрание после долгих прений нашло даже это робкое предложение слишком резким; оно постановило отдать майнцких граждан на милость пруссаков, находящихся под командой некоего Хюзера, и, «в надежде, что власти выполнят свои обязанности», перешло к порядку дня! Этот порядок дня опять-таки состоял в том, что господа депутаты отправились кушать.

27 мая, после долгих предварительных словопрений по поводу протокола, перешли, наконец, к обсуждению предложения Раво. Проговорили о том и о сем до половины третьего и потом отправились кушать; но на этот раз было устроено вечернее заседание, и с делом, наконец-то, было покончено. Так как вследствие чрезмерной медлительности Национального собрания г-н Ауэрсвальд сделал предложение Раво уже излишним, то г-н Раво присоединился к поправке г-на Вернера, которая не разрешала вопроса о народном суверенитете ни в утвердительном, ни в отрицательном смысле.

Мы не располагаем дальнейшими сведениями о Национальном собрании, но у нас имеются все основания полагать, что после этого решения оно закрыло заседание чтобы отправиться кушать. Если депутаты так рано отправились кушать, то этим они обязаны замечанию Роберта Блюма: Господа, если вы сегодня решите перейти к порядку дня, то может случиться, что весь порядок дня этого Собрания будет сокращен весьма своеобразным способом!

Написано Ф. Энгельсом 31 мая 1848 г.

Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 1, 1 июня 1848 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с немецкого.

ХЮЗЕР

Кёльн, 31 мая. Г-н Хюзер в Майнце с помощью древних уставов крепостной службы и обветшалых законов Германского союза изобрел новый способ обращать пруссаков и других немцев в такое рабское состояние, в каком они не были даже до 22 мая 1815 года[8]. Мы советуем г-ну Хюзеру взять патент на свое новое изобретение: оно безусловно принесет ему большие доходы. Способ этот таков: выпускают на улицу двух, а то и нескольких пьяных солдат, которые, естественно, заводят ссору с горожанами. Власти вмешиваются и арестовывают солдат; этого достаточно для того, чтобы комендант любой крепости мог объявить город на осадном положении, чтобы было конфисковано все оружие, а жители отданы на произвол разнузданной солдатни. Этот способ в особенности эффективен в Германии, где больше крепостей, предназначенных для борьбы против внутреннего врага, чем против внешнего. Особенно должен он быть эффективен потому, что любой оплачиваемый народом комендант крепости, какой-нибудь Хюзер, какой-нибудь Рот фон Шреккенштейн или подобная им феодальная особа может позволить себе больше, чем сам король или император: он может уничтожить свободу печати, может запретить, например, жителям Майнца, которые не являются пруссаками, выражать свою антипатию к прусскому королю и прусской государственной системе.

Замысел г-на Хюзер а — это лишь часть обширного плана берлинской реакции, которая стремится поскорее разоружить всю гражданскую гвардию, особенно на Рейне, постепенно уничтожить полностью только что начавшееся вооружение народа и предать нас безоружными в руки армии, состоящей преимущественно из жителей других частей Германии, которых легко восстановить или которые уже восстановлены против нас.

Это случилось в Ахене, Трире, Мангейме, Майнце, это может произойти и в других местах.

Написано 31 мая 1848 г.

Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 1, 1 июня 1848 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

На русском языке публикуется впервые

НОВОЕ ГЕРОЙСКОЕ ДЕЯНИЕ ДИНАСТИИ БУРБОНОВ[9]

Династия Бурбонов еще не завершила свой славный жизненный путь. Впрочем, ее белое знамя за последнее время сильно запятнано, и увядающие лилии уныло опустили свои головки. Карл-Людовик Бурбон продал одно герцогство и вынужден был позорно бежать из другого; Фердинанд Бурбон потерял Сицилию, а в Неаполе революция заставила его согласиться на конституцию. Луи-Филипп, хотя он только скрытый Бурбон, все же совершил традиционный путь всех французских отпрысков Бурбонов, отправившись через канал в Англию. Но неаполитанский Бурбон блестяще отомстил зачесть своей династии.

Палаты созываются в Неаполе. День открытия палат намереваются использовать для решительной борьбы против революции. Кампобассо, одного из начальников полиции пресловутого Дель Карретто, тайком вызывают с острова Мальты. Многочисленные вооруженные сбиры во главе со своими старыми командирами вновь после долгого перерыва носятся по улице Толедо; они разоружают граждан, срывают с них сюртуки, заставляют их сбривать усы. Приближается 14 мая, день открытия палат. Король требует, чтобы палаты обязались под присягой ничего не изменять в дарованной им конституции. Палаты отвечают отказом. Национальная гвардия заявляет, что она на стороне депутатов. Ведутся переговоры, король уступает, министры уходят в отставку. Депутаты требуют, чтобы король объявил указом о сделанных им уступках. Король обещает опубликовать этот указ на следующий день. Однако ночью в Неаполь вступают все войска, расквартированные в окрестностях. Национальная гвардия убеждается, что ее предали; она воздвигает баррикады, и 5–6 тысяч человек становятся за ними. Но им противостоят 20 тысяч солдат, частью неаполитанцев, частью швейцарцев, с 18 пушками; между теми и другими стоят 20 тысяч неаполитанских лаццарони, пока что не принимающих участия в борьбе.

15-го утром швейцарцы еще заявляют, что они не выступят против народа. Но один из полицейских агентов, замешавшийся в толпе, стреляет в солдат на улице Толедо; форт Сант Эльмо немедленно поднимает красный флаг, и после этого сигнала солдаты стремительно нападают на баррикады. Начинается страшная резня; национальные гвардейцы героически защищаются под пушечными выстрелами солдат против врага, в четыре раза превосходящего их численностью. Бой длится с 10 часов утра до полуночи; несмотря на превосходство сил на стороне солдатни, народ бы победил, если бы не гнусное поведение французского адмирала Бодена, побудившее лаццарони перейти на сторону королевской партии.

Адмирал Боден стоял у Неаполя во главе довольно сильного французского флота. Достаточно было бы простой, но своевременной угрозы обстрела дворца и фортов, чтобы принудить Фердинанда пойти на уступки. Но Боден, старый слуга Луи-Филиппа, привыкший к тому, что во времена entente cordiale{9} к французскому флоту относились всего лишь терпимо, не предпринял никаких действий и тем самым побудил лаццарони, уже склонявшихся на сторону народа, присоединиться к войскам.

Этот шаг неаполитанского люмпен-пролетариата предрешил поражение революции. Швейцарская гвардия, неаполитанские линейные войска, лаццарони соединенными силами бросились на баррикадных борцов. На расчищенной картечью улице Толедо под пушечными ядрами солдат рушились дворцы. Разъяренная банда победителей врывалась в дома, закалывала мужчин, насаживала на штыки детей, насиловала женщин, чтобы затем убивать их, грабила все и предавала пламени опустошенные жилища. Лаццарони выделялись своей алчностью, швейцарцы — своей жестокостью. Невозможно описать гнусности и варварство, сопровождавшие победу в четыре раза более многочисленных и хорошо вооруженных наемников Бурбонов и издавна известных своими санфедистскими симпатиями[10] лаццарони над почти уничтоженной национальной гвардией Неаполя.

Наконец, даже адмиралу Бодену это показалось переходящим всякие границы. На его кораблях один за другим появлялись беженцы и рассказывали о том, что происходило в городе. Французская кровь его матросов закипела. Только теперь, когда победа короля была уже предрешена, Боден подумал о бомбардировке. Кровопролитие постепенно прекратилось; на улицах уже больше не убивали, ограничиваясь грабежом и насилием; но пленных приводили в форты и там расстреливали без суда и следствия. К полуночи все было кончено, абсолютная власть Фердинанда была фактически восстановлена, честь династии Бурбонов была омыта итальянской кровью.

Таково новое геройское деяние династии Бурбонов. И, как всегда, именно швейцарцы своим оружием решили борьбу в пользу Бурбонов и против народа. 10 августа 1792 г., 29 июля 1830 г., в неаполитанских схватках 1820 г.[11] — повсюду мы видим внуков Телля и Винкельрида[12] в роли ландскнехтов, наемников династии, имя которой во всей Европе уже давно стало равносильным понятию абсолютной монархии. Теперь это, разумеется, скоро кончится. Более передовые кантоны после долгих споров добились запрещения военных капитуляций[13]; дюжие сыны свободной старой Швейцарии не смогут больше топтать ногами неаполитанских женщин, упиваться грабежом в охваченных восстанием городах и, в случае поражения, их не будут увековечивать в виде львов Торвальдсена, как это было с павшими 10 августа[14].

Но пока династия Бурбонов снова сможет вздохнуть свободнее. Реакция, поднявшая голову со времени 24 февраля[15], нигде не одержала такой решительной победы, как в Неаполе; а ведь как раз в Неаполе и Сицилии началась первая революция этого года. Но революционную лавину, которая обрушилась на старую Европу, нельзя остановить с помощью абсолютистских заговоров и государственных переворотов. Контрреволюционным переворотом 15 мая Фердинанд Бурбон заложил первый камень в фундамент итальянской республики. Калабрия уже охвачена огнем, в Палермо создано временное правительство; Абруццы скоро также поднимутся, жители всех разоренных провинций пойдут на Неаполь и вместе с народом этого города отомстят королю-изменнику и его жестоким ландскнехтам. А когда Фердинанд падет, у него будет, по крайней мере, удовлетворение, что он жил и пал, как истый Бурбон.

Написано Ф. Энгельсом. 31 мая 1848 г.

Печатается по тексту газеты

Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 1, 1 июня 1848 г.

Перевод с немецкого

На русском языке публикуется впервые

ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ[16]

Кёльн, 1 июня. Обычное требование, предъявляемое ко всякому новому органу общественного мнения, — это восторженное отношение к партии, принципы которой этот орган разделяет, безусловная уверенность в ее силе, постоянная готовность защищать принципы ссылкой на фактическую силу или прикрывать фактическую слабость блеском принципов. Мы не будем удовлетворять этим требованиям. Мы не будем стараться приукрашивать понесенные поражения обманчивыми иллюзиями.

Демократическая партия потерпела поражения. Принципы, которые она провозгласила в момент своего торжества, поставлены под вопрос; почва, которую она действительно завоевала, шаг за шагом отвоевывается у нее обратно; она уже многое утратила, и скоро встанет вопрос о том, что у нее еще осталось.

Самое важное, по нашему мнению, чтобы демократическая партия осознала свое положение. Спросят, почему мы интересуемся партией, почему мы вместо этого не думаем о целях демократического движения, о благе народа, о благополучии всех без различия?

Таковы права и обычаи борьбы, и благо нового времени может быть достигнуто только в результате борьбы партий, а не путем мнимо разумных компромиссов и лицемерного сотрудничества при расхождении взглядов, интересов и целей.

Мы требуем от демократической партии, чтобы она осознала свое положение. Требование это вытекает из опыта последних месяцев. Демократическая партия слишком поддалась опьянению первых побед. Потеряв голову от радости, что она, наконец, может громогласно и открыто высказывать свои принципы, она вообразила, что достаточно ей только провозгласить эти принципы, чтобы быть уверенной в немедленном их осуществлении. Дальше такого провозглашения после своей первой победы и непосредственно последовавших за нею уступок она и не пошла. Но в то время, как она щедро делилась своими взглядами и приветствовала как брата всякого, кто не сразу осмеливался ей возражать, — те, кому была оставлена или вручена власть, действовали. И деятельность их отнюдь не была ничтожной. Умалчивая о своих принципах, выдвигавшихся ими лишь постольку, поскольку они были направлены против старого, низвергнутого революцией строя, они осторожно сдерживали движение якобы в интересах вновь создающегося правового строя и установления внешнего порядка; делая мнимые уступки друзьям старого строя, чтобы тем увереннее полагаться на них при осуществлении своих планов, они затем постепенно проводили в жизнь в основном свою собственную политическую систему. Таким образом им удалось занять промежуточное положение между демократической партией и сторонниками абсолютизма, с одной стороны наступая, с другой — оттесняя назад, будучи в одно и то же время прогрессивными — по отношению к абсолютизму и реакционными — по отношению к демократии.

Такова партия осторожной и умеренной буржуазии, которой удалось перехитрить народную партию, находившуюся в первый момент в состоянии опьянения, пока у нее, наконец, не открылись глаза, когда ее презрительно оттолкнули, когда ее сторонников объявили смутьянами, приписывая им всевозможные пагубные намерения; пока она не убедилась в том, что, в сущности, она ничего не добилась, кроме того, что господа буржуа считали совместимым с их собственными правильно понятыми интересами. Поставленная антидемократическим избирательным законом в противоречие сама с собою, потерпев поражение на выборах, она имеет теперь против себя два представительных учреждения, причем трудно сказать, какое из них более решительно противодействует ее требованиям. В результате, конечно, рассеялся как дым ее энтузиазм, который уступил место трезвому сознанию того, что к власти пришла могущественная реакция, причем, удивительное дело, еще до того, как вообще были предприняты какие-либо действия в интересах революции.

Как ни бесспорно все это, было бы опасно, если бы демократическая партия, под впечатлением горечи первых поражений, в которых отчасти виновата она сама, поддалась чувству разочарования и вернулась к тому злосчастному, к сожалению, столь свойственному немцам идеализму, в результате чего принцип, который не может быть немедленно проведен в жизнь, откладывается на отдаленное будущее, а в настоящее время предоставляется безобидной разработке его «мыслителями».

Мы должны открыто предостеречь от такого рода лицемерных друзей, которые, правда, заявляют о своем согласии с принципами, но сомневаются в их осуществимости, потому что мир-до еще не созрел для них, и которые даже не намерены способствовать его созреванию, а, наоборот, предпочитают в этой земной юдоли разделять общую участь всего дурного. Если это скрытые республиканцы, которых так сильно боится гофрат Гервинус, то мы от всей души присоединяемся к нему: это опасные люди.

Написано 1 июня 1848 г.

Печатается по тексту газеты

Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 2, 2 июня 1848 г.

Перевод с немецкого

ДЕКЛАРАЦИЯ КАМПГАУЗЕНА НА ЗАСЕДАНИИ 30 МАЯ

Кёльн, 2 июня. Post et non propter{10}, т. е. г-н Кампгаузен сделался министром-президентом не благодаря мартовской революции, а после мартовской революции. Об этом послереволюционном [nachtraglich] характере своего министерства г-н Кампгаузен — в торжественно высокопарном тоне, с той, так сказать, внешней серьезностью, которая прикрывает недостатки души[17], — поведал 30 мая 1848 г. Берлинскому собранию[18], созванному по соглашению между ними косвенными выборщиками.

«Образовавшееся 29 марта министерство», — говорит мыслящий друг истории[19], — «составилось вскоре после события, значения которого оно не отрицало и не отрицает».

Заявление г-на Кампгаузена, что до 29 марта им не было составлено министерство, находит свое подтверждение в комплектах прусской «Staats-Zeitung»[20] за последние месяцы. И можно считать достоверным, что высокое «значение» — особенно для г-на Кампгаузена — имеет та дата, которая является, по меньшей мере, хронологическим исходным пунктом его вознесения. Какое утешение для погибших баррикадных борцов, что их хладные трупы фигурируют в качестве вех, в качестве указателей пути к министерству 29 марта. Quelle gloire!{11}

Итак: После мартовской революции образовалось министерство Кампгаузена. Это министерство Кампгаузена признает «высокое значение» мартовской революции, по крайней мере оно не отрицает этого значения. Сама революция — пустяк, но ее значение! Ее значение — в министерстве Кампгаузена, по крайней мере post festum{12}.

«Это событие» — образование министерства Кампгаузена или мартовская революция? — «принадлежит к числу существеннейших содействующих причин преобразования нашего внутреннего государственного строя».

Это должно означать, что мартовская революция представляет «существенную содействующую причину» образования министерства 29 марта, т. е. министерства Кампгаузена. Или это просто должно означать: прусская мартовская революция революционизировала Пруссию? Во всяком случае, от «мыслящего друга истории» можно ожидать такой торжественной тавтологии.

«Мы стоим на пороге последнего» (а именно — преобразования нашего внутреннего государственного строя), «и правительство признает, что путь, лежащий перед нами, далек».

Словом, министерство Кампгаузена признает, что перед ним лежит еще далекий путь, т. е. оно рассчитывает на длительное существование. Коротко искусство, т. е. революция, и долга жизнь, т. е. возникшее после революции министерство. Оно порядком переоценивает себя. Или, быть может, слова Кампгаузена следует толковать иначе? Но, конечно, вряд ли можно приписать мыслящему другу истории тривиальное заявление, что народы, стоящие на пороге новой исторической эпохи, стоят на пороге, и что путь, лежащий перед каждой эпохой, столь же длинен, как и будущее.

Такова первая часть нудной, серьезной, церемонной, солидной и хитроумной речи министра-президента Кампгаузена. Она сводится к трем положениям: после мартовской революции — министерство Кампгаузена; высокое значение министерства Кампгаузена; далекий путь, лежащий перед министерством Кампгаузена!

Перейдем ко второй части.

«Но мы отнюдь не оценивали положение таким образом», — поучает г-н Кампгаузен, — «будто благодаря этому событию» (мартовской революции) «произошел полный переворот, будто ниспровергнут весь наш государственный строй, будто все существующее утратило правовую основу, будто весь порядок должен получить новую правовую основу. Наоборот. В момент своего образования министерство единодушно решило признать условием своего существования, чтобы созванный тогда Соединенный ландтаг [21] действительно собрался, невзирая на поступившие против его созыва петиции, чтобы переход к новому строю совершался на основе существующего строя и предоставляемых им законных путей, не обрывая нитей, связующих старое с новым. Этого бесспорно правильного пути держались неуклонно; Соединенному ландтагу был представлен избирательный закон, который был издан с его согласия. Впоследствии делались попытки побудить правительство изменить этот закон собственной властью, а именно, превратить систему косвенных выборов в систему прямых выборов. Правительство не согласилось на это. Правительство не осуществляло диктатуру, оно и не могло осуществлять ее, оно не хотело осуществлять ее. Избирательный закон фактически введен в действие именно в том виде, в каком он получил законную санкцию. На основании этого избирательного закона избраны выборщики, избраны депутаты. На основании этого избирательного закона вы находитесь здесь с полномочием выработать по соглашению с короной конституцию, которой, надо надеяться, предстоит длительное существование».

Королевство за доктрину! Доктрину за королевство!

Сперва появляется «событие» — стыдливое обозначение революции. А затем появляется доктрина и обманным путем сводит на нет «событие».

Незаконное «событие» делает г-на Кампгаузена ответственным министром-президентом, существом, которому не было места, которое не имело никакого смысла в старых условиях, при существовавшем строе. Посредством сальто мортале мы перескочили через старое и благополучно обрели ответственного министра, а ответственный министр еще более благополучно обретает доктрину. С первым проявлением жизни ответственного министра-президента абсолютная монархия умерла, погибла. Среди павших вместе с абсолютной монархией находился в первую очередь блаженной памяти «Соединенный ландтаг» — эта отвратительная смесь готического бреда и современной лжи[22]. «Соединенный ландтаг» был «любезным и верным», был «безропотным осликом» абсолютной монархии. Подобно тому как германская республика может отпраздновать свое пришествие, только перешагнув через труп г-на Венедея, так и ответственное министерство могло появиться, только перешагнув через труп «любезного и верного» Соединенного ландтага. И вот ответственный министр старается вырыть забытый труп или вызывает призрак любезного и верного «Соединенного ландтага», который действительно появляется, но злополучно болтается в воздухе и выкидывает самые причудливые антраша, так как не имеет уже почвы под ногами, ибо старая почва законности и доверия поглощена, «событием» землетрясения. Волшебник открывает призраку, что он вызвал его для того, чтобы оформить ею наследие и получить возможность выступить в качестве его законного наследника. Нельзя достаточно высоко оценить это вежливое обращение, потому что в обычной жизни умерших но заставляют писать завещания после смерти. Крайне польщенный призрак кивает, как китайский болванчик, в знак согласия со всем, что приказывает волшебник, отвешивает поклон при уходе и исчезает. Закон о косвенных выборах представляет собой его посмертное завещание.

Доктринерский фокус, посредством которого г-н Кампгаузен «на основе существующего строя и предоставляемых им законных путей совершил переход к новому строю», проделывается, следовательно, таким образом:

Незаконное событие делает г-на Кампгаузена, с точки зрения «существовавшего строя», с точки зрения «старого», незаконной личностью, ответственным министром-президентом, конституционным министром. Конституционный министр незаконно превращает антиконституционный, сословный, любезный и верный «Соединенный ландтаг» в учредительное собрание. Любезный и верный Соединенный ландтаг незаконно фабрикует закон о косвенных выборах. Закон о косвенных выборах создает берлинскую палату, берлинская палата создает конституцию, а конституция создает на вечные времена все последующие палаты.

Так от гуся получается яйцо, а из яйца — гусь. Но по спасающему Капитолий гоготанию[23] народ скоро узнает, что золотые яйца Леды, которые он положил во время революции, похищены. Даже депутат Мильде не является, по-видимому, сыном Леды, излучающим свет Кастором[24].

Написано К. Марксом 2 июня 1848 г.

Печатается по тексту газеты

Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 3, 3 июня 1848 г.

Перевод с немецкого

ВОПРОСЫ ЖИЗНИ И СМЕРТИ