Осторожно! Мины!

Но есть среди така и те, кто предпочитает одиночество. Отшельник, к примеру, живет пятью домами ниже правого ответвления тропы. Туда, в переулок Семнадцатого Партсъезда, мало кто забредает: не охотятся там и ягоды не собирают — слишком опасно, много мин.

Что Отшельник там забыл? Почему живет сам? Стас спрашивал его об этом, но Отшельник в ответ лишь смеялся, широко разевая щербатый рот, из которого плохо пахло.

«Мины — ерунда, — говорил он, — если правильно смотреть под ноги. Нет краше места на белом свете, — хохотал, похрюкивая, одноногий калека, — чем правая ветвь тропы. Тишина в пустоте четырех углов мне милей девичьих ласк!»

Ему, Отшельнику, видите ли, нравится быть отшельником.

«Чужие голоса мешают слушать свои мысли», — кашлял старец, выискивая кусачих насекомых в грязной седой бороде.

В бороде той было полно мусора: земляничные листья, крошки тротила, косточки мышей-полевок и медная стружка вперемешку с кукурузной мукой.

Лицо Отшельника казалось жестоким из-за глубоких рваных шрамов. Глаза его затянуло дымом давно потухших страстей.

Стас — единственный така, с кем Отшельник разговаривал долгими декабрьскими вечерами. За крепкими ставнями из металла выла вьюга, а в квартире одиночки, в закопченной буржуйке искрил пластит, ослабленный заговорами, — грел, но не взрывался.

Стас вообще единственный, с кем разговаривал Отшельник — и зимой, и летом, и осенью.

— А ты представь: вдруг исчезнут все мины, — прищурился старец.

— Как исчезнут? — не понял Стас.

— А вот так. Были и нет, — развел руками Отшельник. Дубовый костыль его, украшенный фольгой и гвоздями, с грохотом упал. Отшельник стоял посреди комнаты на одной ноге и улыбался.

— Совсем исчезнут? Все?

— Совсем. И сразу.

Стас подошел к окну и посмотрел вниз. Автостоянка в центре двора заросла сурепкой. От хищников гнилые остовы легковушек охраняла рабица. Вся сетка сплошь в прорехах, кое-как закреплена на покосившихся столбах. Очень много металла — бери, не хочу. Не хочу — потому что там растяжки и мины-сюрпризы. Жизнь дороже.

Стас молчал. Уголь Медведя, прежде чем сказать что-то мудрое, тоже долго молчит. Но ничего мудрого в голову не приходило. Как без мин?! Быть такого не может!

— А из чего ножи тогда? — возмутился Стас, дернув головой так, что звякнуло на шее ожерелье из гаек и волчьих когтей. — А пуговицы? А наконечники?

— Вот! — обрадовался Отшельник и, хрустнув коленом, сел на пол. — Нет мин, нет и металла. Ни ножей, ни пуговиц, ни новых сеток для кроватей. А пластик? Полиэтилен? Проволока? И чему вас только в школе учит старый маразматик Угме?

Стас наморщил лоб. Сложно это все, непонятно. Как непонятно, почему не падает с неба Луна и откуда в латанных хомутами трубах появляется горячая вода дважды в сутки, утром и вечером. А в школе хорошо учат. Уголь Медведя — храбрый воин, великий шаман и самый умный из така. Может, только Отшельник умнее. И то на чуть-чуть. Уголь Медведя научил Стаса бинтовать раны и заговаривать кровь, определять по звездам погоду на день-два вперед и слушать ветер перед грозой. Угме рассказал, с какими травками вкусней отварить картофель, как выжить в схватке с тигром-шатуном и зачем приносить жертвы богам. И — главное! — как правильно снять скальп с поверженного врага, чтобы тот дольше помучился. В школе Стас много узнал о противопехотных минах и речных кругляшах с рогами.

Правда, шаман слишком много времени тратил на магию чисел. Он хотел, чтоб его ученики знали таблицу умножения, отличали синус от косинуса, треугольник от квадрата…

Стасу нравилось спускаться в школу, в самый дальний угол подвала. Чтобы туда попасть, надо было пройти мимо хранилищ солонины и вяленой рыбы, картофеля и квашеных помидоров, а также мимо склада наконечников для стрел и копий. На низком потолке там тускло мерцали лампочки, освещая бугристые наросты грибов, белесых и склизких, но вроде бы съедобных. Отец говорил, что в голодные зимы эти грибы варили и ели — и маялись животами.

Только так и спасались. Не все, но многие.

* * *

Междутропье коварно.

Цветочки-травки таят множество опасностей. Оплетенные растяжками поляны пугают охотников бетонными корпусами PMR-2[8] на деревянных колышках. Стоишь посреди такой полянки, лишний раз пошевелиться стремно, а вокруг…

Зрелище завораживает. Каждая мина — это гильза взрывателя, предохранительная и «Р»-образная чека, ударник, распорочная трубка и прочие неприятности. То тут, то там прячутся под листьями крапивы пластмассовые «Gorazde».[9] И пусть крохотные датчики цели PNM-2 редко находят пятки воинов племени, но уж если дотронулся хоть чуть-чуть, то…

Стасу везло. Он дважды наступал на дохлые фугаски, не оснащенные самоликвидаторами. Корпуса прохудились, внутрь попала вода, гексоген отсырел. В общем, сдохли мины, лучше не скажешь.

В междутропье страшно, но красиво.

Лучиками солнца расходятся от зеленой PROM-1[10] шесть проволок-растяжек, пронзая палую листву. Мина еще не набрала веса, силы реальной не имеет, а уже красавица! Спустя недельку «звездочка» выпрыгнет в половину людского роста, обдав все во круг веером чугунных осколков, — на пятьдесят шагов фукнет, а то и дальше. А если дунет на охотника, да еще вдали от тропы, то… Сами понимаете, хорошего тогда не жди.

Чего хорошего от мертвеца дожидаться?

Труп павшего воина не тревожили. Так повелось: последний шаг и есть последнее пристанище. Коль не пахнешь друзьям своим, значит, удобри междутропье, тебя призвавшее.

И удобряли. Часто и густо. Живые, вернувшись домой, виновато горбились под взглядами родственников: не доглядели, проводники не почуяли.

А кто погиб рядом с тропой, на тропе или в доме племени, тот достоин почестей. Тела относили на крышу и оставляли на одеяле из волчьих шкур. Уголь Медведя играл на дудочке из лосиного рога и медленно танцевал вокруг трупа, кланяясь и падая на колени. Он смеялся и плакал. И прилетали вороны. Сначала они казались едва заметными точками в небе. Расправив крылья, кружили они, опускаясь все ниже и ниже. И вот один, самый смелый, садился на край парапета. Следом за ним спешили десятки падальщиков, сотни — черные птицы принимались клевать еще податливую плоть.

А жизнь продолжалась. Охотники сворачивали с тропы, попрощавшись с женами, и псы-проводники рвали поводки, и кто-то делал свой последний шаг…

Скрипели колеса, болела грудь. Стас устал, ему очень хотелось плюнуть на все и шагнуть с тропы в высокую траву, и упасть спиной назад, а там что будет, то будет. Это называется «смертельно устал».

— Па-а-ад-тя-анись! Не о-ад-т-става-а-ать! Пришли уже! Стой!

Така все как один вздохнули с облегчением. А у Стаса даже не было сил поднять голову и осмотреться. Шея затекла. Оставалось тупо разглядывать под ногами нарисованных мелом бизонов, целое стадо. Койоты — почему-то розовые — скалили непомерно большие клыки. У смелых охотников в руках были томагавки-штришки. Каждого воина на ножках-палочках сопровождала юная прелестница, обязательно длинноногая и с роскошными волосами.

Караван перегородил тропу у дома племени. Детишкам негде в «классики» поиграть.

Хрипя, Стас освободился от ярма. Опустился на колени, сел. Рядом пристроились Лосиная Ресница и Длинный Палец. Изо рта Пальца текла слюна, он кашлял. Косы Лореса посерели от пыли.

Громко восхваляя доблесть охотников, из подъездов спешили женщины. За ними чинно двигались старцы. Женщины безошибочно определяли в грязных мужчинах своих родственников. Они несли кувшины с водой и брагой — охотникам надо умыться с дороги и промочить глотки. Нашли и Стаса — мать, смеясь, чмокнула его в щеку и велела наклониться. Горячая струйка полилась по лопаткам и пояснице, смывая пыль и пот. Промокнув лицо полотенцем, Стас с благодарностью принял кувшин с брагой и, не отрываясь, выпил до дна — жажда замучила. Спасибо, мама.

Благодать! Дома!

Пошатываясь — сразу захмелел, — Стас отправился в начало каравана, туда, где в головной телеге под одеялами спала Лиза. Стас ведь ее любит. Очень-очень любит.

И вообще ему давно пора жениться.

Все ему об этом говорят: и мама, и папа, и Уголь Медведя. Все. Каждый день: «Стас, тебе пора…»

Ему даже начали сниться грядки, на которых росли обручальные гайки, блестящие, не тронутые ржой. Этот кошмар его мучил третий месяц подряд. Стас просыпался от собственного крика.

А все потому, что четырежды он отказывался выбрать себе жену. Девушки искоса посматривали ему вслед, а мужчины опасались повернуться спиной. Двадцать лет парню — и до сих пор один?! Может, он больной? Или того хуже… даже вслух говорить страшно.

В лицо ему никто и слова не сказал, но меж собой така не раз и не два перемыли косточки одноглазому хромоножке.

А Стас… Стас никому не доверял сердечных тайн. Только Отшельник знал, что семя свое парень хранит для Лизы, маленькой и голубоглазой. Долгих четыре года Стас ждал, пока она нянчила кукол, сделанных из кукурузных початков, собирала шиповник у края тропы и плакала, когда шаман рассказывал страшные байки. Девочка росла, не подозревая, что охотник, о котором судачат тетушки, с трепетом следит за ней. Стас мечтал остаться с Лизой наедине, чтобы объясниться без свидетелей. И вот месяц назад такой момент представился.

А дело было так…

Стас поднялся на крышу. Вдруг захотелось полюбоваться небом. На исходе лета случаются очень красивые закаты, с падающими звездами и дымкой на горизонте.

Старый Сокол — это полное имя Стаса — присел на парапет. Упираясь мокасинами в сплетенное из проволоки ограждение, он забил в трубку душистый свитграсс, смесь из конопли и сушеных ягод бузины. Подвывая, залаяли проводники. Стас обернулся. Железный щит, что прикрывал выход на крышу, скрипнув ржавыми петлями, медленно приподнялся и опрокинулся с глухим дребезжанием. Над пластами рубероида показалась светловолосая головка. Последние лучи солнца отразились от голубых глаз.

Выронив изо рта трубку, Стас вскочил и в два прыжка оказался у дыры.

— Привет, — протянул он девушке ладонь.

Красотка сначала испугалась, а потом, засмущавшись, улыбнулась:

— Привет.

Стас помог ей выбраться на крышу.

Отгоняя надоедливых комаров, вместе они долго смотрели на догорающее небо. А когда совсем стемнело и на балконах зажгли факелы, Стас, заикаясь и краснея, рассказал Лизе о своей любви. Она внимательно, ни разу не перебив, выслушала его. Старый Сокол до дрожи в коленях боялся, что Лиза посмеется над ним, но она встала на носочки, нежно чмокнула шрам над его пустой глазницей.

И пообещала стать женой Стаса.

— Я буду твоей женой. Ты спас меня от Бешеного Когтя! Я выйду только за тебя. Верь мне, только за тебя!

Вот так просто.

И зачем Стас так долго маялся и страдал?..

Глава 2

ГАМБАРЭ!

Будда, и где только таких выращивают, каким навозом вскармливают?!

Судя по запаху — резкой вони, — громадного приземистого зооморфа ни разу за всю его долгую жизнь не мыли, не купали, не ополаскивали. Тварь вообще не видала воды, не пила и не мочилась. Шерсть на прогнившем черном хитине свалялась маслянистыми колтунами. Кое-где в проплешинах виднелся экзоскелет, изломанный и пробитый, — кривые стыки, кое-как залепленные регенеративной мазью, поросли белесыми грибами и бурым мхом.

Тварь выгнула сегментную спину — шипованный тельсон навис над узким длинным черепом, закованным в броню. Вся эта живая конструкция — лапы, когти, клыки и тати,[11] зажатые в почти что людских пальцах, — есть первоклассный боевой морф типа «скорпион».

Уподобившись киботанку, он резко развернулся на месте, локтями-коленцами оскальпировав газон до дренажа и пластиковых труб. Видеокамера слишком близко подлетела к генетически модифицированному футболисту — и потому была мгновенно смята. Тяжело дыша, зооморф раздувал заушные легочные мешки, из ран его сочилась кровь, левый бок напух, грозя выплеснуть на траву сиреневые кишки.

Противник скорпиона — тоже редкостный урод. У него просто таки неприлично огромная грудная клетка — скорее всего, парень из «дерьмовых» пловцов. Точнее — ныряльщик ассенизационной команды, человекообразная амфибия. Он из тех ублюдков, что исследуют и расчищают подземные акватории Вавилона. Он — ныряльщик-диггер на полставки, охотник за сомнительно пахнущими приключениями и кладами с затонувших гондол.

Скорпион атакует.

Прыжок-кувырок.

Удар.

Длинная острая игла, смазанная ядом, впивается в железные пластины. Естественно, безрезультатно. Игла путается в связке бандольер.

Какой гусоку-си[12] делал доспехи для ныряльщика?! Пластины сшиты между собой алыми шнурами из шелка, о которых позабыли еще в конце эпохи Хэйан. Сейчас используется только высококачественная синтетика, прочная и надежная. Нагрудный панцирь-ёрой выглядит жалко без противокумулятивной навески. Шлем-кабуто — декоративная игрушка. Морфу подсунули бутафорию, а он по незнанию и рад. Хо-атэ и котэ, сунэ-атэ и коси-атэ не выдерживают критики. Кольчуга слишком тонкая и редкая. Железо, искусственная кожа, стилизация под китовый ус — и никаких композитов, проверенных матчами и рукопашными! Диггер — новичок, это его первый бой.

И похоже, последний.

Да, это битва титанов — на смерть, без соплей и зверских рож реслинга, надуманно яростных и потому смешных. Здесь, на главной арене Вавилона, сражаются зооморфы-гладиаторы — до конца, до последнего вздоха. Причина? А просто мячик не поделили.

Футбольный.

Кость путается в бандольерах, наполовину заполненных сюрикенами и метательными ножами. Кое-где из хитина скорпиона торчат точно такие же железки.

Огромное членистоногое подтягивает хвост под себя, опираясь на него как на пружину, — толчок, мощное тяжелое тело взлетает в воздух и падает, всем весом навалившись на амфибию.

Отличный прыжок! Диггер обездвижен, кричит, ему больно. Скорпион наугад тычет тати, полосуя доспехи противника, дырявя легкие, измельчая ребра. И все равно ныряльщик как-то умудряется высвободить из-под туши скорпиона правую руку. Защитные пластины на предплечье раздвигаются, открыв потайной карман. На траву падает кусаригама — серп с цепью. Ныряльщик резко дергает предплечьем — серп, описав дугу, врезается в висок скорпиона. Нанолезвие рассекает броню так же легко, как бритва счищает трехдневную щетину.

Всё. Поединок закончен.

Жаль, подкрепление явилось слишком поздно: зооморф-паук в форме «Вавилон Профи» добил смертельно раненного товарища. Диггер-ныряльщик с честью принял coup de grace.[13]

А метрах в десяти от побоища на газоне лежал мяч, дожидаясь, пока за ним придут отважные игроки.

Придут и приласкают бутсами.

* * *

За сутки до матча Макс Мцитури внимательно изучил сайт противника, особое внимание уделив составу команды. Канадцы, клуб «Торонто Мэджик», все как на подбор громадные зооморфы, ни одного нормального человека, ни единой рожи, отмеченной морщинами интеллекта. Сплошь охотники, похожие на белых медведей, да фермеры-скотоводы, напоминающие безрогих лосей. Скорпион — иммигрант с Ближнего Востока, из какого-то позавчера образовавшегося халифата. Макс предполагал, что будет тяжко, но и подумать не мог, что настолько…

Ринат вырвался вперед, дабы приласкать мяч чуть раньше канадцев. Иван потопал за ним, двое японцев-новичков двинули след в след за Иваном. Короче говоря, секунд через тридцать игроки «Вавилон Профи» достигли боевой сферы и закрепились на местности, ощетинившись оружием. А Максу еще бежать два десятка метров — это если по прямой. Но кто ж по газону прямые вычерчивает? В лучшем случае эллипсоиду танцуешь, огибая растяжки и еле приметные бугорки в траве.

Бугорки — это шляпки металлических груздей и пластиковых опят, то есть нажимные крышки мин лучших мировых образцов.

Ринат обернулся к Максу. Лоб Рината перевязан белой повязкой-хатимаки. На повязке выведено маркером русское слово, короткое и матерное — черным по белому. Это в стиле Рината, он обожает такие шутки.

Отряд противника спрятался в клубах черного дыма, канадцы рядом, вот-вот объявятся. Надо как можно скорее провести мяч по проверенной части газона и выдвинуться к их штрафной площадке, ориентируясь по табло, что болтается в воздухе у виповских трибун.

Надо.

Срочно.

Пока не…

Ринат ударил по оранжевому сектору. Мяч взлетел, упал и покатился.

А вот и канадцы — не запылились, м-мать! Макс в ярости. Нет, Макс в шоке.

— Гамбарэ![14] — рявкнул он.

Игроки обеих команд сближались, маневрируя и выжидая, пока у соперника сдадут нервы и он первым нарушит паритет. Атакующим, как известно, для успеха нужно троекратное преимущество в живой силе при равном вооружении. Канадские морфы хоть и ростом вымахали, и мышечная масса ого-го, но в плане тактики и умения выбирать тропу значительно уступают бойцам Вавилона.

За минуту вокруг мяча стянулась неровная окружность с радиусом шагов в двадцать. И если отряд Макса маневрировал со знанием дела, четко соблюдая правила, то «мэджики» просто бежали за капитаном, трехметровым пуфиком, страдающим одышкой. Макс впервые видел, чтобы резиновые крепления респиратора так растягивались от напора тяжелого дыхания.

Один из канадских лосей — устал, бедняжка — покинул группу и поскакал к своим воротам. Крыша поехала, как сказал бы Иван. Недалеко ускакал: взрыв, еще одна неподвижная туша.

И тут команды сшиблись в рукопашной. Сразу труп — зажимая лапами порванный живот, на газон упал медведь.

Макс ускорился. Икры сводило от напряжения, под ноги смотреть было некогда. Зацепил растяжку — громыхнуло всерьез, но куда-то в сторону. Направленный заряд? Макс ворвался в самую бойню. Эй, парни с кленовыми листьями на майках, станцуем гопачок?!

И началась жара.