Покров для архиепископа

— Давно ли вы в нашем прекрасном городе?

Ему показалось, или девушка действительно сдержала вздох? Ее грудь заметно приподнялась и опустилась.

— Я пять дней ожидаю аудиенции Епископа Римского… К сожалению, мне не сообщили вашего имени и сана.

На тонких губах Геласия шевельнулась улыбка. Ему нравилась прямота этой юной женщины.

— Я епископ Геласий, — ответил он. — Я занимаю должность номенклатора Его Святейшества, и моя задача — принимать все прошения на имя Святого Отца, решать, нужно ли ему с ними ознакомиться, а также помогать ему советом.

Глаза сестры Фидельмы засветились.

— Теперь я понимаю, почему меня послали к вам, — сказала она, немного расслабившись и опустив напряженные плечи. — Трудно отвечать как полагается, не зная здешних обычаев. Вы сможете простить мне невольные оплошности, принимая во внимание, что я выросла и училась в другой стране?

Геласий наклонил голову с шутливой торжественностью.

— Прекрасные слова, сестра. Для человека, посетившего наш город впервые, у вас великолепная латынь.

— Я также знаю греческий и немного иврит. У меня есть небольшие способности к языкам, и я даже немного говорю на саксонском наречии.

Геласий посмотрел на нее сурово, пытаясь понять, не издевается ли она над ним. Но в ее голосе не было ни капли хвастовства. Прямота этой женщины его впечатляла.

— Где же вы выучились всей этой премудрости?

— Во время моего послушания в Кильдаре, в обители преподобной Бригид, а потом в Таре у Моранна.

Геласий удивленно сдвинул брови.

— Вы учились и изучали языки только в Ирландии? Что ж, я слышал о ваших школах, но теперь у меня есть доказательство их высокого уровня. Присаживайтесь, сестра, и давайте поговорим о том, что привело вас сюда. Ваш путь, должно быть, был долог, труден и полон опасностей? Вы, разумеется, совершили его не в одиночку?

Фидельма посмотрела в ту сторону, куда указал ей Геласий, и увидела небольшой деревянный стул, стоявший напротив епископского кресла. Она села, устроилась поудобнее и ответила:

— В дороге меня сопровождал брат Эадульф из Кентербери, секретарь архиепископа-дезигната Кентерберийского Вигхарда, из саксонского королевства Кент.

Геласий недоуменно поднял бровь.

— Однако я слышал, что вас, ирландцев, с Кентербери ничто не связывает; или вы из тех ирландских братьев, что следуют не Колумбанскому уставу, а Римскому?

Фидельма чуть заметно улыбнулась.

— Я следую слову Палладия и Патрика, которые принесли веру на наш маленький остров, — спокойно ответила она. — Я была на синоде в Витби и познакомилась там с саксонскими делегатами. В конце синода архиепископ Кентерберийский Деусдедит заболел и вскоре скончался от желтой чумы. Вигхард, назначенный архиепископ, заявил, что собирается ехать сюда, в Рим, искать папского благословения своей должности; и так как Ультан поручил мне доставить сюда устав обители Килдара, я решила отправиться в путь вместе с братом Эадульфом, с которым я недавно познакомилась и которого весьма уважаю.

— А что делали вы на синоде в Витби, сестра? Я уже слышал, что там был спор между верующими о том, соблюдать ли обычаи Рима или ваши, ирландские. Я ошибаюсь, или в самом деле представители Рима одержали победу в споре, и это побудило ирландских делегатов уйти?

Фидельма не обратила внимания на насмешливую нотку в его голосе.

— На синоде я помогала людям нашей церкви советами касательно закона.

Брови епископа поднялись в изумлении.

— Вы? На синоде?

— Да. Я не только монахиня, но также и доули суда брегонов Ирландии. Я ученый защитник обычного суда Сенхус-Мора и суда справедливости, что действуют в нашей стране.

Лицо Геласия приняло недоверчивое выражение.

— Стало быть, по обычаю ваших королей женщинам позволено быть защитниками в судах?

Фидельма равнодушно пожала плечами.

— У нас женщины могут заниматься любым делом, в том числе управлять страной и вести свой народ в битву. Кто не слыхал о Махе Рыжеволосой, нашей величайшей королеве-воительнице? Однако здесь, в Риме, я слышала, женщин не почитают равными мужчинам.

— Да, в этом можете быть уверены, — с чувством ответил Геласий.

— Неужели правда, что в Риме ни одна женщина не может надеяться, что ей позволят выступать прилюдно?

— Правда, разумеется.

— В таком случае это странное государство, коль скоро оно отказывается от тех даров, которыми наделена половина его населения.

— Оно не более странно, милая сестра, чем то общество, где женщины равны с мужчинами. В Риме, как вы сможете заметить, отец и муж имеет полную власть над всеми женщинами в семье.

— Тогда удивительно, что я могу спокойно ходить по улицам этого города, и никто не попрекает меня за бесстыдство, — усмехнулась Фидельма.

— Ваше облачение требует того же уважения, что и stola matronalis — покрывало замужней женщины, так что вы можете посещать не только церкви и монастыри, но и театры, лавки и суды. Однако эти привилегии недоступны тем, кто не носит одежды монахини и не замужем. Девицам не следует удаляться от отчего дома. При всем этом знатные женщины вправе обсуждать хозяйственные дела, но только в стенах своих дворцов и только через посредничество мужа или отца.

Фидельма мрачно покачала головой.

— Невеселый это город для женщин.

— Это город благословенных святых Петра и Павла, что принесли свет во тьму нашего язычества, и этот свет был дан Риму, чтобы мы озарили весь мир.

В голосе его звучала гордость, пожалуй, даже чрезмерная. Откинувшись в кресле, он разглядывал девушку. Геласий был человеком своего сословия, своего народа, своего города.

Фидельма ничего не ответила. Ей хватало ума понять, что порой слова могут закрыть перед тобой двери.

— Стало быть, ваше путешествие прошло без неприятностей? — продолжил разговор Геласий.

— От Массилии наш путь был спокоен, только однажды, когда на юге показался парус, капитан так испугался, что корабль чуть не налетел на скалу.

Лицо епископа помрачнело.

— Это мог быть корабль арабских последователей Магомета, из тех, что бороздят Средиземное море и постоянно нападают на наши корабли и грабят порты нашего императора Константина. Хвала Господу, что ваше судно счастливо спаслось от них. — Помолчав, он спросил: — Вы уже устроились тут, в нашем городе?

— Да, благодарю вас. Я остановилась на маленьком постоялом дворе неподалеку отсюда, рядом с капеллой Святой Евпраксии на Виа Мерулана.

— А, тот, что держит диакон Арсений со своей доброй супругой Эпифанией?

— Именно так.

— Очень хорошо. Я буду знать, где вас искать. А теперь давайте посмотрим послания от Ультана Армакского.

Фидельма вздернула точеный подбородок.

— Они предназначены только для очей Его Святейшества.

Геласий недовольно сдвинул брови. Поймав смелый взгляд зеленых глаз, он вдруг словно передумал и кивнул с улыбкой.

— Вы совершенно правы, сестра. Но правила таковы, что эти письма должны сперва проходить через мои руки, так как моя должность — номенклатор. Я также должен рассмотреть устав, который вы привезли на благословение Его Святейшеству. Это входит в мои полномочия, — добавил он язвительно.

Сестра Фидельма достала из широкого рукава несколько свитков пергамента и протянула их епископу. Он развернул их, пробежал глазами и отложил в сторону.

— Я прочитаю их на досуге и дам своему скриптору на рассмотрение. Если все в порядке, мы назначим вам аудиенцию с Его Святейшеством через семь дней, начиная с сегодняшнего.

Он увидел, что уголки ее рта опустились.

— Не раньше? — разочарованно спросила она.

— Вы так спешите покинуть наш прекрасный город? — усмехнулся Геласий.

— Мое сердце тоскует по родной стране, отец епископ. Я уже столько месяцев вдали от ее берегов.

— В таком случае, дитя мое, какие-то несколько дней мало что изменят. В нашем городе есть множество мест, которые стоит посмотреть, прежде чем уезжать, тем более если вы здесь впервые. Вам, без сомнения, захочется увидеть Ватиканский холм, на котором расположена базилика Святого Петра. Она стоит на том самом месте, где захоронен этот святейший муж, сей святой камень, на коем Христос велел основать Церковь Свою. Сказано, что на этом самом холме Господь наш всеблагой явился Петру, когда тот собрался покинуть город, где Нерон преследовал братьев его. Там Петр развернул стопы свои и вернулся в город, где и был распят вместе со своими учениками, и туда же отнесли тело его для погребения.

Фидельма опустила голову, чтобы не выдать своего раздражения тем, что епископ полагает ее настолько невежественной.

— Тогда я буду ждать, пока вы меня позовете, Геласий, — сказала она, поднялась с места и осталась стоять, будто ожидая, пока он позволит ей уйти. Геласий же снова с трудом скрыл изумление: как легко удается этой юной девушке без всякого усилия управлять ходом беседы! Обычно это была его собственная роль.

— Скажите мне, Фидельма из Кильдара, много ли в ваших краях таких, как вы?

Фидельма нахмурилась, пытаясь понять, что он хочет сказать.

— Я знаком со многими мужчинами из вашей страны, мы даже работали вместе здесь, в Латеранском дворце, но вот опыта общения с вашими женщинами у меня очень мало. Все ли они так же прямодушны, как вы?

Фидельма ответила со спокойной улыбкой:

— Я могу говорить лишь за себя, Геласий. Но, как я уже говорила вам, у нас женщина — не раба мужчины. Мы верим, что Творец создал нас равными. Возможно, однажды вы сможете приехать в наши края и увидеть красоту и сокровища Ирландской земли.

Геласий усмехнулся.

— Возможно! Может быть, хотя боюсь, что мои лета уже не те, чтобы отправляться в долгие путешествия. Пока же надеюсь, что вам понравится наш город. Вы можете идти. Deus vobiscum.[2]

И довольный, что перехватил наконец у гостьи инициативу, Геласий протянул руку и позвонил в маленький серебряный колокольчик.

Затем он протянул левую руку, и вновь, к его неудовольствию, Фидельма просто пожала ее с легким наклоном головы, вместо того чтобы поцеловать епископский перстень, как принято в Риме.

Стройная монахиня развернулась и пошла к выходу, где стоял, придерживая открытую дверь, брат Дон.

ГЛАВА ВТОРАЯ

С некоторым облегчением Фидельма вышла через украшенные пышной резьбою дубовые двери и оказалась в главной зале Латеранского дворца — в том самом месте, где уже триста пятьдесят лет совершалась коронация каждого епископа Рима. Парадная зала, или атриум, была безусловно великолепна. Мраморные колонны уходили далеко ввысь к сводчатому потолку, пол сплошь покрывала мозаика, стены украшены великолепными гобеленами, а резные своды наверху были из темного дуба — убранство, достойное дворца мирского владыки.

Возле каждого входа стояли дворцовые стражники — custodes, все — в парадном облачении, в сверкающих нагрудниках и с перьями на шлемах, все держали перед грудью обнаженные короткие мечи — пышное зрелище суетной роскоши. Мимо них сновали по неким таинственным делам монахи, странно выглядевшие в своих домотканых рясах среди бесчисленных сановников и влиятельных персон со всего света.

Сестра Фидельма остановилась, чтобы вновь окинуть все это взором: ей уже пришлось прождать несколько часов среди шумной давки, прежде чем брат Дон пригласил ее явиться пред очи епископа Геласия. Не оставалось сомнения в том, что это было место, где встречаются люди со всех стран света. Рядом с этим великолепием даже королевский двор в Таре, престол Великих Королей пяти королевств Ирландии, казался захолустьем. Однако, думала она, прокладывая себе путь среди множества увлеченных беседой людей, ей гораздо больше по сердцу Тара, полная тихого достоинства, где так уютно и хорошо среди спокойной красоты королевского удела Миде.

Молодая монашка, проталкиваясь навстречу Фидельме, случайно толкнула ее.

— Ах, простите…

Девушка подняла голову и взволнованно посмотрела ей в лицо, узнав ее.

— Сестра Фидельма! Я вас так ни разу и не видела с тех пор, как мы приехали.

Это была саксонка лет двадцати пяти, тоненькая, с каким-то меланхоличным лицом и неопрятными волосами мышиного цвета, выбивавшимися из-под покрывала. Ее темно-карие глаза почти ничего не выражали, а руки были тонкие, но сильные, жилистые и загрубевшие от тяжелой работы. Фидельма не удивилась, когда узнала, что до того, как посвятить себя Богу, сестра Эафа провела годы на крестьянском хуторе. Фидельма с улыбкой посмотрела на маленькую саксонку. Большую часть пути от Массилии в Остию они провели вместе. Молодая сестра Эафа была из небольшой группы кентских паломников, которые приехали, чтобы присутствовать при посвящении Вигхарда Кентерберийского в сан архиепископа. Фидельма чувствовала к ней приязнь. Простая, невзрачная и кроткая, Эафа словно боялась собственной тени. Она держалась несколько неуклюже, сутулясь, и постоянно кутала голову и плечи в покрывало — будто хотела быть как можно незаметнее для мира.

— Добрый день, сестра Эафа. Как вы поживаете?

Молодая монахиня поморщилась.

— Правду сказать, лучше бы мне вернуться в Кент. Хоть и чудо чудное — побывать в городе, где жил сам Петр, где он гулял и с Христом беседовал и где потом принял мученическую смерть, да только знаете, — она беспокойно вскинула голову, — не лежит у меня душа к этому городу. Право слово, сестра, он какой-то зловещий. Здесь слишком много людей, странных людей. Скорей бы вернуться домой.

— Сестра, я разделяю ваше желание, — искренне ответила Фидельма. Как и Эафа, она была привычнее к сельской жизни, нежели к большим городам.

Внезапно бледное лицо Эафы сделалось тревожным; она уставилась куда-то вдаль через плечо Фидельмы.

— Вот идет настоятельница Вульфрун. Мне надо к ней. Я должна сопровождать ее к капелле Сорока Мучеников. Сегодня утром мы уже сходили к гробнице преподобной Елены, матери Константина. И везде, куда ни придем, все видят, что мы чужестранки, и пытаются всучить нам реликвии и всякие побрякушки. Они как попрошайки, не отвяжешься. Вот, поглядите-ка, сестра.

Она указала на маленькую дешевую медную брошь, державшую покрывало на ее голове. Фидельма внимательно рассмотрела ее. Это был кусочек цветного стекла, оправленный в медь.

— Мне сказали, что в этой брошке — волос с головы святой Елены, и я отдала за нее два сестерция… Я совсем не понимаю в здешней монете. Как вы думаете, это слишком дорого?

Фидельма еще раз внимательно посмотрела на брошь и презрительно поморщилась. Сквозь стекло действительно просвечивал какой-то волос.

— Ну, если это вправду волос из кос преподобной Елены, тогда цена достойна. Но… — она не стала договаривать, лишь пожала плечами.

Юная саксонка выглядела сокрушенной.

— Вы не уверены, что он настоящий?

— В Рим приезжает много паломников, и, как вы сами сказали, многие зарабатывают тем, что продают им самые разные вещи, выдавая их за святые реликвии.

Эафе явно хотелось поговорить еще, но, снова бросив быстрый взгляд поверх плеча Фидельмы, она с извиняющимся жестом произнесла:

— Мне надо идти. Настоятельница Вульфрун меня заметила.

И все с той же тревогой в глазах девушка развернулась и устремилась сквозь толпу туда, где ее ждала высокая женщина в монашеском одеянии, с крючковатым носом и суровым, неприязненным выражением лица. Сердце Фидельмы дрогнуло от сострадания к молодой монахине из Кента. Весь путь до Рима Эафа находилась в обществе настоятельницы Вульфрун, и хотя обе они были из аббатства Шеппи, Вульфрун (как сообщила по секрету Эафа) была принцессой крови, сестрой самой Саксбур, королевы Кентской, и все делала для того, чтобы об этом знал каждый.

Может быть, поэтому Фидельме и захотелось подружиться с саксонкой, когда они плыли из Массилии в Остию — ведь Вульфрун обращалась с девушкой немногим лучше, чем с рабыней. Но, казалось, предложение дружбы пугало Эафу еще больше, чем собственное одиночество. Она неохотно общалась с кем бы то ни было и никогда не жаловалась на свою деспотичную госпожу, которая постоянно ею помыкала. Странная девушка, такая одинокая, думала Фидельма. Она погружена в себя, но не угрюма, а просто замкнута. Сквозь гомон толпы послышался зычный голос настоятельницы — Вульфрун посылала Эафу с очередным поручением. Властная фигура настоятельницы двигалась сквозь толчею к выходу из дворца, словно боевой корабль, рассекающий бурные волны, сопровождаемая хрупкой, будто качающейся на волнах фигуркой Эафы в кильватере.