Сталинская гвардия. Наследники Вождя

Сначала, в порядке эксперимента, на новые методы планирования и экономического стимулирования перевели несколько фабрик и заводов из разных отраслей хозяйства. Среди них были знаменитые московские предприятия группы «Б» со славной многолетней историей – конфетный «Красный Октябрь», обувная «Красная заря» и табачный «Дукат», а также костюмная «Большевичка», на глазах улучшавшая сервисное обслуживание в новом магазине-салоне. Выходили в свет статьи ученых-экономистов, готовивших реформу. За ходом эксперимента следили внимательно и беспристрастно – и результаты первых месяцев воодушевляли. Реформа «заработала», а общество привыкало к новым реалиям. Косыгин был сторонником умеренной децентрализации экономики – но не допускал «реформ ради реформ», ставя во главу угла эффективность. Он давал предприятиям больше свободы в распоряжении средствами, но не отказывался от плана, сутью которого теперь была стоимость выпускаемой продукции, востребованной на рынке. Во второй половине шестидесятых годов у Советского Союза были наилучшие экономические показатели. Вникая в детали, в мелочи, Алексей Николаевич вел массивный советский пароход между Сциллой экономики казарменной и Харибдой бесконтрольного рынка.

В 1965 году все больше предприятий переводили на рельсы эксперимента. Их работу отныне оценивали не по произведенной продукции, не по валу, а по реализованной продукции и ее стоимости. Новые предприятия на несколько лет освобождались от платежей. Участник того эксперимента В.К. Гусев – тогдашний главный инженер Энгельсского комбината химического волокна – пишет: «Стало выгодно улучшать уже имеющееся оборудование. Причина простая: плата за модернизированный станок или усовершенствованную машину оставалась прежней, а продукции (денег) они приносили больше. Предприятиям было разрешено создавать фонды развития производства».

Реформатор должен учитывать хитрости директоров, которые были готовы перевыполнять заниженные планы. Косыгин пытался сделать выгодным напряженный план, чтобы руководители предприятий были заинтересованы в работе на пределе сил и со строгой экономией.

Нередко приходится слышать такую трактовку экономической реформы: Косыгин-де намеревался десоциализировать Советский Союз, сломать пресловутую «командно-административную систему», но партократы, напуганные Пражской весной 1968-го, реформу свернули и придушили. Это подслеповатый штамп, факты говорят о куда более сложной расстановке сил и обстоятельств. Над реформой Косыгин начал работать еще при Хрущеве. Но сразу после отставки Хрущева Косыгин занялся ликвидацией чудесатых хрущевских экономических нововведений. Борьба с реликтами «волюнтаризма» занимала значительное место в косыгинской реформе первых трех лет после отставки Хрущева. Наконец, от экспериментов Косыгин перешел к масштабной перекройке системы. Старт реформы объявили на сентябрьском пленуме 1965-го. Речь Косыгина кремлевский зал слушал во все уши и аплодировал вполне искренне, неформально. Пленум принял постановление «Об улучшении управления промышленностью, совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства» – официальный, а не теоретический, документ реформы. Таких постановлений ЦК и Совмина в ближайшем будущем будет немало. Активный период реформы завершился в 1969-м постановлением «О совершенствовании планирования и капитального строительства и об усилении экономического стимулирования строительного производства». Что же потом – реформу придушили? Да нет, экономика развивалась с учетом достижений «золотой пятилетки». Просто реформа не радикализировалась, как этого бы хотелось слишком страстным поклонникам леди Частная Собственность… К 1969 году на косыгинскую систему планирования перешло большинство предприятий СССР, дававших 77% промышленной продукции. Чего же больше? Реформа, как и было запланировано, завершилась вместе с очень успешной пятилеткой. А потом, в 1977-м, в новой Конституции появилась статья, закрепившая наработки реформы: «Руководство экономикой осуществляется на основе государственных планов экономического и социального развития, с учетом отраслевого и территориального принципов, при сочетании централизованного управления с хозяйственной самостоятельностью и инициативой предприятий, объединений и других организаций. При этом активно используется хозяйственный расчет, прибыль, себестоимость, другие экономические рычаги и стимулы». Косыгинский язык внедрился в советский обиход. Предприятия, оставаясь под контролем Совмина и Госплана, получили возможности для маневра, для самостоятельной экономической деятельности. Для людей это – кооперативные квартиры (и предприятия нередко оплачивали паи для сотрудников), дома отдыха, детские учреждения, дополнительные доходы в виде премий. Косыгину удалось реализовать, пожалуй, единственную в нашей истории масштабную реформу без шоковой терапии. Реформа не ударяла по кошелькам. Уровень жизни в 1965—1969 годах повышался. Об этом невыгодно вспоминать тем, кто создает миф о несостоявшейся, половинчатой реформе Косыгина.

Реформу действительно не раз критиковали на заседаниях Политбюро – и Подгорный, и (в меньшей степени) Брежнев. В то же время Брежнев курировал подъем сельского хозяйства, и Косыгин не раз вставал на пути колоссальных капиталовложений в аграрный комплекс. Как известно, есть три основных способа разориться. Самый приятный – женщины, самый быстрый – рулетка, самый надежный – сельское хозяйство.

Но не экономические разногласия омрачили взаимоотношения Брежнева и Косыгина! Судьбу реформы не следует связывать с похолоданием их отношений. Политические маршруты Брежнева и Косыгина разошлись не в 1968—1969-м, а несколько позже – в 1973—1975-м, когда сторонники Брежнева сумели значительно увеличить влияние своего шефа и даже затеяли спектакль «малого культа» личности генсека. Политические позиции Косыгина ослабли, он стал еще более зависим от ЦК и уже не мог действовать сообразно собственной стратегии. С этим, вероятно, и связана полная разочарования реплика, брошенная в разговоре с премьер-министром ЧССР Л. Штроугалом: «Все кончено…». Речь здесь, конечно, идет не о реформе, условно говоря, Косыгина – Либермана, а о самостоятельной политике Совмина после реформы.

В 1970-е заявили о себе еще два важнейших фактора экономической и социальной жизни. Первый – форсированное освоение важных месторождений в Сибири и на Дальнем Востоке требовало солидных капиталовложений в инфраструктуру этих территорий, но и, разумеется, приносило прибыль. Второй фактор – программа Гречко, Устинова, Горшкова предполагала колоссальные «оборонные» затраты. Ситуация сильно изменилась по сравнению с шестидесятыми. СССР больше, чем в прежние годы, тратил на поддержку своих союзников в Африке и Южной Америке. Добавим к этому социальные программы того времени, увеличившие уровень жизни миллионов граждан СССР. Вот вам и целый блок объективных причин уменьшения темпов роста валового национального продукта и национального дохода. Не иллюзорный «подрыв реформы», а слоновье увеличение нагрузки на экономику. Рассмотрим показатель за три косыгинские пятилетки: в первую, золотую, когда реформа активно претворялась в жизнь, среднегодовой рост национального дохода составлял 7,7%. Впечатляющий результат. В следующую пятилетку рост сократился до 5,5%, а в последнюю косыгинскую пятилетку (1975—1979) – до 4,4%. Да, шло падение. Но такие показатели при увеличении расточительности экономики говорят и об устойчивости экономической системы, созданной Косыгиным.

Косыгинская реформа совершенствовала плановую экономику, но не уничтожала социализм. И руководители предприятий, и инженеры, и рабочие получили стимул для качественной работы. Разумеется, в новом экономическом порядке нашлись лазейки и для махинаторов. ОБХС без работы не оставался. Критики косыгинской реформы замечают, что косыгинская децентрализация не пошла на пользу гигантам тяжелой промышленности. Современный автор, критик Косыгина и преданный апологет Брежнева, Михаил Антонов пишет: «Допустим, выпуск дамских шляпок нельзя планировать по количеству и фасонам, потому что тут действует мода, которую нельзя предугадать. Значит, тут производство должно быть поставлено на рыночные основы, равняться на соотношение спроса и предложения.

А Калужский турбинный завод производит мощные силовые установки. Тут и производитель, и потребитель связаны планом и договором, никакие изменения моды в этой области не предвидятся и на производство влиять не могут. Зачем же ставить их производство на те же основы, что и выпуск дамских шляпок?». И все-таки переход от прямого управления экономикой к государственному регулированию предприятий при усилении материальной заинтересованности трудящихся был необходим. И Косыгин его совершил.

Главными противниками реформы в 1965—1970-м были так называемые «софэсты» – экономисты и математики, разрабатывавшие систему оптимального функционирования экономики, сокращенно – СОФЭ. СОФЭ занимались все видные экономисты Советского Союза – в том числе и входившие в комиссию Косыгина. У противоположных сценариев развития экономической системы были общие корни – например, академик Немчинов, умерший в 1964-м, успел благословить и косыгинцев, и софэстов. Оппонентами косыгинской реформы софэсты стали не сразу, но уже после пленума 1965 года можно было говорить об «экономической оппозиции». В СОФЭ цены определялись уравнениями линейного программирования. Они верили, что кибернетика отрегулирует систему планирования. Руководил проектом академик Н.П. Федоренко, участвовали экономисты С.С. Шаталин, И.Я. Бирман. Их поддерживал вхожий к Брежневу Георгий Арбатов. Косыгин, смотревший на ситуацию глазами ушлого хозяйственника, производственника, а не кабинетного экономиста, считал их проект авантюристическим, слишком далеким от устоявшейся, работавшей системы. Они предлагали не усовершенствование, а слом системы. Косыгин опирался на практиков – на директоров и инженеров. Косыгинская реформа делала ставку на их профессионализм и инициативу. Софэсты же смотрели на практиков свысока. Политически они подчас нападали на Косыгина с позиций охранителей социализма, утверждали, что СОФЭ поможет Советскому Союзу одержать победу в исторической битве с капитализмом, а Косыгин, Байбаков, Либерман берут на вооружение чуждый нам буржуазный инструментарий. Но в сущности идеи «софэстов» были куда более рыночными и по-настоящему опасными для основ социализма. «Если «косыгинская реформа» ставила своей целью глубокое эволюционное реформирование отечественной экономики через ее децентрализацию, то СОФЭ предлагала ее ультрареволюционное разрушение по принципу «до основанья, а затем». Реализация СОФЭ поставила бы экономических гуру над производственниками, над директорами и главными инженерами. Диктатура ученых-экономистов, как известно, хуже моровой язвы, и Косыгин это понимал. Бурная политическая деятельность «софэстов», по мнению многих ныне здравствующих экономистов, катастрофически повлияла на социально-экономическое развитие страны, ускорив ее переход в фазу застоя», – пишет Анатолий Салуцкий.

Была и еще одна – может быть, решающая – причина, делавшая невозможной реализацию СОФЭ. Кибернетическая система затрудняла маскировку военных расходов, оборонной промышленности. Значительная часть индустрии была засекреченной, и Госплан научился хитроумной конспирации. Эксперты из КГБ резонно считали СОФЭ опасной затеей, «находкой для шпионов». В 1970 году состоялось расширенное заседание Госплана, на котором проект СОФЭ отвергли. Точка зрения Косыгина и Байбакова возобладала. Правда, к тому времени завершилась и косыгинская реформа.

Косыгинская реформа не была «шоковой терапией». Ее удалось реализовать на фоне повышения уровня жизни – не элитарного, а самого массового. Косыгин считал, что экономикой нужно управлять, приноравливаясь к меняющейся ситуации. Тактику государства следует осторожно менять, чтобы она была целесообразной. Умело менял тактику в экономической политике учитель Косыгина – Сталин.

В этом опасном экономическом плавании Косыгин рассчитывал на свой хозяйственный опыт и на науку. Соратник Алексея Николаевича, его заместитель и председатель Госплана СССР Николай Байбаков так определил отношение советского премьера к умственному труду: «План по науке и технике, считал он, должен стать важной составной частью народнохозяйственного плана и пронизывать все его разделы». Он не имел научных званий и, может быть, в теоретической подготовке уступал иному кандидату наук. Но почему-то в девяностые годы пришедшие к власти кандидаты и доктора наук отнеслись к науке безжалостно, за что и были наказаны провалом собственной работы. Косыгин провалов не знал: не все получалось, многие начинания уходили в песок, но и в блокадном Ленинграде, и в роли премьера могущественного Советского Союза он не капитулировал.

Правительство Косыгина

После 1970-го возникло ощущение, что модернизация «буксует», что противоречия между правительством и ЦК задушили косыгинские преобразования. В народе пересказывали колкость Брежнева, косвенно брошенную и в премьер-министра: «Реформы, реформы!.. Что за реформы? Работать надо лучше – вот и все реформы». И все-таки Совет министров работал и решал важнейшие государственные задачи.

Алексей Николаевич возглавлял советское правительство без малого шестнадцать лет. Если лаконично характеризовать косыгинское правительство, выделяя его главные отличия от российских предшественников и преемников, то мы увидим, что прежде всего это было правительство профессионалов и правительство людей осмотрительных, осторожных, умеющих беречь зыбкую стабильность в обществе. Ведь они знавали военное лихолетье и послевоенную разруху, они знали цену риску, авантюризму. Это было правительство мужчин с ранней сединой. Огромный опыт Алексея Николаевича позволял ему подходить к экономическим

реформам с хирургической осторожностью… Этот руководитель умел находить для своей страны, для своего живого хозяйства методы лечения помимо шоковой терапии. В правительстве Алексей Николаевич делал ставку не на «преданных», а на компетентных. Новиков, Байбаков, Дымшиц, Патоличев, Славский, Ломако несколько десятилетий упорного труда посвятили возрождению послевоенной страны, они были командой Косыгина. Их дополнял узкий круг министров членов Политбюро, подчинявшихся непосредственно руководству ЦК, лично близких Брежневу, но тоже входивших в правительство Косыгина: А.А. Громыко, Д.Ф. Устинов. У Косыгина были непростые отношения с этими яркими, способными людьми. Но, конечно, и они формировали климат правительства – климат, способствовавший серьезной работе.

После отставки Хрущева Брежнев и Косыгин беседовали с участниками новой команды Косыгина, начиная с Байбакова, которого, после хрущевской опалы, снова поставили во главе союзного Госплана. В правительстве Косыгина работали легендарные, эталонные руководители. Одним из старейших был Е.П. Славский – воевавший в Конармии Буденного, сталинский директор завода, в команде Косыгина он был атомным министром. П.С. Непорожний – министр энергетики и электрификации – станет крестным отцом уникальной единой энергосистемы, включавшей СССР и страны Восточного блока, сперва апробированной в Египте, где побывал и Косыгин. Непорожний был автором программы строительства гидроэлектростанций – Куйбышевской, Волгоградской, Саратовской, Усть-Илимской, Саяно-Шушенской, Нурекской… Министерские совещания проводил на фоне цветной схемы, которая показывала сравнительное развитие советской и американской энергетики. СССР значительно опережал соперника по темпам электрификации. Из мирового арьергарда на лидирующие позиции вывел советскую газовую промышленность министр А.К. Кортунов. Для химической промышленности легендарной фигурой был и остается министр Л.А. Костандов, вытянувший отсталую отрасль на лидирующие позиции в Европе, на второе место в мире. Именно он нарушил официальную обстановку на косыгинском юбилее, появившись… с двумя пластмассовыми стульями советского производства! Это был драгоценный подарок. В 1975 году Косыгин выдвигает на министерский пост молодого талантливого геолога Е.А. Козловского. Хваткой руководителя он не уступал выдвиженцам Сталина. Козловский поднялся на волне неоспоримых достижений советской геологии. Экономность, расчетливая прижимистость Косыгина нашла своего агента в председателе Госснаба Дымшице.

Список выдающихся соратников Косыгина можно продолжать долго. Никогда – ни до, ни после – у России не было столь квалифицированного и талантливого правительства.

Многие отмечают, что А.Н. Косыгин был «белой вороной» в брежневском Политбюро. Он не стремился к неформальным, дружеским отношениям с другими партийными вождями, не любил подковерных политических игр. «Главный инженер Советского Союза» был уверен в востребованности своего собственного подхода к государственным делам – подхода экономиста-практика. Независимое поведение Косыгина было следствием его здоровой уверенности в себе. Будучи главой правительства, он стремился оставаться профессионалом, а не играть «на публику». Но народ привечал Косыгина и без популизма… Зарабатывать доверие руководства велеречивыми тостами он не любил, дружил с теми, к кому лежала душа, а не с «полезными» политическими союзниками. Сейчас принято много говорить о противоречиях, осложнивших отношения Косыгина с генеральным секретарем, но нужно признать, что связка Косыгин – Брежнев продуктивно работала в течение целого десятилетия, формируя жизнь великой державы. Внук Косыгина, профессор А.Д. Гвишиани утверждает: «А мне представляется, что личные взаимоотношения Брежнева и Косыгина были хорошими. Они очень долго работали вместе – как первое и второе лицо государства. Сделали для страны много полезного. Но между двумя политическими деятелями всегда возникают противоречия – посмотрите примеры других стран! Мне иногда кажется странным, что их взаимоотношения подаются в негативной окраске. Но заметьте, Брежнев и Косыгин были на «ты», что непозволительно было для других. Кроме Косыгина, так обращался к Генсеку еще только Подгорный, остальные – на «вы». А когда Косыгин умер, будучи уже два месяца в отставке, его похоронили со всеми почестями, положенными главе правительства: с пушечным лафетом, митингом, почетным караулом… А Брежнев, Андропов и Тихонов сами закладывали урну с его прахом в Кремлевскую стену. Так не хоронили никого из тех, кто уходил в отставку.

Брежнев и Косыгин испытывали друг к другу взаимное уважение. Однажды я был с дедом в отпуске в Пицунде. Дед позвонил Брежневу, но помощник ответил, что Леонид Ильич занят. Дед не придал этому особого значения. Через три часа Брежнев перезвонил. Как оказалось, в момент звонка он просто смотрел фильм, а узнав, что звонил Косыгин, отчитал своих помощников: «Почему не соединили? Что я – не мог прервать свое кино?».

Кино – это, конечно, пустяк. И ревность, и конкуренция – все было во взаимоотношениях Брежнева и Косыгина. Они были противоположностями по темпераменту. На пышных брежневских церемониях Косыгин угрюмо посматривал на часы, всем своим видом демонстрируя, что он привык к работе, а не к церемониям.

Именно тогда заговорили о «человеческом измерении» в политике, об ответственности вождей, принимающих «судьбоносные» решения. Да, советская экономика была милитаризирована, но в «холодной войне» речь шла о жизни и смерти государства, народа, самобытной культуры. И при этом Алексей Николаевич приспосабливал экономику к удовлетворению растущих потребностей общества. Холодильники, стиральные машины, телевизоры, наконец, личные автомобили вошли в жизнь громадной империи, еще недавно по уровню жизни отстававшей от ведущих капиталистических стран на целый век! Тепло и свет приходили к нашим гражданам, живущим и на севере, и юге, бесперебойно. Достижение? Теперь мы видим, что достижение, и немаловажное. О глубоком понимании Косыгиным и его соратниками самой сути российской жизни говорит и лозунг «Экономика должна быть экономной», подписанный Брежневым, сформулированный Бовиным, но выстраданный всем тогдашним руководством. Да, экономика бывает экономной и расточительной. И мы погибнем, если не выберем экономию! Только бережливое отношение к ресурсам, только аккуратный учет и введение косвенных, не являющихся непосредственно звонкой монетой, материальных стимулов, позволит нам жить достойно. И Косыгин все время твердил об экономии, не боясь очевидной непопулярности этого лозунга.

Известен случай: как-то на подмосковной автостраде сломалась машина Предсовмина. Пока водитель копался в моторе, Косыгин внимательно смотрел на проносящиеся мимо грузовики и что-то записывал в блокнот. Вскоре уже правительственные головы размышляли: как избавиться от порожних рейсов, говорили об «обратном грузе» и «тонно-километрах»… Грузовики-то по шоссе мчались пустые! В будничной работе цепкий ум премьера проявлял себя без сбоев. Строители помнят, как быстро Косыгин вник в необходимость внедрения профилированного настила из тонкого оцинкованного железа. Как настаивал на производстве эластичных перчаток для монтажников – вместо неудобных рукавиц.

Переговорщик

Интересные воспоминания о Косыгине оставил Виктор Суходрев, знаменитый советский переводчик и дипломат, сопровождавший Алексея Николаевича во многих поездках. В воспоминаниях Суходрева Косыгин предстает мужественным, любознательным и находчивым человеком, компетентным политиком. Косыгин любил пешие прогулки, совершал их во всех городах – и советских, и заграничных. В канадской столице, на прогулке с премьер-министром Трюдо, нашему герою пришлось в полной мере продемонстрировать истинно русский характер, полный самообладания. Суходрев вспоминает: «Вдруг каким-то боковым зрением я заметил, как что-то черное мелькнуло справа, с той стороны, где шел Косыгин. Тут же я ощутил довольно сильный удар в правое плечо. И увидел, что к Алексею Николаевичу сзади тянутся две руки. Они обхватили его и вцепились в лацканы пиджака. Человек в черной кожаной куртке явно пытался опрокинуть Косыгина на землю. Я услышал крик: «Свободу Венгрии!». Инцидент длился, вероятно, не более нескольких секунд. Сразу же среагировал старший охранник Косыгина, а также сопровождавшие канадцы. Схватили человека и повалили его на землю. Охрана моментально сомкнулась вокруг Трюдо и Косыгина, и я, естественно, оказался в самой гуще. Все были в шоке. Особенно разволновался Трюдо. Но Алексей Николаевич оставался невозмутимым. Он первым делом осмотрел свой пиджак и с досадой произнес:

– Надо же, пуговицу оторвал…».

Виктор Суходрев отмечал косыгинское «умение спокойно, без всякой суеты выходить из затруднительных положений». В историю вошли встречи Косыгина с Линдоном Джонсоном, с Насером, с Чжоу Энлаем, визит в Лондон. В 1967 году, во время и после Шестидневной войны, в жестком послании президенту Джонсону и в ооновской речи Косыгин изложил позицию СССР, которая, возможно, предотвратила большую войну в бурном регионе. Кризис потребовал многоплановой, маневренной тактики. Как только Израиль начал боевые действия, Косыгин воспользовался «горячей» телеграфной линией Кремль – Пентагон, проложенной после Карибского кризиса. Американцы спешно продлили линию от Пентагона до Белого дома, и начались переговоры Косыгина и президента Джонсона. «Мы предлагаем вам потребовать от Израиля, чтобы он безоговорочно прекратил военные действия… За невыполнение этого будут приняты необходимые акции, включая военные», – заявлял Косыгин, а на Политбюро выступал против прямого военного вмешательства. В итоге шестидневных переговоров и американские, и советские корабли взяли курс в сторону от боевых действий, и большой войны не случилось.

В июне 1967-го Косыгин прибыл в Нью-Йорк на заседание Генеральной Ассамблеи ООН, спешно созванное по требованию Советского Союза. Бурно, пылко обсуждалась резолюция по Шестидневной войне. Не удалось избежать перепалки с представителями Израиля: Косыгин даже упомянул «Бердичевские базары», а знавший русский язык Иосиф Текоа – «подвалы Лубянки». Голос Косыгина в Нью-Йорке звучал грозно. Он требовал вывода израильских войск с территории Египта, Иордании и Сирии, требовал защиты палестинского арабского государства, провозглашенного ООН еще в 1947-м. Западные державы сопротивлялись. Только в ноябре Совет Безопасности примет резолюцию с требованием к Израилю о выводе войск с оккупированной территории. Главным защитником арабских стран на международной арене стал в тот кризисный год именно Косыгин.

Тогда же, в июне 1967-го на полпути из Нью-Йорка в Вашингтон (чтобы никто из переговорщиков не выглядел гостем или паломником), в провинциальном Гласборо прошли весьма напряженные переговоры Косыгина с Линдоном Джонсоном. Косыгин проявил неуступчивость, когда впервые в истории прозвучала тема сокращения стратегических вооружений. Быстро реагировал на любое предложение – как на привычном производственном совещании. Никакой эйфории от «встречи на высшем уровне» этот опытный нарком не испытывал, обращался с главами государств уважительно и сноровисто, как повар с картошкой.

Косыгин применял во внешней политике методы воздействия на людей, утвержденные им в руководстве производством. В первые годы после отставки Хрущева, когда власть генерального секретаря еще не стала единоличной, во внешней политике на высшем уровне Советский Союз представлял Косыгин. На Западе его считали человеком дела, умеющим принимать решения, и искали встреч на высшем уровне именно с ним. Был у Косыгина и свой внешнеполитический триумф, вошедший в славную историю российской дипломатии.

Январь 1966 года, Ташкент, урегулирование индийско-пакистанского конфликта, перераставшего в страшную войну. Несколько месяцев Косыгин готовил эту встречу, предлагая конфликтующим сторонам пойти друг другу навстречу под гарантии советского премьера. И вот Айюб Хан и Шастри протягивают друг другу руки, а наш Алексей Николаевич смотрит на них, как радушный хозяин, примиривший гостей. В трудных переговорах с лидерами воюющих стран Косыгину пригодилась выдержка военных лет: он ставил рекорды по марафонским беседам, словом действовал до тех пор, пока не добивался своего. Выносливость Алексея Николаевича поражала видавших виды дипломатов. В дебюте переговоров Косыгин выделил вопросы, по которым Пакистан и Индия зашли в тупик неразрешимых разногласий. Советский Предсовмина предложил отложить рассмотрение этих проблем, но договариваться там, где точки соприкосновения есть. Этот принцип, отразивший железный рационализм Косыгина-управленца, и привел переговоры к успеху. Война была предотвращена: 10 января Шастри и Айюб Хан подписали Ташкентскую декларацию. С тех пор отношения Пакистана и Индии не стали безоблачными, но войны, большой войны, на пороге которой стояла Азия, не случилось. Посредником великого азиатского примирения стал А.Н. Косыгин – неопытный дипломат, но государственный муж, привыкший к ответственности. Будем помнить о той ташкентской встрече: даже в истории великих держав случаи подобного успеха в примирении народов нечасты. Многолетние безуспешные старания американской дипломатии не привели к миру ни в Персидском заливе, ни на Балканах. В истории современной России подобных дипломатических успехов также не было. Может быть, мы мало учились у Косыгина? Невнимательно изучали его биографию? Ведь, забывая обо всей судьбе Алексея Николаевича, понять природу ташкентского триумфа невозможно. В этой внешнеполитической истории на авансцену вышел человек, познавший цену миру на «Дороге Жизни», а роль компромисса – в ходе восстановления разрушенной советской промышленности. В период, предшествовавший Ташкентскому соглашению, в дни переговоров и в последующие годы талант А.Н. Косыгина переживал пору зрелости, золотую пору политика. Выдвиженцу Сталина было по плечу остановить войну. Никогда специально не изучая дипломатию, Косыгин в международных делах опирался на авторитет страны и на собственный авторитет талантливого и честного руководителя. Такая же дипломатия, основанная на личном таланте и преданности державе, была эффективной в Российской империи в исполнении Потемкина, Суворова, Кутузова. Косыгин развивал традицию великих государственных мужей России.

Косыгинский темп работы выдерживали не все. В ночь после подписания ташкентских соглашений в номере Виктора Суходрева раздался телефонный звонок: «Вставай! Шастри умирает!». Суходрев подумал, что секретарь советской делегации слишком старательно отметил успех переговоров – и теперь развлекается странными шутками. Но это была не шутка. Косыгин немедленно прибыл в индийскую резиденцию. Он застал лучших ташкентских кардиологов колдующими над Шастри. Надежды не было. Из Ташкента Косыгин направился в Дели, куда доставили и тело Шастри. Там он присутствовал на похоронах и, как водится, провел несколько важных встреч – например, с Индирой Ганди.

Брежнев и Громыко постепенно оттеснили Косыгина от внешней политики. В 1970-е годы Предсовмина, как правило, ограничивался экономическими переговорами. Но на заседаниях Политбюро настойчиво выступал за нормализацию отношений с Китаем. 11 сентября 1969 года, возвращаясь с похорон Хо Ши Мина, Косыгин сделал остановку в Китае для встречи с главой Госсовета КНР Чжоу Энлаем. Они начали разговор за завтраком в пекинском аэропорту. Более трудной ситуации для переговоров и вообразить нельзя: это случилось сразу после кровопролитного конфликта вокруг острова Даманский. Косыгин снова был там, где критическое положение. Зашивал, где порвалось. Они беседовали четыре часа, в результате – агрессивные действия Китая на границе с СССР прекратились. Косыгин приберег для китайцев афоризм в восточном вкусе: «Если все прошлое завязать в один узел и этот узел выбросить, то тогда, может быть, будет проще и легче найти подход к обсуждению проблем». Чжоу Энлай не был готов к такому повороту: «Старое сразу выбросить невозможно». Другой аргумент Косыгина китайцы приняли: «Империалисты хотят путем столкновения СССР и КНР кардинально решить свои дела». Чжоу Энлай ответил: «Наши народы не хотят этого». Они решили возобновить дипломатические контакты, вернуться к постоянным консультациям по вопросам международной политики. Говорили о перспективах торговли. Увы, великий кормчий китайского народа в 1969-м не был готов поворачиваться лицом к советским ревизионистам… И все-таки встреча Косыгина с Чжоу Энлаем стала зацепкой для будущих переговоров, прологом улучшения советско-китайских отношений в 1980-е годы.

Индустриальные битвы

Профессионализм Косыгина вызывал доверие и на внутренних, и на внешних рынках. Наши партнеры из социалистических стран, из Италии, Франции смело шли на совместные проекты с правительством Косыгина, потому что знали, что в правилах этого человека вкладывать каждую копейку в дело. В шестидесятые и семидесятые годы построены наши гиганты машиностроения – КамАЗ, ВАЗ, переоборудованы гиганты белорусского автопрома, автомобильный завод в Ижевске.

В хрущевские годы считалось, что массовое производство легковых машин нашей стране не нужно. Сначала – тяжелая промышленность, наконец, общественный транспорт, а уж потом эти игрушки для автолюбителей. Косыгину удалось отстоять проект строительства завода в Тольятти в сотрудничестве с итальянскими фирмами «Фиат» и «Пирелли». А сколько предприятий в смежных отраслях удалось модернизировать в связи с потребностями ВАЗ! Станкостроительные, шинные заводы, нефтепереработка… Даже автозаправочные станции нового типа стали строить по всей стране. В 1966-м представители СССР и Италии ударили по рукам. Новый завод задумали на волжском берегу, в городе, названном в честь лидера итальянской компартии Пальмиро Тольятти – поближе к Куйбышевской ГЭС. На партийном съезде было сказано: завод должен давать продукцию уже в 1970-м. И 19 апреля первые шесть машин ВАЗ-2101 увидели белый свет. На открытие завода поехал Брежнев, ревниво поглядывавший на успехи Косыгина. К 7 ноября 1970-го удалось выпустить больше 10 000 новеньких «Жигулей». В 1973-м был выпущен миллионный автомобиль, и скоро завод вышел на планируемые ритмы – 650—700 тысяч автомобилей в год. Уже в 1970-м Косыгин подал идею полноприводного автомобиля «для тружеников села». Конкурс выиграли конструкторы ВАЗа. Вскоре появился первый в СССР гражданский внедорожник, завоевавший популярность на мировом рынке – «Нива».

Частенько бывал Предсовмина и на московском АЗЛК. В 1966—67-м, в соответствии с постановлениями правительства, появились самые популярные модели «Москвичей» – М-408 и М-412. В 1970—71-м, когда было налажено массовое производство на ВАЗе, завод АЗЛК, по существу, был заново построен. В новых цехах к середине 70-х уже производили по 150—180 тысяч «Москвичей» в год.

Нефтегазовая промышленность, строительство, металлургия не давали забыть и о грузовом автомобилестроении. В миллиард долларов обошелся стране КамАЗ. Завод, рассчитанный на 150 тысяч грузовиков и 250 тысяч дизельных моторов в год, начал работать в 1976-м. А для крупных самосвалов модернизировали Минский завод. Белорусские машиностроители многим обязаны Косыгину, поверившему в их конструкторский талант и производственные возможности. В 1975-м вышел на трассы крупнейший в мире самосвал «БелАЗ» грузоподъемностью в 110 тонн. Это был не последний рекорд БелАЗа. Минский конструктор М.С. Высоцкий предложил идею массового выпуска первых в СССР магистральных автопоездов мирового уровня. Опытные образцы он готов был пригнать из Минска в Москву. Чтобы наладить производство, необходимы капиталовложения. Косыгин поверил Высоцкому и не ошибся. Получилась машина, нужная хозяйству.

Итак, к 1972 году практически с нуля выросла отрасль – автомобилестроение. Ежегодно Советский Союз экспортировал триста-четыреста тысяч легковых автомобилей – и не только в братские и отсталые страны, но и в Великобританию, Францию. А еще – грузовики, самосвалы, трактора, троллейбусы… Вот такой застой по-косыгински.

Алексей Николаевич находил новые подходы к развитию алмазодобывающей промышленности. Именно в годы правления Косыгина Советский Союз вышел на второе место в мире по добыче алмазов. Первое традиционно занимала ЮАР. В воспоминаниях Владимира Николаевича Новикова сохранилась атмосфера тех великих государственных дел, в которых проявился сметливый характер главного инженера СССР. Позволю себе длинную цитату, отлично иллюстрирующую работу косыгинского правительства и, несомненно, вскрывающую проблему, весьма злободневную и в ХХI веке:

«Шло заседание Президиума Совета министров. Выступал Ломако:

– Товарищ Косыгин, мы остановили добычу алмазов в Якутии (их разработку тогда вело Министерство цветной металлургии).

– Почему остановили? – У нас нет мельниц. – Как нет мельниц? Почему никто не поднимал этот вопрос? – Видите ли, туда отправили наши мельницы, но они не работают. – Кто делал? – Сызранский завод. – Ну и что ты предлагаешь? – Надо закупить в Японии четыре таких машины. Они по 15 миллионов стоят».

Вроде бы и не так много, 60 миллионов, но дело не в этом. Я-то знал, что мы сделали для Якутии четыре мельницы, и был там всего полгода назад, сам видел, что машины пришли, но жалоб оттуда не поступало. А уже наступила зима. За Ломако вступился Байбаков:

«Да, Алексей Николаевич, надо закупать, иначе у нас с алмазами срыв будет».

Байбакова поддержал Тихонов, он тогда уже первым заместителем Косыгина был. Я выступаю и говорю: «Техника эта не сложная, хорошо работают машины и нашего производства, в том числе и на алмазах. Я не вижу никакой причины закупать их в Японии. В Якутии и наши мельницы есть, и одна японская, все работают нормально. Дайте мне семь дней, чтобы разобраться в этом деле».

Я послал в Якутию человек пять-шесть министров и представителя Комитета по науке на три дня. Возвратились они и говорят:

– Все сызранские машины лежат нераспакованными, их никто и не пробовал запустить.

Я снова выступаю на Президиуме Совмина: «Все наши машины лежат под снегом, их даже не пытались запускать в работу. Зачем же закупать японские, когда отечественные не хуже? Не понимаю позиции Госплана, товарища Байбакова, ни позиции Тихонова, первого заместителя. Что, валюту девать некуда?»

Опять они все трое – закупать да закупать. Косыгин тогда говорит:

«Ну ладно, раз такие авторитетные товарищи настаивают, давайте купим».

Я – вне себя, но молчу. Однако Косыгин постановления так и не подписал…».

Алексей Николаевич уже давно отлично понимал, что иногда нужно согласительно кивнуть ошибающимся, но на деле потворствовать ошибкам нельзя. Мельницы у японцев мы не закупили. Это бы противоречило ставке Косыгина на развитие нашего производства и установке на экономию. Но путь косыгинского правительства не был гладок. С первой половины семидесятых годов на мировом рынке росли цены на нефть, и спрос на советское «черное золото» тоже увеличился. Мы взвинтили темпы добычи, поставив нефтедобывающую промышленность на небывалую высоту. Но у этого отрадного явления были и отрицательные последствия. «Нефтедоллары» ударили по отечественной легкой промышленности; теперь мы многое закупали у социалистических стран Европы, у Финляндии, а то и у «китов» империализма… Косыгин, не обладая высшей партийной властью, успешно бороться с этими процессами не мог. Популизм переигрывал рачительных хозяев.

Очень поучителен и другой пример управленческой реактивности Косыгина. Вспоминает Николай Егорычев, предшественник Гришина, Ельцина и нынешнего Лужкова на посту столичного градоначальника:

«Как-то, кажется году в 1965-м, в январе долго стояли сильные морозы. Тепловые станции Москвы оказались практически без топлива. Давление газа упало, запасов мазута оставалось на полтора дня, да и использовать его было почти невозможно, так как он загустел при низкой температуре. Эшелоны со смерзшимся в монолит углем стояли на подступах к ТЭЦ, их можно было разгружать только вручную, разбивая уголь ломами или отбойными молотками. Тысячи солдат были заняты круглосуточно на этой работе. Министерство экономики и электрификации СССР оказалось неготовым к подобной ситуации. Положение казалось

безнадежным, однако рядовые москвичи даже не догадывались об этом, так как теплоснабжение города обеспечивалось нормально». Это – главное, а что касается наказаний виновных, то и этим Косыгин занялся: «На экстренном заседании Совмина А.Н. Косыгин был беспощаден в оценке действий министерства, а его предупреждение министру было сделано хотя и в корректной форме, но могло стать для того последним, повторись подобная ситуация». Вспомним нынешние жалобы наших всесильных акционерных обществ разных уровней на снег (тающий и нетающий), холод и ветер – и научимся ценить опытного управленца, умело подключившего бесплатную рабочую силу (солдат) в форс-мажорной ситуации. Если найдется сноб, осуждающий эти действия Косыгина как нерыночные, то пускай упреком ему будет тепло в домах москвичей 1965 года, память о том тепле. Косыгин умело использовал возможности социалистического хозяйства, и верно, что в послеприватизационных условиях слаженная работа армии и собственников невозможна.

В конце XIX века вся газовая промышленность России была меньше газовой промышленности одного Берлина. В 1945 году СССР добыл 2,6 миллиарда кубометров газа – в 25 раз меньше, чем США. В 1964-м Косыгин рапортовал о 90-миллиардной годовой добыче и заявил, что «Разведаны колоссальные запасы в Тюменской области». Была поставлена задача – выйти на лидерские позиции в мире по добыче газа. И за десять лет удалось добычу утроить, а к началу восьмидесятых выйти на первое место в мире. Мудрейшие из мудрейших, современные модернизаторы скептически оценивают газовую отрасль. Она-де превращает нас в «сырьевой придаток», ведет к отсталости. Какая может быть модернизация вокруг газовой трубы? А. Косыгин сознавал, что добыча и доставка газа – это сложное современное производство, которое поможет реализовать прорывные технологии. Респектабельные модернизаторы считают современным производством джинсы и Deep Purple. А. Косыгин понимал, что и компьютерные технологии могут развиваться не по щучьему президентскому велению, а по логике большой технологической цепочки, локомотивом в которой является ТЭК. Контракт века – соглашение с ФРГ о поставках в СССР труб большого диаметра – немцы под давлением США бойкотировали в 1962—1969-м. За шесть месяцев производство труб, необходимых для газопровода, наладили на Челябинском трубопрокатном заводе. 1 октября 1973-го советская газовая труба пришла в Западную Европу. На открытие нового газопровода СССР – ФРГ в баварский городок Вайдхаус прибыла советская правительственная делегация во главе с министром газовой промышленности СССР С.А. Оруджевым. Через пять лет СССР и ФРГ связывал уже крупный газопровод «Союз», протянувшийся от Оренбурга. К 1974-му были готовы и два нефтепровода «Дружба». Немало новых технологий потребовал проект. Академик Б.Е. Патон рассказывал биографу Косыгина Виктору Андриянову: «Во время разговора в кабинете А.Н. с горечью сказал, что видел, в каких тяжелых условиях работают сварщики, сваривая так называемые неповоротные стыки на морозе в 40—50 градусов». Вскоре из лаборатории Патона пришел проект машины контактной сварки стыков, которая в любую погоду передвигалась внутри трубы. Производительность труда возросла в 10 раз. Лицензия на эту машину продана в США. Вот что значит – проблема была на карандаше у Косыгина. По планам Косыгина, сырьевые суперпроекты должны были поднять индустрию, в том числе – наукоемкое производство. Да, подчас Советское государство было вынуждено гнаться за быстрым барышом, быстро увеличивать объемы продаж нефти и газа. Планы по развитию переработки сырья приходилось откладывать.

Человек

Советские телезрители отмечали вечную угрюмость, сосредоточенность Косыгина. Он не подчинялся канонам официозного поведения. Сразу было видно: независимая личность, крепкий характер. Ведет себя так, как привык, как считает нужным. Взгляд его смягчался, проступала открытая улыбка, когда на демонстрациях пионеры повязывали ему красный галстук. В ответ он, как и соратники по «бессмертному гарнизону», отдаривался конфетами.

Как известно, коммунистом и главой семьи Косыгин стал почти одновременно – в 1927 году. Тихий Киренск с удивлением наблюдал за комсомольской свадьбой молодого сотрудника потребкооперации. Работа и семья существовали для Косыгина в разных измерениях: на службе он преклонялся перед точностью, дома – перед Клавдией Андреевной. Он восхищался тем, как непринужденно она беседовала со Сталиным о женской доле, когда он назвал ее «морячкой», а в итоге Клавдия Косыгина поразила вождя-вдовца чеканным определением: «Жена – это судьба». Дома Косыгин был куда менее привередлив, чем в работе. Тарелка овсяной каши каждое утро, да чай из раскаленного самовара… Квартира Косыгиных на улице Грановского, а позже – на Воробьевском шоссе была гостеприимным домом для старых друзей и знатных гостей, которых умела приветить Клавдия Андреевна. В доме бывали М.А. Шолохов (с ним все Косыгины были «родными по духу», как говорила дочь писателя), А.И. Хачатурян, Т. Н. Хренников, М.В. Посохин, академики Келдыш, Челомей и Александров… Болезнь Клавдии Андреевны заставила премьера оборудовать рабочий кабинет в больничной палате, рядом с женой. О трагедии Косыгин узнал, стоя на Мавзолее: шла первомайская демонстрация. Свою Клавдию он вспоминал каждый день, вплоть до последних дней в больничной палате…

Служба свела главного инженера страны и с главным антисоветчиком. А.И. Солженицын записал на одной из хрущевских встреч с интеллигенцией: «…И в какой-то особой удрученно-ослиной позе, не разделяя этого сборища и не касаясь его, сидел Косыгин. Глава правительства – сам был здесь раб безысходный, комический, хотя ждали его дела поважнее… Косыгин сидит, все так же уныло ссунувшись плечьми между рук, показывая, что он тут ни при чем, не участвует, такой глупостью он не стал бы заниматься».

Пройдут годы, Косыгин прочитает «Пир победителей». Пьеса возмутит Алексея Николаевича: такой клеветы на самое святое, на Победу, он не мог снести. Наконец в 1973 году на стол Председателя Совета министров СССР легли увесистые тома «Архипелага ГУЛАГ». И снова – жестокие строки о Великой Отечественной, прославление власовцев и бандеровцев… Великий педант Косыгин с ужасом вчитывался в солженицынскую цифирь: как ловко этот талантливый писатель подменяет документ своей пылкой фантазией! На заседании Политбюро, посвященном солженицынскому вопросу, Косыгин был настроен решительнее всех. Он уже видел в писателе врага, который готов без сожаления разрушить все то, что страна выстрадала и построила за шесть советских десятилетий: «Несколько лет Солженицын пытается хозяйничать в умах нашего народа. Мы его как-то боимся трогать, а между тем все наши действия в отношении Солженицына народ приветствовал бы. Если говорить об общественном мнении, которое создастся за рубежом, то нам надо рассуждать так: где будет меньше вреда – или мы его разоблачим, осудим и посадим, или мы будем ждать еще несколько месяцев, потом выселим в другую страну. Я думаю, что для нас будет меньше издержки, если мы поступим сейчас в отношении его решительно и осудим по советским законам. Очевидно, статьи о Солженицыне в газетах надо дать, но серьезные. Солженицын куплен буржуазными компаниями, агентствами и работает на них. Книга Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» – это махровое антисоветское произведение. Я беседовал с тов. Андроповым по этому вопросу. Конечно, капиталистические страны Солженицына не примут. Я за то, чтобы попытаться тов. Андропову прозондировать в капиталистических странах вопрос, какая из них может его принять. Но, с другой стороны, нам нечего бояться применить к Солженицыну суровые меры советского правосудия. Возьмите вы Англию. Там уничтожают сотни людей. Или Чили – то же самое. Нужно провести суд над Солженицыным и рассказать о нем, а отбывать наказание его можно сослать в Верхоянск, туда никто не поедет из зарубежных корреспондентов: там очень холодно. Скрывать от народа нам нельзя. Статьи в газетах надо поместить». Столкнулись два максималиста, два патриота России. Один – писатель с амбициями идеолога, сторонник патриархальной Руси, ослепленный ненавистью к советской системе. Другой – администратор, созидатель, видящий свою страну передовой и модернизированной. Им не приходилось ждать друг от друга пощады. Косыгин защищал свой выбор семнадцатого года, защищал память миллионов павших за советскую Родину в священной войне, о которой Солженицын писал с неприятным презрением. Сможет ли история рассудить двух талантливых и трудолюбивых людей – администратора и писателя? Сегодня мы не видим конца этому спору. Но ясно, что созидателю – Косыгину – было что защищать от Солженицына. Это никчемным мечтателям вольно, отшатываясь от «ужасов сталинизма», уничтожать систему, страну.

Интересно рассказал о Косыгине инженер Ф. Вергасов: «Собеседник после самого короткого общения с ним отходил в сторону с каким-то необыкновенным просветленным выражением лица. Я это наблюдал и не переставал удивляться. Это не зависело от контекста и логики беседы, от полярности (положительный или отрицательный) ответа Косыгина. Собеседник получал урок правды, настоящей выстраданной правды. Такой урок правды, например, есть в фильме «Летят журавли», крутой разговор дяди-хирурга со своим племянником-музыкантом. Я думаю, что ради этого разговора и был поставлен фильм. Он тому почти кричал в лицо: для того чтобы ты тут играл, кто-то из твоих сверстников должен идти на фронт, погибать, терять руки, ноги! Такая правда есть во многих песнях Владимира Высоцкого, в его Жеглове из всенародно любимого фильма «Место встречи изменить нельзя». Безусловно, сказывался авторитет Косыгина. Но главным все же была сила его внутренней убежденности в своей правоте. Чтобы убеждать других, надо сначала быть самому убежденным. Интеллект Косыгина в актах общения проявлялся открыто и как бы доверительно, сильно, мощно, но не громко. Косыгин собеседника не подавлял. Он как бы приглашал на свой уровень общения и пытался помочь собеседнику подняться на этот уровень».

Косыгин по-суворовски относился ко времени. Время становится другом и помощником для решительных, быстрых. Те, кто бывал у Косыгина с докладом, знают его присказку: «Ты мне не говори, что есть. Ты мне скажи, что будет». Он жил в будущем, просчитывал следствие каждого поступка, считал на много ходов вперед. О тех министрах и директорах, которые шагу не могли сделать без консультаций с расторопным заместителем, Косыгин презрительно говаривал: «Этот без костыля ходить не может!». Сам Алексей Николаевич был в курсе тенденций зарубежного делового мира. Языков он не знал, но постоянно заказывал переводы авторитетных зарубежных источников.

Косыгин работал бескорыстно, был неисправимо неподкупен. Даже от подарков в виде редких в сороковые годы авторучек он с гневом отказывался. Не случайно именно Косыгину в послевоенное время Сталин поручил ревизию слишком роскошного (по нынешним меркам, разумеется, просто монашеского) снабжения членов Политбюро. Самые невинные попытки подкупа вызывали приступы ярости у этого всегда сдержанного человека. Однажды, войдя в свой кабинет, он заметил на рабочем столе новый письменный прибор – роскошный, точно из дворца какого-нибудь шейха или султана. Косыгину доложили, что эту роскошь прислал в подарок ответственный работник NN, руководитель одного из южных регионов страны. Подарок был возвращен дарителю со строгим выговором. В другой раз влиятельный министр, ходивший в фаворитах у генерального секретаря, попытался вручить Алексею Николаевичу ключи от «Мерседеса». И этому временщику пришлось покинуть кабинет Косыгина чуть ли не в слезах, с понурой головой…

Вмешательство партийных лидеров и руководства спецслужб в экономическую сферу вызывали сдержанное раздражение Косыгина. Он мрачно одергивал их на заседаниях Политбюро.

Не раз ему приходилось перекраивать планы из-за неожиданной «братской помощи», на которую были так щедры Брежнев и не экономивший на идеологии Суслов. Глава правительства должен был время от времени показывать конкурентам со Старой площади, кто в доме хозяин. В воспоминаниях М.С. Горбачева «Жизнь и реформы» есть любопытный эпизод. Будущий Президент СССР был в 1979 году самым молодым секретарем ЦК и отвечал за сельское хозяйство. Косыгин устроил ему выволочку прямо на банкете: тогда чествовали космонавтов Рюмина и Ляхова, совершивших рекордный 175-суточный полет. Горбачев требовал дополнительных поставок техники для уборки зерновых. Косыгин демонстративно обратился к Брежневу и Горбачеву, нарушая благостный тон праздничного вечера: «Вот тут нам, членам Политбюро, разослали записку сельхозотдела. Горбачев подписал. Он и его отдел пошли на поводу у местнических настроений, а у нас нет больше валюты закупать зерно. Надо не либеральничать, а предъявить более жесткий спрос и выполнить план заготовок». Подобные выволочки не обходятся без последствий в стиле «схватки бульдогов под ковром». Однажды в кругу близких сотрудников Косыгин бросит: «Эх, погубят меня эти украинцы…», имея в виду Тихонова, Кириленко, Щербицкого… Был у Косыгина любимец среди солистов Большого театра – тенор Владислав Пьявко, которого он приметил чуть ли не с самого дебюта. Каждый раз, если Косыгин бывал на концерте, он просил Пьявко исполнить «Песню Леньки» из оперы Хренникова «В бурю». А нравилась она ему из-за строк, слушая которые, всегда серьезный Предсовмина не сдерживал улыбки:

«Конь заржал тихонечко:– Ты слезай-ка, Ленечка…»

Вот так отводил душу председатель правительства, когда его отношения с партийным вождем «подкисли».

Косыгин редко вмешивался в идеологическую политику, практически не взаимодействовал с ведомствами Суслова и Андропова. Но когда в 1979 году Косыгин не дал убедить себя в необходимости ввода войск в Афганистан – это стало событием мирового масштаба ореховой комнаты. Не менее веско звучал его голос в декабре 1969 года на заседании Политбюро, когда обсуждался щекотливый вопрос «реабилитации Сталина». Косыгин (и в этом его поддержал Суслов) настоял на публикации уважительной статьи к 90-летию Сталина, вступив в дискуссию с Подгорным, Пельше, Кириленко. Из диссидентских кругов и от «оттепельной» интеллигенции последовали письма протеста, в том числе и на имя Косыгина. Линия на мягкую реабилитацию Сталина, вполне устраивавшая Косыгина, воплотилась и в киноэпопее «Освобождение» (1968—1972). В то же время Косыгин берет под свою защиту поэму «Братская ГЭС» (1965), которую написал, пожалуй, самый популярный и громогласный антисталинист шестидесятых годов – Е.А. Евтушенко. Романтика строительства коммунизма в броской поэтической форме показалась главному инженеру Советского Союза полезной. Закономерно, что Косыгин одобрял драматургию А. Гельмана с его правдолюбами-бригадирами в острых производственных конфликтах. А любовь Косыгина к искусству Людмилы Зыкиной даже порождала экстравагантные для пуританских семидесятых слухи… Молодежи ХХI века непросто понять, что значила для косыгинского поколения народная песня: она пронизывала быт, с детства воспитывала душу.

Простые люди уважали Косыгина за его упрямую верность памяти Сталина. В годы, когда из разоблачений сталинских перекосов бывшие соратники «отца народов» формировали ораторский стиль, Косыгин – и это передавалось из уст в уста – почтительно сохранял обстановку сталинского кабинета, любил ставить в пример бережливое отношение Сталина к неприкосновенным резервным запасам даже в самые трудные годы. Конечно, сейчас такое пристрастие Косыгина кажется несовместимым с его образом «самого интеллигентного» члена брежневского Политбюро (нелюбимый либеральной интеллигенцией Суслов стал после смерти Сталина куда большим антисталинистом), но наш герой просто был верен человеку, у которого, как управленец, многому научился, и не желал предавать того, с кем когда-то, в 1947 году, в Ливадии, преломил хлеб. А к культу личности, к вождизму, Косыгин, конечно, относился отрицательно, сам не терпел возвеличивания руководителей и память о безвинно репрессированных коллегах чтил. Сталин был для Косыгина идеалом управленца, несгибаемого и в кульминационные месяцы войны. Когда Даниил Гранин в беседе с Косыгиным позволил себе легкую иронию по адресу Сталина – Косыгин сорвался, ударил кулаком по столу: «Не вам судить о товарище Сталине!». Интеллигенция постаралась не заметить косыгинского упрямства, а народ оценил ее как принципиальность.

Ценили человеческие качества и знающие «блеск и нищету» своей профессии крупнейшие политики того времени – Шарль Де Голль, В.М. Молотов, Индира Ганди, Линдон Джонсон. Старик Молотов уважительно говорил о Косыгине: «Замечательный человек. Работяга хороший. И вообще организатор оказался хороший». И добавил очень важные слова: «Косыгин – честный человек, глубоко партийный. Лучше других». Косыгин не участвовал в политическом «клубке змей», он работал на совесть, как настоящий герой России, а попав в историю, он перешел в пантеон отцов Отечества.

Алексей Николаевич рано овдовел. В 1967 году немногие самые верные его соратники – среди них Байбаков, Новиков – пришли проститься с Клавдией Андреевной. Оставшись в одиночестве, в своей печали Косыгин обрел философское спокойствие человека, познавшего бренность мира. Он продолжал отдавать все силы и талант обществу, продолжал руководить правительством, но сохранять в себе бойцовские качества не мог. Вечная борьба наскучила Косыгину. Он продолжал проводить отпуска на водах, на Северном Кавказе, занимая в доме отдыха общедоступные люксовские номера, а не отдельные охраняемые коттеджи. Продолжал рыбачить, охотиться и старался не чувствовать себя стариком. И страшная болезнь пришла к Алексею Николаевичу, как приходит она к молодым, крепким людям: в перевернувшейся байдарке. Это случилось летом 1976 года, на Москве-реке, в Архангельском. Несколько месяцев Алексей Николаевич болел, но после снова включился в работу.

Однажды он спросил Байбакова: «Скажи, а ты был на том свете?». Председателю Госплана стало жутковато: «Нет, не был». «А я был, – сказал Косыгин и добавил: – Там очень неуютно».

На излете семидесятых, за короткий срок Алексей Николаевич перенес два инфаркта. Осенью восьмидесятого года случился второй. Пошатнувшееся здоровье не было секретом для коллег, в октябре Косыгину предложили подать в отставку. Председателем Совмина был назначен Н.А. Тихонов. А 18 декабря Алексея Николаевича не стало. Косыгин ненадолго пережил свое правительство. В последние часы он весь был в работе. В бреду повторял слово «пятилетка», говорил о необходимости выполнять план. Жаловался на отсутствие преемников.

О смерти Алексея Николаевича объявили не сразу: службисты не хотели портить праздник – день рождения Брежнева…

Проститься с Алексеем Николаевичем в Центральный Дом Советской Армии пришли сотни тысяч советских людей – москвичей, приезжих из России, с Украины, с Кавказа и из Средней Азии… Пришли, конечно, и Брежнев с Тихоновым и «другие официальные лица». Траурную церемонию пришлось продлить на несколько часов: поток желающих проститься не редел. И утром, перед похоронами, тысячи людей пришли поклониться Косыгину. Уже тогда многие понимали: этот герой олицетворял здравый смысл России, как Г.К. Жуков в ХХ веке символизировал нашу военную доблесть…

Ходили слухи, что Косыгин – сын императора Николая II, спасшийся цесаревич Алексей Николаевич. Ведь цесаревич, полный тезка Косыгина, и родился почти одновременно с советским премьером – в августе 1904-го… Ну, это из мира сказок. В обществе о Косыгине не говорили дурного: героя уважали и любили. Косыгин с подчеркнутым уважением относился к интеллигенции, к науке – и капризная русская интеллигенция отвечала ему взаимностью. Оставили свой след в нашей науке и близкие Косыгина: дочь Людмила Алексеевна, много лет возглавлявшая Библиотеку иностранной литературы, зять Джермен Михайлович Гвишиани, академик и основатель Института системного анализа АН СССР. Вокруг Алексея Николаевича формировался климат продуктивной научной работы. Александр Шелепин, не скрывавший обиды на Брежнева, в своих воспоминаниях не без злорадства заметил, что «массы» всегда приветствовали Косыгина куда искреннее и веселее, чем партийного вождя. А мы не забудем, как незнакомые, простые люди, встречая главу правительства на кисловодских тропах, приветливо обращались к нему: «Здравствуйте, Алексей Николаевич!». А эхо негромкого голоса, доверительно рассказывающего нам с трибуны об экономических перспективах, еще живет в народном сознании. Мы навсегда запомнили строгий взгляд синих глаз и теплую улыбку главного инженера Советского Союза.

Леонид Ильич Брежнев

Комиссар-эпикуреец

Так и хочется на новый лад переделать Маяковского: «Юноше, обдумывающему житье, решающему – сделать бы жизнь с кого, скажу не задумываясь: делай ее с Леонида Днепродзержинского!»… Ему многое удавалось – комиссару-эпикурейцу, который, к ужасу элегантного Громыко, под старость лет пристрастился к дешевым галстукам на резинке.

Это наша с тобой биография…

Трудно представить более образцовую советскую биографию. Брежнев всегда оказывался в ореоле победы, при этом не был титаном, оставаясь образцовым коммунистом, одним из когорты, не больше и не меньше.

Но по характеру Брежнев резко отличался от других политиков сталинского закала. В советском синтезе он был антитезой требовательным, хладнокровным, исключительно работоспособным аскетам, на которых предпочитал опираться Сталин. Он был жизнелюбив, во многом легкомыслен и своим политическим успехам обязан не столько трудолюбию, сколько обаянию, умению ладить с людьми. Обязан и рабоче-крестьянской смекалке, которая не раз его выручала. Он не стал выдающимся специалистом ни в одной из отраслей народного хозяйства. Не был неутомимым гением самообразования, как Сталин и Андропов. Брежнев – выдающийся политический артист, не более, но и не менее. Наверное, в ряду сталинских выдвиженцев необходим был и такой эпикуреец-комиссар. Но второго Брежнева система отторгла бы: перебор есть перебор.

Воспоминания Брежнева о детстве и юности называются «Жизнь по заводскому гудку». Истинно советское название. Вот таким рабочим ребятам революция дала возможность вершить судьбами мира. «Кто был ничем – тот станет всем». Конечно, Брежнев не писал воспоминания самостоятельно. Но он любил рассказывать о молодых годах, и авторам удалось ухватить брежневскую психологию. «Мне посчастливилось родиться, вырасти, получить трудовую закалку в рабочей семье, в большом рабочем поселке. Одно из самых ранних, самых сильных впечатлений детства – заводской гудок. Помню: заря только занимается, а отец уже в спецовке, мать провожает его у порога. Ревет басовитый гудок, который, казалось мне, слышен по всей земле. Радио не было, часов рабочие не имели, завод сам созывал их на работу. Первый предупредительный гудок давался в полшестого утра, затем в шесть – на смену, потом в полшестого вечера – предупредительный и опять на работу – в шесть. Народу в нашем Каменском, будущем рабочем городе Днепродзержинске, было тогда двадцать пять тысяч, и весь отсчет времени, весь бытовой уклад, привычки, нравы, сам труд людей – словом, вся жизнь шла по гудку».

Заводской гудок именно при Брежневе стал таким же важным символом элегической пролетарской романтики, как Луна и роза в поэзии. Заводы и фабрики при Брежневе не гудели: пришли более современные средства контроля за режимом предприятий. Гудок был для Брежнева памятью о рабочей юности. Во МХАТе шел спектакль «Сталевары», сакральный для рабоче-крестьянской державы и ненавидимый агрессивными элитариями. Там звучала песня о заводском гудке, которую быстро подхватили эстрадные певцы:

Теперь умолкли поездаИ не кричат автомобилиИ, между прочим, навсегдаГудок фабричный отменили.Такая тишь над городком,Таким покоем дышат дали,А мы не время с тем гудком,Мы с ним судьбу свою сверяли…

Гудки при Брежневе звучали только в памяти старых рабочих. Но в ноябре 1982-го с заводскими гудками страна проводит Брежнева в последний путь.

Политик, обязанный своим взлетом установке на коллективное управление, Брежнев ценил чувство локтя, любил находиться в гуще народной, как комиссар, учился у народных масс, приглядывался к ним. Это учли авторы воспоминаний. Брежнев в них получился истым коллективистом: «Я быстро одевался и босиком, не поев, бежал вслед за отцом. Если он брал меня за руку, я гордо оглядывался вокруг: вот, дескать, какой вырос большой, уже иду на завод, а мне тогда шел пятый год. Из соседних домов, из боковых улочек и переулков выходили другие рабочие, нас становилось все больше, одеты были почти все в потертые куртки и штаны из грубой «китайки». И мне, помню, очень нравилось шагать вместе со всеми».

Когда умер отец, Брежнев служил в армии, в Забайкалье. О нем остались детские воспоминания:

«Отец был помощником вальцовщика, а сварщиком на нагревательных печах стоял старый рабочий Денис Мазалов. Я его хорошо помню: кряжистый, немногословный, настоящий русский мастеровой. Родом он был из Енакиева, работал прежде в Никополе, на наш завод перебрался уже с большой семьей, и обед ему часто приносила взрослая дочь Наталия. Вот здесь-то, у нагревательных печей, у стана «280», молодые люди и познакомились, а год спустя поженились. Отцу было тогда двадцать восемь лет, матери – двадцать.

Что можно еще сказать о своем происхождении? Родословных рабочие семьи, как известно, не вели. Знаю, что отец, Илья Яковлевич Брежнев, поступил на завод в 1900 году. Он пришел сюда из Курской губернии, из деревни Брежнево Стрелецкого уезда. Название деревни, как и фамилия наша, происходило, надо полагать, от прибрежного ее положения, а возможно, и от понятий «беречь», «оберегать», что вполне согласуется с крестьянским бережным отношением к земле-кормилице. Землю ценили, защищали, берегли, веками поливали ее потом и кровью. Но веками же бедность не покидала людей, иначе не пришлось бы отцу уходить на заработки из родных мест».

Д. Волкогонов, служивший референтом начальника Главпура А. Епишева, вспоминал: «Однажды Епишев показал мне личное дело генерала Брежнева, в котором в одном месте рукой Леонида Ильича было написано, что он украинец, в другом – что русский. – Так кто же он на самом деле? – с иронией спросил меня Алексей Алексеевич». Брежнев утверждал, что корни его – русские. Наверное, можно так сказать: украинская семья русского происхождения.

Найти себя на родном заводе в середине двадцатых Брежнев не мог. Индустрия налаживалась медленно, Юг России был более аграрным, нежели промышленным. И Леонид поступает в курский землеустроительный техникум. В Курске встречает Викторию Денисову, студентку медицинского техникума. Поженились они быстро – как в тогдашних рассказах Зощенко. Но оказалось, что на всю жизнь.

В 1927 году потрясенный Брежнев пишет стихи об убийстве советского дипломата Вацлава Воровского и дарит стихотворение другу – И.И. Евсюкову. Заглавие – «На смерть Воровского!» – Леонид Брежнев пишет с восклицательным знаком. Темперамент!

Это было в Лозанне, где цветут гелиотропы,сказочно дивные снятся где сны,в центре культурно-кичливой Европы,в центре красивой, как сказка, страны.В зале огромном стиля «Ампиро»у входа, где плещет струистый фонтан,собралися вопросы решать всего мирапредставители буржуазных культурнейших стран.Бриллианты, монокли, цилиндры и фраки,(1 строка в рукописи пропущена)в петлицах отличия знакии запах тончайших роскошных духов.Длинные речи ненужны, и глупыгромкие фразы о добрых делах.От наркотика лица бессмысленно тупы,наглость во взоре и ложь на устах.На двери внезапно устремились всех взоры,и замер среди речи английский сэр:в залу с улыбкой под шум разговоравошел Воровский – делегат С.С.С.Р.Шокинг! Позорной культуры, нет лака.В пышном обществе говор и «крик»:«Как смели сюда вы явиться без фрака?!»«Он без цилиндра!» «Мужик!»– Простите! Не знал я, да знать разве мог я,что здесь это важно решающим столь.(2 строки в рукописи пропущены).У нас это проще: во фраке, без фрака,в блузе рабочей, в сапогах простых…У нас ведь не нужны отличия знаки:что нужно, решаем всегда и без них.У нас ведь совсем не как «денди» одеты —в блузе рабочей, в простых сапогах,кофе не пьют там, там нет и шербета,но дело там делают не на словах.И замерла зала, как будто невольно;звонок председателя вдруг прогремел:«Господа! На сегодня, быть может, довольно.Пора отдохнуть от сегодняшних дел».А утром в отеле под фирмой «Астория»посол наш убит был убийцы рукой,и в книге великой российской историижертвой прибавилось больше одной!

Много лет спустя, когда Брежнев привыкнет к галстукам и добротным брючным парам, авторы воспоминаний генерального секретаря процитируют это стихотворение, но стыдливо припишут его мифической комсомолке. В том же 1927-м Брежнев, окончив техникум, по распределению отправился на Урал. Землеустроитель подготавливал коллективизацию, познавал крестьянский мир неведомого, загадочного Урала. Там же он проходит путь от комсомольского активиста до кандидата в члены ВКП(б) (1929), а в 1931-м, в родном Каменском-Днепродзержинске, становится безоговорочным большевиком, партийным на все сто процентов. Но сельские дела не стали призванием молодого коммуниста, его тянуло в индустрию. В сентябре 1930-го он поступает в Московский институт сельхозмашиностроения, а оттуда переводится на вечернее отделение Днепродзержинского металлургического института имени Арсеничева. Устраивается на завод кочегаром. В 1935-м он защищает диплом уже в качестве парторга института, заведующего рабфаком. Новоявленный инженер становится начальником смены силового цеха. В заводской многотиражке «Знамя Дзержинки» выходит статья о Брежневе – «Имя его – большевик». В официальных биографиях Брежнева, в документальных фильмах эту статью будут цитировать как образец исполнившегося пророчества: «Я не могу себе представить, откуда у этого человека столько берется энергии и трудоспособности. До последнего месяца он работал директором вечернего металлургического рабфака. Нагрузка большая и тяжелая. Он же учится в нашем институте. Он же – лучший группарторг… И он же лучше всех на курсе защитил свой дипломный проект!.. Уйдя на производство, молодой инженер Леонид Брежнев обещает дать многое. И он даст… Потому что он выкован из крепкого металла». И ведь сбылся этот патетический аванс…

А потом тридцатилетнего коммуниста, отца двоих детей, призывают в армию. Служить предстояло в Забайкалье, в Чите. Брежнев осваивает боевые машины, становится политруком танковой роты. Газета Забайкальского военного округа «На боевом посту» писала: «Вот тов. Брежнев Л.И. – коммунист, сын рабочего, сам рабочий из Днепропетровска. Отличник учебы. С первых дней стал одним из организаторов борьбы за отличные показатели боевой и политической подготовки. Личным примером вел за собой других товарищей. Будучи стажером – командиром взвода, добился того, что взвод вторую задачу по стрельбе выполнил на «отлично». За год пребывания в армии получил пять благодарностей и денежную премию. Под его руководством исключительно хорошо оформлена казарма и ленинский уголок».

Отслужил он «на дальнем пограничье» меньше года – и возвратился в Днепродзержинск, где тут же был назначен директором Металлургического техникума. Карьера Брежнева набирала ход: вскоре его назначили зампредом Днепродзержинского горисполкома. Он занимался строительством, хозяйственными вопросами. В 1939-м Брежнев со скромной должности начинает работы в Днепропетровском обкоме. Поддерживал Брежнева его добрый товарищ по институту – Константин Степанович Грушевой, ставший к тому времени вторым секретарем обкома ВКП(б). Уже через год он становится одним из первых управленцев области, секретарем обкома по идеологии. Но Брежнев чувствовал себя инженером, специалистом по индустриальным делам – и, по предложению Грушевого, становится секретарем обкома по оборонной промышленности. Насколько важны были вопросы оборонки в 1940-м – пояснять не нужно. На этом посту и застала Брежнева война. Сообщил Брежневу о начале войны не кто иной, как Грушевой.

Несколько дней Брежнев занимался подготовкой заводов к эвакуации, а потом его направили в действующую армию. Многих партийных работников столь высокого ранга передвинули в тыл. Брежнев – то ли по своей инициативе (как сообщал он в официальных воспоминаниях), то ли волею судеб и командования оказался на фронте. Он начинает боевой путь заместителем начальника Политуправления Южного фронта. Бригадный комиссар Брежнев сработался с комфронтом Р.Я. Малиновским.