Из яйца

Алексей говорит тихо, словно думает про себя.

— Ты — ложь… Я и ты — ложь… Что нам теперь делать?.. Если бы догадаться раньше. Но мы так с тобой надеялись… Зо-я, Зо-я… какое странное сочетание звуков… Зо-я, Зо-я, — чем больше повторяешь его, тем больше оно лишается смысла. Я уже не понимаю, кого зову. Какую Зою?.. И есть ли ты?.. Какой страшный обман.

Алексей постепенно становится виден в зеркале. Словно он разговаривает со своим отражением. И отражение ли оно?.. Два Алексея. Зои в зеркале не видно, хотя она лежит перед ним. Два Алексея и одна Зоя. Та, которая в реальности.

— Бедная ты моя, — /это он говорит Зое, и все, что будет он говорить дальше, обращено к ней/ — Я наврал тебе… про тебя… Мне не нравится то, что ты делаешь с собой… Я вижу коридор… в нем — стены… а потом пространство, где растворяется все… где нет места человеку, которому не на что опереться. Мне больно, я не смогу помешать тебе упасть… Как мне пожалеть тебя… не знаю… Я ничего не знаю про этот мир… Я — болен… Мне горько от того, что я должен быть животным… Зверем.

Губы Алексея еще что-то говорят, но мы не слышим его, лишь чутьем угадываем смысл… Так продолжается недолго, и до нас снова начинают долетать отдельные фразы:

— ты — хорошая, я знаю… я — с тобой… твоя боль раздирает меня. Но, может, тебе от этого станет легче?.. Я не знаю, как помочь тебе… я ничего не знаю.

Утро. Коридор. В голубом свете дети крадутся мимо череды фотографических портретов. Они в ночных пижамах. На портретах все те, кого мы уже знаем: Мать,

Алексей, Зоя, Виктор, Старуха и сами дети.

Недалеко от входной двери, где вешалка и зеркало в полстены, они останавливаются. Они романтичнее в зеркале, и привлекательней.

Алина начинает распутывать леску.

— Что ты ковыряешься! — шепчет зло Паша.

— Запуталась, — так же зло отвечает Алина.

Но с леской все нормально, они привязывают ее низко, натягивая поперек коридора. Сразу за ней, метрах в полутора кладут на паркет большой лист бумаги.

— Теперь план «игрек», — говорит Паша.

— И спать, — соглашается Алина, — никогда еще не вставала так рано.

Утро. Уже рассвело. Входная дверь… Шуршит ключом, входит Старуха. Все ее движения привычны, она делала это миллион раз. Снимает длинный жакет, вешает его на крючок. Снимает с крючка халат, в котором убирает квартиру, одевает и, не замечая зеркала, делает несколько шагов по коридору.

И тут — леска. Старуха спотыкается, охает и падает. На колени, как-то неуклюже. Успевает подставить руки… Перед ее глазами ужасный монстр, с выпученными глазами и клыками, выступающими наружу. Пасть у него открыта.

Старуха смотрит на него, лицо у нее перекашивается:

— А-а-а!!! А-а-а!!!

Крик истошный, на весь дом. В нем смертельный испуг.

Постель Матери. В ее комнате и в постели чувствуется какая-то аскеза. Она спит, но лицо ее сосредоточено, словно лицо маски.

Крик… Мать просыпается мгновенно. Открывает глаза и одновременно встает. И одновременно, протянув руку, одевает домашний халат.

В ее действиях изначальная готовность к неожиданностям. И нет ни малейшей растерянности. Она изначально знает, что нужно делать в любой ситуации.

Мать решительно подходит к двери и открывает ее, уже делая шаг вперед.

Вплотную перед ней — зеркало. Во весь проем двери… Мать входит в себя зеркальную, корпусом, не протягивая, защищаясь, рук. Они соединяются вместе.

Звон, зеркало рассыпается, орошая пол осколками… Мать решительно переступает через них и идет по коридору, туда, где кричит Старуха.

Старуха уже приходит в себя, но по-прежнему лежит. Мать показывается из-за поворота, останавливается и мгновенно оценивает ситуацию.

— Дура, — шепчет она ровно, словно констатируя факт.

Поворачивается и уходит.

Дверь в комнату Алексея. Перед ней стоит Мать. Она вежливо так стучится к нему.

— Алеша, открой, пожалуйста.

Комната Алексея. Он по-прежнему сидит, прислонившись к стене.

От голоса Матери /а может, от Старухиного крика/ Зоя проснулась и уже курит.

— Алеша, прошу, открой мне, пожалуйста. /Мать./

— Она что, всегда такая вежливая? — спрашивает Зоя и говорит громко: — Вы понимаете, он некоторым образом занят.

— Алеша!.. Открой сейчас же.

— Зачем, мама?

— Я хочу поговорить с твоей девкой.

Зоя спокойно затягивается, словно не может делать два дела сразу, а потом уже отвечает:

— Хотите свечку подержать?.. Соскучились?

— Алеша, я предупреждала тебя. Чтобы ноги ее не было в моем доме.

— Ах, твой недотрога-кобелек… Что же ты спрятался мальчик? Твою даму обижают.

Зоя в своей стихии. Ей было утром не по себе с Алексеем. Она не знала, куда себя деть. Приход Матери — это выход для нее. И мы это понимаем.

— Алексей!.. Открой сейчас же!

— Я сама открою… Вот только докурю и одену портки… Язык твой поганый укорочу.

Мать начинает стучать в дверь сильней.

Алексей сидит, прижавшись к стене:

— Мама.

Зоя одевается, с сигаретой во рту.

Зоя, одетая, с сумкой через плечо, отпирает дверь. За дверью Мать… Зоя с силой обеими руками толкает ее в плечи. Та отлетает.

Алексей сидит все так же на постели. Он неподвижен, глаза сумасшедшие. Он — в коме. Этакой своеобразной… Мелко трясутся руки. Это даже не трясение — конвульсивное мелкое подергивание мышц, когда ими перестают управлять, вернее, управляют, но без всякого смысла.

Коридор. Вернее, что-то типа маленького холла, перед дверью Алексея. В холле Зоя и Мать. Мать от толчка упала — села на пол. Уже встает… В холл выходят два прохода. В одном, взявшись за руки, стоят дети. Они, как два ангелочка, в длинных ночных рубашках. На их лицах ничего, кроме жадного детского любопытства, некого азартного чувства… Готовности познавать мир во всех его проявлениях.

В другом проходе — Старуха… Она уже оклемалась. И стоит — в одной руке у нее веник, в другой — совок… Ни ее фигура, ни лицо ничего не выражают.

Мать поднимается, отряхивает платье сзади. Не обращая на Зою внимания… Та сначала настороженно, а потом с облегчением улыбается.

— Ну вот, дорогуша, мы и разобрались, — говорит Зоя. — Забирай своего придурка… Если хочешь.

Мать среди медленности своих движений, признавшей поражение женщины, вдруг резко, по-мужски профессионально, сильно бьет Зою в лицо. Это какой-то хук или еще что, хорошо поставленный удар. Это не толчок, поэтому Зоя остается на ногах, но оглушена. Мать бьет ее еще и еще… Потом бьет ее в живот — Зоя падает.

Все это молча.

Зоя лежит… Мать начинает бить ее ногами, обутыми в тапочки. Один тапочек слетает с ноги и, высоко подпрыгнув, шлепается на пол.

— Здорово! — соглашается Паша.

— Маме здорово достанется, — говорит Алина. Не отрывая взгляда от сцены. Она лишь констатирует факт. Ни жестокости, ни жалости и в помине в ней нет.

Мать бьет Зою ногами. Пятками… Удары не сильные, но в них остервенение, сродни женской истерике.

Алексей на постели. Он по-прежнему сидит в той же позе, и не видит, что происходит в коридоре. По-прежнему — кома… Но это странная кома. Все происходящее в холле как бы впитывается в него. Он — как антенна, до последней капли принимает в себя все, что происходит там…

Лицо Алексея.

Какие-то хриплые чмокающие нечеловеческие звуки, и не то писки, не то стоны в стороне, — звуки борьбы.

Что-то появляется в Алексее. Кроме комы. Что-то внутри появляется, какой-то нарыв, содрогание. Одновременно с внешним спокойствием. И если только что он устремлялся в себя, то теперь наоборот, что-то в нем просится наружу, это мука, похожая на роды. По крайней мере, так же больно.

Какие-то рвотные движения. Их начало, — изнутри накатывает, накатывает. Он борется с ними, — еще весь в себе. Он поглощен этой борьбой с самим собой… И неизвестно, кто победил… Но что-то решилось.

Капелька крови появляется в уголке губы. Еще одна, еще — они возникают, красные, объемные — как результат, как итог свершившейся борьбы. Их становится больше, — и вот уже две тоненьких струйки стекают по подбородку… Но это не смерть.

Мать уже не бьет Зою. Та стоит на коленях и покачивает головой, приходя в себя.

Старуха привычно начинает подметать… Мать говорит детям:

— Марш одеваться, умываться и завтракать… Через час занятия… Ну, что стоите?

Дети по-прежнему стоят, взявшись за руки.

— Вы плохо слышали?.. Я вкладываю в вас душу, леплю из вас людей. Надеюсь, вы сделаете мне подарок. Какая-то благодарность от вас будет?

— Я сделаю вам подарок, — говорит Алина, — Принесу вам завтра полный стакан крови.

В ее голосе месть. И упрямство загнанного в угол зверька. И — предчувствие торжества.

Видно, — Матери становится не по себе от ее слов.

Освещенный солнцем паркет коридора. Словно разогретый песок пустыни. Прозрачная пыль стелется над ним, вспыхивая в ярких лучах… Босые ноги Алексея на нем. Шаг пустынника тяжел, нет конца его бесконечному пути.

День. Кухня… Заказчица пьет кофе и курит. Она удобно сидит на стуле и никуда не торопится. Перед ней на стульях стоят два зеркала в рамках. Они тонированные, одно в розовом отсвете, другое в голубом.

Алексей напротив.

— Может, ничего… Но много не дадут, инфляция… Не знаешь, куда вкладывать деньги… Розовое пойдет в прихожую, вы не находите?.. Голубое — в ванную комнату.

С ней не нужно разговаривать, главное, чтобы кто-то был рядом. Все что она хочет сказать, она скажет.

— Деньги, деньги… Все чего-то стоит… Я постараюсь, Алексей, продать их как можно выгоднее… На прошлой неделе вроде бы ничего получилось… Вы довольны?.. Этот чертов бизнес, и откуда он только взялся на нашу голову. Или с голода помирай, или занимайся бизнесом.

Она смотрит на зеркала с откровенной скукой. Прикуривает от одной сигареты другую.

— А вечером готовка и стирка. Муж на диване с газетой, дети сидят на нем, как на кресле и смотрят телевизор. Всем хорошо, только мне одной везти этот воз. Никто не помогает… Да еще это чертов бизнес. Придумали же напасть… Я, Алексей, вас не слишком утомляю?

— Говорите, — произносит Алексей. — Говорите, мне уже легче.