На своей земле: Молодая проза Оренбуржья

— О-о! Ты гляди, лента-то какая широкая! Да двойная!... Верк, ты нынче полы мыла?

— Ладно уж, перестань, — отмахнулась дочь.

— Ну, ниче, все равно сгодится... Спрячь только подальше. А это, поди, все Герои Социалистического Труда сняты! Ну-ка, Мишк, найди мне тут бабку Манькю.

— Во-от, — ткнул пальчиком в фотографию внук.

— Ты смотри! Правильно...

Из дверей лениво выглядывала свекровь, и Мария, стесняясь зятя и дочери, сбивчиво рассказывала про совещание.

— Че ж, и ты речь толкала? — съехидничал Семен.

— А как же! Или ты думаешь, не сумею, — засмеялась Мария.

— Ну да, вы ведь все мастера людям ума давать! Но в общем-то можно было успокоиться.

— Теперь вот глядите, в газетке про меня напечатают, — глядя на молодых, сказала Мария.

— Интервью, значит, давала, — ухмыльнулся Семен. — Кто-нибудь возьмет эту газетку и в уборную сходит.

— Что ж! — смехом ответила Мария и, выждав минуту, сказала: — Ну, ладно, Сем, я либо в баню счас сбегаю. Ты-то парился?

— Нет, тебя дожидался!

Вот и в баню можно было идти.

Смутная тревога сменилась в душе какой-то пустотой, и, наскоро собрав сверток чистого белья, она заторопилась в баню.

 

Устроив фонарь в углу, Мария огляделась, проложила к низу двери старый мешок и стала быстро разбираться. В бане было еще тепло, и только ногам стало зябко на выстывшем мокром полу. Зачерпнув ковшом в большом котле, Мария полила под ноги и плеснула остаток на каменку. В самой ее середке мокро зашипело, и она принялась за мытье. Думать о чем-то в бане она не любила.

Оставив Веркину шампунь, Мария навела в тазике сыворотку и вымыла голову. А перед тем, как натираться, еще плеснула ковш в угол каменки и села, свесив ноги, на полок. Каменка долго шипела, и воздух в бане стал тяжелым и влажно-горячим.

«Эт не баня», — подумала Мария.

Погревшись, она опустилась на пол и стала натираться волосяной мочалкой. Белое сильное тело свое она видела сейчас молодым, и от этого красные, корявые до локтей руки со вздувшимися венами казались ей чужими, старушечьими. Ими можно целый день возиться в воде и они не сморщатся от этого, как у молодой, и даже не размякнут. И, как ни крути, а руки свои Мария знала лучше.

Глядя на себя, она вспомнила, что собиралась когда-то много рожать, а теперь вот уже в постоянной работе незаметно переболела свой бабий век и так же незаметно поворотила к старости...

Баня остывала, и, обкупнувшись, Мария вышла из нее нисколько не отдохнувшая. От тяжелого воздуха и еще, может быть, из-за длинного дня разболелась до ломоты в скулах голова, тяжестью набрякли веки.

— С легким паром! — сказал ей во дворе зять, и Мария слабо улыбнулась ему в потемках.

Семен опять сидел за столом и, опустив голову, сонно молчал.

— Счас, Сем, немного обсохну и буду стелиться, — сказала Мария, проходя было в свою спальню.

— Нет, погоди, — обронил Семен. — Ты вот не. Там жара... На полу в теплушке стели.

Мария едва только успела перевести дух, раздевшись, но еще больше, чем отдыха, она желала сейчас, чтобы Семен поскорее угомонился. Растворив дверь, она перетащила из спальни перину и одеяло, бросила подушку.

— А ты? — спросил Семен.

Мария принесла и вторую.

— Ложись, Сем, я хоть обсохну маленько.

Со своей кровати свекровь чутко прислушивалась к ним, и, зная это, Мария тяжелела сердцем.

«Дайте хоть минутку роздыху», — мелькнуло в голове.

В спальне у молодых Верка тихо рассказывала Мишке сказку про девочку Машу, и, расчесываясь около голландки, Мария понемногу отходила. Переодевшись в спальне в сухую сорочку, она пошла к Семену. Нащупала край перины, подушку и, вздохнув, легла. Семен уже спал.

«Слава богу», — подумала, успокаивая себя, Мария.

Но ее тяжелые веки почему-то не смыкались.

Из близкой памяти пестрыми кусками выплывал прожитый день, и она с неясным пока вниманием всматривалась в него. Пережитые волнения и радости не оживали, но как-то влекли к себе, и Мария забыла про сон. Вспомнила, как, закончив свою речь, Семенов подходил к какой-то доярке, но подумала сейчас именно о ней, свободно улыбающейся секретарю райкома, спокойно сидящей на своем месте. Ведь не бог знает какая персона, а гляди-ка! Теперь она тоже лежит, наверное, рядом с мужем, может, спит, а может, тоже думает о чем-нибудь по-бабьи.

И Мария вдруг остро позавидовала той доярке. Наверняка все по-иному у нее в жизни, наверняка лучше. Какая она, эта жизнь, Мария себе представить не могла, а подумала теперь о Ксении. О Ксении, которую знали все, но редко вспоминали из-за ее незаметности. Пятьдесят лет прожила она, сыновей в институтах выучила и всегда, сколько знает ее Мария, походила больше на учительницу, чем на доярку. И муж у нее был, редко кто видал его пьяным, чумазым...

Неожиданная зависть ярче высвечивала еще другие чужие жизни, а собственная погружалась от этого в какую-то беспросветную темень.

А назавтра еще предстояло пережить воскресенье, день, который Мария особенно не любила. Тошно было вспоминать, как матерился и привередничал по утрам Семен, прежде чем взяться за работу по дому, как старался опять все свалить на нее. Так-то и пусть бы, привыкшая, только бы не мучиться чужим стыдом, самым неловким и постыдным, Мария злилась тогда на себя, а это, как щепка в глазу, мешало ей делать самую привычную работу.

С некоторых пор помощником ей сделался зять, но тот и по воскресеньям ненадолго вылезал из своей школы. Мария радовалась, что хоть Верка, бог даст, проживет по-человечески.

И хотя день для нее заканчивался в общем-то благополучно, она ясно ощутила, как ложится ей на душу какая-то неподъемная тяжесть. И благополучие прожитого дня не казалось ей больше благополучием.

Стараясь сбить непрошеные мысли, отвлечься, она подумала о пропавшем сне и прислушалась к тихо верещавшему на стене динамику, чтобы узнать, сколько времени.

Что такое счастье, кто ответит? Люди все по-разному го-во-ря-ят, —

пел мужской голос, и Мария сообразила, что идет уже, наверное, двенадцатый час. Она повернулась на своем краешке перины на другой бок, притихла, но назойливые мысли опять вернулись к ней, усиливая смуту в душе и сомнения. Мария чувствовала, что в чем-то ей непременно надо было разобраться, разобраться самой, коль о своей жизни задумалась, но она не умела этого делать. Вроде не хватало какой-то малости, но и сил не было. Может быть, завтра этих сомнений уже не будет, может, просто забудутся они во сне, в привычных заботах, но как сейчас нехорошо от них, господи...

Мария потянула повыше одеяло, и Семен рядом тяжело, с хмельным стоном повернулся на спину. Сейчас рот его приоткроется, и он захрапит с обычным своим хлюпаньем в горле, а она будет лежать рядом, с силой сжимать веки и не сметь потревожить его.

А к четырем часам уж надо бежать на ферму.

ЯБЛОНЬКА

«Иди и сгинь там, под своим трактором!» — крикнула вслед Розка, когда Витюха уходил утром в мастерские.

Тогда ему, голодному и невыспавшемуся, хотелось задержаться и сказать, кое-что такое, от чего жена вмиг бы задумалась, но он только дверью хлопнул, когда выходил. И правильно сделал вообще-то: вечер был таким славным, что было бы жалко не заметить его.

Теперь совесть у Витюхи была чиста — закончен полуторамесячный ремонт, и тихие светлые сумерки, в которых растворились и Ракитянка, и подступавший к крайним домам увал, он встретил открыто и облегченно.

Выйдя из ворот мастерских, Витюха, вместе с пылью, отряхнул с себя запахи машин и масел и словно бы впервые в жизни вздохнул легкий и одухотворенный весенний воздух.

— Во как во! — ухмыльнулся он по привычке и смутился потому, что рядом никого не было.

Сторож дед Савелий по неизвестной причине на караул опаздывал, и Витюха откровенно пожалел об этом. Самое время бы поговорить с кем-нибудь спокойно и задушевно, без этих железок, рублей, баб и скотины.

«Иди и сгинь там...» — вспомнилось опять не к месту, и Витюха, мельком взглянув на свою обычную дорогу домой, задворками, не спеша, закуривая на ходу, направился совсем в другую сторону, туда, где текла Ракитянка.

Он еще не видел воды, но уже почувствовал, как запахло рыбой, солодковым корнем, преснотой приставших к берегу льдин и совсем уж по-детски — дальними странами. Витюха шел и, может быть, впервые за весь ремонт ни о чем таком не думал. Просто смотрел на полую воду, курил и с удовольствием ощущал сладкую истому, щекотавшую ступни ног и мозолистые ладони. Хорошо было бы поздороваться с кем-нибудь, но обжитый еще до разлива берег уже обезлюдел, по дворам ужинали.

И вдруг из-под самых сапог на берег выскочил пацаненок.

— Дядь Вить, — закричал, — иди глянь, какого папка судака поймал!

Витюха шагнул к обрыву и с удивлением обнаружил внизу семейство Ваняки Зотова, все шесть душ. Даже Варвара шлепала за своим мужичьем с ведерком.

— Во как угораздило! — просиял Ваняка, встряхивая крепко зажатой рыбиной.

— А сачок тюлевый! — загалдела ребятня.

— А мамка еще давать не хотела!

— Ну вас, — отмахнулась Варвара, — всего одну и поймали-то.

— Так ниче, да вот крошка — того гляди снасть порвешь, — пожалился Ваняка, укладывая рыбину.

— Какая крошка? — не понял Витюха.

— Да вон... Ну-ка, тише вы!

Ребятня приумолкла, и Витюха вдруг услышал ясный хрустальный перезвон, доносившийся, казалось, со всей поверхности мутной воды. Шумели затопленные до самых верхушек кусты чернотала, булькали, торопясь куда-то, водовороты на середине речки, а этот перезвон, спокойный и веселый, никуда не спешил. Словно рой стеклянных комаров повис над Ракитянкой.

— Ледышечки, а как бубенчики прям, — тихо проговорила Варвара.

Витюха с удивлением глянул на нее и вдруг заторопился.

— Ну, давай, рыбачь, — коротко бросил он и пошел прочь от берега.

— Где пропадал-то? — еще из горницы заговорила Розка. — Привязали там, наверное. Иди Ваську кликни.

Но Васька пришел сам, в грязи по самые уши.

— Мам, я заявился! — сообщил с порога.

— Силы небесные! — ужаснулась мать. — Люди днем с огнем грязь ищут, а этот явился! Где тебя только черти носили. У-ух, отцовская вся порода!

Она подхватилась с Васькой в сени, оттирать да отмывать его, и Витюха, стоя в прихожке, опять услышал Варвару. «Ледышечки, а как бубенчики прям». И в тесной и темной прихожке вдруг пахнуло речной свежестью, и тихий звон пошел из углов, заставленных весенней обувкой.

— Все шлюндаешь, — выговаривала в сенях Розка, — а уроки опять не выучил. У-ух! Вырастешь, как отец, расхлебаем.

Витюха повесил телогрейку и ушел на кухню.

А за ужином все молчали. Так было не всегда, и Витюха не переносил этого. Ничего не случилось, что ли? А его ремонт? А Васькина двойка по чтению, думает он ее исправлять или нет? Да мало ли... Но — молчали. Из-за утренней ругачки, что ли? Да сделает он все. Подумаешь, навоз на огород не завез. Так и трактора тогда не было...

Витюха первым положил ложку и вылез из-за стола.

Перемыв тарелки, Розка занялась своей косой, а Витюхе оказала:

— Нынче на диване ложись. Я завтра выходная, позорюю хоть.

Витюха, сидевший на этом самом диване, кивнул и вдруг спросил:

— А у нас, случайно, тюли нет лишней?

— На что это?

— Да ладно, это я так, — стушевался Витюха и полез за сигаретами.

Розка усмехнулась и недовольно сказала:

— Садить теперь, кажись, и на улице можно.

Не одеваясь, Витюха вышел во двор, зажег спичку. Крохотное пламя на вытянутой руке стояло ровно и послушно сжалось у самых пальцев. Чурюкал через двор невидимый ручеек, корова вздыхала длинно и облегченно. Витюха закурил.

— Пап, ты сачок хотел сделать, да? — крикнул вдруг из раскрытых сеней Васька. — Мамка говорит, я сразу догадалась.

— Да ладно вам, догадники, — не оборачиваясь, пробормотал Витюха.

Часа два скрипел он потом продавленным диваном, и все без толку. Сна не было. И забот вроде никаких, и на тебе.

Что-то нашептывал динамик, когда сон стал мало-помалу разбирать Витюху Полынина.

А потом радиоузел отключился, и Витюха будто в погреб свалился, сновидения его не мучили и не тешили.

На следующий день Витюха освободился часов в шесть, и настроение его было отменным. К севу, как ни вещал обратное механик Володин, «детуха» его все же поспел отремонтированным. С машинного двора пришлось возвращаться чуть ли не через все село, и Витюха встретил деда Савелия.

— Ты понимаешь, Марею свою во сне увидал. И, главное дело, не в платочках там, в кофточках, а — х-хе! — голую! Как ровно мы с ней в бане мылись, а она в котлу мыло утопила. Мне смех, а ей — горе. Вода-то в котлу — вар! Так и пришлось без мыла мочалкой натираться! Х-хе... Шутейный такой сон, — дед выжидательно помолчал. — А потому такой, что ладно мы с ней жизнь прожили, — и еще помолчал, глядя мимо Витюхи. — Потому и ребята у ней как колобки выкатывались.

Витюха попробовал было поддержать дедов разговор, но тот вдруг стал чего-то задумываться, а под конец озабоченно даже спросил:

— Слышь, Витьк, а ты саженцев у меня не возьмешь?

— Чего? — не понял Витюха.

— Ну, яблоньки, я говорю, не возьмешь?

— Хо! А на кой они мне?

— Жалко. А то зять привез из питомника, думал, померзли мои осенью. А теперь пропадают.