Но четвертушка Папашиного разума не отозвалась. Никакой подсказки. Растерянность. Полный коллапс. Ну и что теперь делать прикажете?!

Глава 21. ПЕТЛЯ ТРАНШЕИ.

Зачем он рассказал все это Ядвиге? Зачем? Он испытывал к этой женщине влечение, но отнюдь не доверие, и все же... что-то притягивало в ней, как магнитом. Стремление прикоснуться и тут же отдернуть руку. Ощущение нереальности, подделки. Она не та, за кого себя выдает. Она любит и ненавидит одновременно. Она его союзник, но на время. И он рассказал ей самое потаенное. Будто раскрыл карты перед игрою. А что было потом? Она поцеловала его. Или нет? Он ответил на поцелуй. Была близость. Или нет? Или он вообще ей ничего не рассказывал? Просто поднялся утром и вышел в Сад?

Генрих поднял голову. Деревья протянули над ним свои белые ветви одревесневшие руки жмыхов, выпростанные из земли. Генрих шагнул к ближайшему дереву и коснулся пальцами гладкого ствола. Прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Сердце сжалось. Страшно захотелось жить. Он ощутил свою молодость, краткость прошлого и бесконечность дней впереди, которые наступят уже без него. И тело содрогнулась от страха в предчувствии холода, который наполнит руки, ноги, грудную клетку, и доберется до самого сердца. Наконец доберется.

- Я знал, что ты их почувствуешь, - раздался за спиной знакомый голос.

Генрих оглянулся. Леонардо стоял рядом и смотрел на него снизу вверх, как на икону. Генриху стало не по себе от этого взгляда.

- Я видел, как ты поднял жмыхов из траншеи. Я знаю, для чего ты пришел. Ты явился исполнить обещанное и воскресить всех. Мы тебя ждали. Очень долго. Ты будешь нашим богом и дашь нам новую жизнь, я знаю. Это главное занятие огородника - сидеть и ждать бога. И видеть его в каждом, кто намекает, что за спиной у него не рюкзак с овощами, а белые крылья. Но в этот раз я не ошибся. Ты - он!

От этих слов Генрих почувствовал тепло внутри, а на губах сладость, и горячая капля потекла вином, согревая растревоженную душу и пьяня. Предчувствие великого, сплавленного со смертельной опасностью охватило его. Будто завтра битва, а сегодня накануне. Он едва не закричал: "О Боже, не попомни мне грехи!.." И какое-то подобье трона, а следом и венца с зубьями в виде земляничных листьев замаячили в прозрачном воздухе Сада. Он уже хотел сказать: "да", и губы шевельнулись, но тут в мозгу всплыло: "Что ты такое, величья идол?.. В чем смысл и сущность твоего обожествленья?" И этот самый идол вдруг сделался почти осязаем - огромный золоченый истукан с гнилым запахом Клеток. И Генрих вспомнил Клетки, вопль безумной толпы, грязь, безделье и жажду немедленного чуда, вспомнил капризную требовательность и недолговечную истерическую любовь этих людей, и едва не задохнулся от отвращения.

- Нет, Лео, я не спаситель. Ты ошибся.

- Если ты откажешься, они просто сгниют. Ты же видел: они гниют в земле. Нельзя ждать так долго! Это выше всяких сил. Ты только подумай: бизеры называют их трашами. То есть дерьмо, мусор. Стать трашем... Разве такое можно пережить?

Генрих вздрогнул от боли, но все равно отрицательно покачал головой:

- Я художник и бизер. И только. Я не умею воскрешать. Я не знаю, как это делать.

- Ты не бизер, ты наш бог, - повторил Леонардо убежденно. - Хочешь, я тебя нарисую? Хочешь, я молиться тебе буду каждый день? Хочешь?

Генрих хотел возразить, и не смог. Что-то застряло у него в горле, и слова не пошли. В самом деле, зачем он здесь?

Ищет того, второго?

Но не только.

Пришел, чтобы изменить огороды?

Опять не так.

Спасти огороды?

Зачем?

Верно одно: он пришел в огороды.

Но кто он?

Черный квадрат за спиною тянул к себе, как черная бездна. Генрих ощущал, как затылок наливается свинцовой тяжестью. Генрих запрокинул голову. Нигде не видел он деревьев такой высоты.

- Сколько лет жмыхи лежат в земле и ждут? Год? Два десятилетия? спросил Генрих, медленно поворачиваясь и глядя на недостижимые кроны. Если Сад - аккумулятор, то зачем тогда мена? Это бессмысленно.

- Значит, не бессмысленно. Значит, есть мысль, пока скрытая.

- Но не настолько, чтобы ее не понять?

- Не настолько.

- Я не хочу тягаться с меной.

- Ты отказываешься, потому что здесь нет того, второго. Вместе вы бы смогли! Это я во всем виноват! - в отчаянии воскликнул Леонардо. - Я вел его вчера в Сад и потерял. У моста чернушники схватили его. Сейчас он наверняка в их амбаре в Белой усадьбе, как и все кочаны.

- Что?.. - Генрих как будто очнулся. Тряхнул головой.

- О ком ты? Про кого... Ты вел Иванушкина? Да?

- Ну да... - Лео шмыгнул носом. - И чернушники его схватили. Они все время воруют огородников и тайком у них интеллект откачивают. А потом тела выкидывают, где попало. Все равно в Траншею их не прикопают, потому как за прикопку не плачено. Многие, конечно, находят тела, и сами копателям за прикопку платят. То есть сами идут на мену и за себя, и за того, кого выпотрошили чернушники, платят. Но это получается, что на мену ты ради Траншеи ходил. Потому как многих только на два сеанса и хватает. Я не понимаю...

- Погоди! Иванушкин - жмых. Что с него можно откачать?

- Значит, еще не жмых, раз чернушникам понадобился.

- А мы можем его выкупить? - спросил Генрих.

Лео с сомнением покачал головой:

- Нам его вряд ли отдадут. Но идем со мной...

Он взял Генриха за руку и повел за собою. Они обогнули дом. Лео толкнул обитую железом дверь, ведущую в подвал.

- Здесь, - сказал он тихо.

Они спустились по каменным ступеням. Внутри был какой-то хлам. Мутное стекло крошечного оконца огромный паук заплел своей ловчей сетью. Повсюду обломки, пыль, лишь в центре помещения монументом громоздился старый деревянный стол с выгнутыми толстенными ногами. Лео вытащил из дальнего угла сундук, поднял крышку. Внутри деревянного чрева лежал длинный потемневший цилиндр, оплетенный проводами. На связке разноцветных проводков болтался странный венец. Генрих сразу понял, что это венец вовсе, а шлем. Шлем для перекачки.

- Это самый первый прибор, - сказал Лео. - Опытный экземпляр. Папашино изобретение. С его помощью Ядвига, Бетрей, Футурова и Трашбог получили свои доли.

- Мы должны спасти Иванушкина, - проговорил Генрих. - Чего бы нам это не стоило. Где Ядвига?

- В доме, наверное.

- Идем к ней и все расскажем.

Лео замотал головой:

- Она меня убьет.

- Все равно идем!

Глава 22. ШТУРМ БЕЛОЙ УСАДЬБЫ.

- Иванушкин? - переспросил Хреб.

- Да, Иванушкин с двести седьмого огорода, - кивнул Мишка-Копатель.

- Слышал про такого, - хозяин Белой усадьбы смотрел куда-то мимо копателя и вертел в руках пластиковый стакан с мены. - Им почему-то в последнее время многие интересуются.

Мишаня нахмурился:

- Слушай, Хреб, мы с тобой не первый год вместе копаем. Мена без усадьбы не прорастет, усадьба без мены завянет. Вспомни, сколько опивок мы через вас перекачали.

- Опивками ныне один сброд интересуется, - отвечал равнодушно Хреб. Бизеры покупают лишь первоклассный материал.

- Модули только для мены! - воскликнул Мишаня, выказывая себя даже здесь патриотом мены.

Выкрикнул и замолчал, потому что впервые за весь разговор Хреб удостоил его взгляда.

- Хорошо, сколько кожурок ты хочешь? - спросил Мишаня, сдаваясь.

- Сотню пустых цилиндров, - сладко раздвинув губы в улыбке, отвечал Хреб. - Ведь мена стоит дороже. Так?

- Сто кожурок? - переспросил Мишка-Копатель, морщась, будто куснул ревеня. - А если я откажусь?

- Заплатят другие.

- Кто?

- Не глупи, Мишаня, неужели ты думаешь, что я скажу?

- Можешь сказать, - неожиданно прозвучал низкий женский голос.

Боковая дверь в приемную распахнулась, пропуская стройную смуглую женщину. Темные, чуть косо прорезанные глаза смотрели насмешливо.

- Мадам Ядвига! - Мишаня невольно привстал. - А вам-то зачем Иванушкин?

- Разве я задавала этот вопрос тебе? - Она уселась в кресло напротив и закинула ногу на ногу.

Стройные у нее ноги - просто глаз не оторвать. Мишаня покорно снес оплеуху и даже осклабился в улыбке.

- А чем будете расплачиваться, мадам Ядвига? Молодильными яблоками? поинтересовался копатель.

- Может, и так. А чем расплатишься ты? Своей коллекцией пустых консервных банок?

Хреб нахмурился. Ему не нравилась эта перебранка. Что-то не так. Но вот что - он пока не мог понять. А ведь он всегда все понимал с первого слова.

Копатель на слова Ядвиги обиделся:

- Узнаю этот тон! Сколько презрения! Много лет назад точно таким же тоном вы предрекали, что мена вскоре сгинет, потому что кончатся мозги у наших огородников. А что вышло? Мена по-прежнему процветает, огородники к нам идут и идут. В другой стране хреновой все бы давно иссякло, остались бы одни жмыхи. А у нас это будет длиться бесконечно.

Возразить в ответ на столь пламенную речь мадам Ядвига не успела - в приемную ворвался чернушник с перекошенным белым лицом.

- Они идут! - вопил чернушник. - Идут! Спасите! - и повалился в ноги Хребу, как жмых в Траншею.

Вот она, подлянка - сообразил Хреб и вскочил.

- Жмыхи, - бормотал чернушник. - Они повсюду. На стены лезут, а их сбивают. Их сбивают, а они лезут.

Теперь они услышали, что снаружи доносится негромкое потрескивание: это чернушники палили из автоматов.

- Я же говорил - годовщина! - заорал Мишаня.

Но Хреб не стал его слушать и кинулся вон из комнаты.

Во дворе Белой усадьбы царил хаос. На стенах парни в красных штанах и черных куртках палили из автоматов, равномерно поливая огнем площадь за стенами. Но все равно часть жмыхов успела взять препятствие. Теперь охранники орудовали автоматами, как дубинами, пытаясь отбиться от атакующих, а они упорно лезли на чернушников, вырывали оружие из рук, хватали за одежду, душили. Пахло паленым мясом: жмыхи, не обращая внимания на боль, хватались за раскаленные стволы автоматов. А жмыхи все прибывали, нелепыми прыжками спускались по лестницам по двор, висли на охранниках штук по пять, по шесть, - будто огромные белые слизни.

При виде этой картины Хреб оторопел.

- Вот он! - вдруг заорал Мишаня и сильно толкнул Хреба в бок.

Хреб обернулся. Два человека бежали по двору, оба явно не из компании чернушников - один подросток в ватнике и ушастой шапке, другой - в клетчатой рубахе и брезентовых брюках.

- Амбар разорили! Кочаны удирают! - завопил не своим голосом Хреб, и хотел кинуться наперерез бегущим, но трое жмыхов повисли на нем и повалили на землю.

Мишаня оказался ловчее. Увернувшись от неповоротливых белых доходяг, вялых, как овощи весной, он в три прыжка очутился возле беглецов. Человек в клетчатой рубашке обернулся, и копатель узнал Иванушкина. Только тот почему-то переменился: уж больно быстр он был в движениях, да и взгляд...

- Ты! - выдохнул копатель.

- Я, - отвечал беглец и прямохонько засадил Мишане в поврежденный жмыхом глаз.

Копатель рухнул, но, падая, успел ухватить мальчишку за ворот ватника, и подмял Ядвигиного пажа под себя. А сверху грудой навалились жмыхи, так, что копатель пошевелиться не мог, не то, что встать.

- Лео! - заорал в ужасе Иванушкин.

- Беги! - донеслось в ответ.

Но голос шел не из-под груды копошащихся тел, а откуда-то извне. Ив хотел противиться приказу, хотел остаться, раскидать мерзкую кучу и вытащить на свет Леонардо, и спасти, но кто-то другой заставил его против воли повернуться , потом сделать шаг, второй, третий... Иванушкин пошел, потом побежал, все быстрее, быстрее. Какой-то чернушник попытался схватить его - он увернулся. Расталкивая ползущих жмыхов, наступая на их скользкие вялые тела, взбежал на стену. И не задерживаясь, сиганул вниз. Ему казалось, что он сейчас умрет.

Но он не умер.

- Генрих, очнись! Очнись! - Ядвига трясла бизера за плечо, и наконец видение - двор, чернушники и жмыхи - пропало.

Одд сидел в кабине своего синего аэрокара, положив руки на пульт управления. Пальцы онемели также, как и все тело. Пот крупными каплями стекал по лицу, а в груди было холодно, будто Генрих проглотил кусок льда.

- Все получилось! - возбужденно воскликнула Ядвига. - Жмыхи захватили усадьбу, Иванушкин с нами.

Краем глаза Генрих заметил, как Ядвига втащила худощавую фигуру в клетчатой рубашке на заднее сиденье, а сама уселась рядом с Генрихом. Одд с трудом поднял руку и отер лоб. Кусок льда в груди все разрастался.

- Где Леонардо? - спросил он наконец.

- Лео остался в усадьбе, мы ничего не могли сделать, - ответила Ядвига и сама нажала кнопку подъема.

Тихо запели нагнетатели, и аэрокар стал набирать высоту.

- Мы должны вернуться, - прошептал Генрих, понимая, что это невозможно.