Он спешно сбросил свой черный костюм и упал на колени. Струя аэрозоля ударила ему в лицо. На секунду он оглох и ослеп, а потом почувствовал внезапную легкость во всем теле. Он поднялся и пошел. Рядом с Генрихом очутилась девочка лет пятнадцати с худыми острыми плечами и едва обозначившейся грудью. Светлые волосы на висках торчали ежиком, отрастая после посещения мены, зато сзади длинные пряди спускались почти до талии, ветер трепал их, и они плескали Генриху в лицо. Он положил руку девушке на плечо. Рядом с ним шла Золушка, так и не ставшая принцессой. Как тысячи других до нее.

"И воскреснет новая плоть,

Которая воистину есть дух..."

тянули уже изрядно охрипшие голоса.

- Мы уснем и будем долго-долго спать, - прошептала девушка счастливым шепотом.

- "Какие сны в траншейном сне приснятся,

Когда покров чувств огородных снят?" - отвечал Генрих.

Эти слова его отрезвили. Чувство восторженности мигом пропало. Возможно, просто кончилось действие аэрозоля, хотя остальные шагали вперед по-прежнему и восторженно горланили один-единственный куплет. .

"Ведь я не жмых", - подумал Генрих, и ему сделалось жутко.

Он огляделся. Колонна давно уже покинула Клетки, и теперь люди шли по черной жирной земле. Земля пахла мазутом, и в ней ничего не произрастало ни травинки, ни деревца. По бокам колонны шагали люди в красных куртках со штыковыми лопатами в руках. Генрих попытался отделиться от толпы, но парень в красной куртке толкнул его назад. Бизер рванулся вновь, но получил удар в лицо. Его отбросило в гущу обнаженных тел. Множество вялых бескостных рук облепило его.

- "...новая плоть..." - пели раскрытые в судороге рты.

Генрих вновь стал выбираться из толпы. Ему казалось, что он движется в клейкой аморфной массе. Тела вокруг были потные и липкие, каждое прикосновение обжигало кожу. Наконец Генрих оказался в хвосте колонны. И в этот момент люди остановились. Впереди расстилалось поле черной земли. Вдали грядою тянулись серые холмы. А еще дальше Генриху почудилось пятно яркой зелени. Но он не мог разглядеть, что это.

Старый бульдозер, неведомо когда созданный, кряхтя и фыркая, как живой старик,

рыл Траншею. Парни в красных куртках выстроились полукругом и наблюдали за жмыхами, опираясь на лопаты, кто, как на посох, а кто, как на шпагу. Жмыхи продолжали петь нестройно и много тише. Былая радость и воодушевление ослабели. То там, то здесь голоса стихали, и люди, обессилевшие, опускались на землю.

- В траншею! - приказал один из копателей и махнул лопатой, как жезлом.

Те, кто могли еще двигаться, пошли и поползли к траншее.

- Наш отец принимает нас к себе... - прошептала девушка и, вытянув руки, двинулась вперед, как слепая.

Какой-то огромный мужчина с взъерошенными волосами и бесцветными глазами навыкате расталкивал других и лез вперед, а те, кто ослабел, цеплялись за него, и он волочил их к яме. Генрих отчаянно сопротивлялся потоку, и вокруг него образовался человеческий водоворот. Невероятно, но он сумел устоять под напором толпы. Наконец основная масса жмыхов очутилась в яме, сделалось много свободнее, и Генрих перевел дыхание. Несколько жмыхов еще ползли, из последних сил пытаясь добраться до Траншеи. Остальные лежали неподвижно, и только судороги сотрясали их тела.

- "Прогнило что-то в наших огородах", - пробормотал Генрих, озираясь.

Тут он заметил, что один из копателей, держа лопату наперевес, приближается к нему. Генрих попятился, затем повернулся и бросился бежать. Парень помчался за ним. Еще трое устремились следом. Генрих обернулся. Краснокурточник был почти рядом.

- "Пусть огородник встретит смерть смеясь! Бояться низко!"

Копатель взмахнул лопатой. Генрих резко ушел в сторону, перехватил черенок и крутанул, лопата будто сама собой грохнула по лбу своего владельца. Копатель растянулся на земле. А бизер швырнул трофейную лопату в грудь ближайшему преследователю, как копье. Но к бизеру уж полукругом подступали человек десять. Генрих даже не пытался удрать, он решил принять бой, хотя шансов победить не было. Никогда прежде он не вел себя так безрассудно.

- Сюда! - раздался голос с неба.

Генрих вскинул голову. Прямо на него падал серебристый аэрокар. Боковая дверца услужливо распахнулась. Генрих подпрыгнул и ухватился руками за борт. Машину сильно качнуло. Надсадно взревели нагнетатели.

- Скорее забирайся! - услышал Генрих приказ Ядвиги.

Он попытался перехватиться руками выше, но пальцы соскользнули с гладкого пластика, и бизер повис на одной руке. Внизу, прямо под его босыми пятками, мелькнули запрокинутые лица копателей и вскинутые вверх пики лопат. Несмотря на сильную болтанку, Генрих сделал отчаянное усилие, подтянулся на одной руке и ухватился за борт повыше. Еще мгновение, и он очутился бы кабине. Но кто-то из копателей швырнул лопату, как копье, корпус машины дрогнул, и она стала заваливаться на один борт. Засипел поврежденный нагнетатель. Аэро пролетел еще метров пятьдесят и врезался прямо в Траншею. Генриха отбросило в сторону, щекой он напоролся на острый камень и потерял сознание. Очнувшись, увидел, что лежит рядом с вышвырнутым из земли жмыхом. Жмых, недели три как прикопанный, успел изрядно опухнуть. В двух шагах валялся еще один - с оторванной рукой.

Генрих провел рукой по лицу, болезненно вздрогнул и недоуменно уставился на испачканные кровью пальцы.

- Бежим! - крикнула Ядвига, выбираясь из-под лежащего на боку аэрокара и пытаясь оправить лопнувшее платье. - Через минуту они будут здесь, - она кивнула на бегущих вдоль Траншеи копателей.

- Эти люди хотели воскреснуть. Так почему же они не встают? Может, им только этого и хотелось - лежать в земле и гнить, а? Что же вы разлеглись?! Встаньте! - Генрих с ожесточением схватил ближайшего жмыха за плечи и встряхнул, как мешок с картошкой.

Тот конвульсивно дернулся, встал на четвереньки и пополз. На плече его дымилось, исчезая, алое пятно, оставленное Генриховой ладонью.

- Пошел! - яростно завопил Генрих и хлопнул в ладоши.

Жмых вскочил на ноги, распрямился и, растопырив руки, двинулся на копателей. Те уже были в нескольких шагах, но при виде воскресшего жмыха попятились, выставив вперед лопаты. Генрих поднял второго жмыха и пихнул его ладонью в спину. И когда этот второй, без руки, с разбитым в кашу лицом, шатаясь, пошел на краснокурточников, копатели не выдержали, повернулись, как по команде, и бросились бежать, показывая удивительные результаты бега по пересеченной местности.

Они не видели, как воскресшие жмыхи ослабели и вновь полегли на землю.

Глава 16. САД.

Ядвига привела Генриха в сад. Сад был огромен, ветви деревьев подпирали небо. Одним боком Сад теснил огороды, другим - Большие помойки, и Траншея черной лентой замыкала его в кольцо.

Шел слух, что в сад Ядвиги чужаку не войти, хоть лбом бейся. Будто, невидимый, стоит трехметровый забор, весь увитый проволочной колючкой. Бывало огородники, на яблоки позарившись, - а мимо чужого огородникам тяжело ходить, чтоб не утащить к себе - пытались невидимую ограду одолеть, но всякий раз возвращались ни с чем, демонстрировали соседям синяки и кровавые ссадины.

Через Траншею был перекинут узкий мосток. Прежде, чем ступить на мост, Ядвига крепко взяла Генриха за руку.

Несмотря на синяки и ссадины, полученные в драке и после падения с аэрокара, бизер все равно оставался красавцем. Не потому, что природа одарила его исключительной внешностью, а потому, что жил он иной, не огородной жизнью, и с детства заботился о том, чтобы тело росло красивым и сильным. Загорелая кожа обтягивала сильные тренированные мышцы. Гордо посаженная голова. Красиво развернутые плечи.

Ядвига не утерпела и погладила Генрихово плечо.

- Один ты ни за что на ту сторону не перейдешь, - предупредила она.

И они шагнули на мост. Черная лента внизу колыхнулась. Что-то кольнуло Генриха под ребра, и он глянул вниз. Ему казалось, что он видит протянутые сквозь толщу земли руки и раскрытые в беззвучном крике рты.

"Они ждут меня", - мелькнуло в голове Генриха.

Но тут мост кончился, и они вступили в Сад. Снаружи казалось, что в тени деревьев сумрачно и сыро. А на самом деле сквозь яблоневые кроны повсюду просвечивало солнце, в теплом и душистом воздухе звенели пчелы. Ядвига вывела Генриха на поляну. Здесь посреди сочной травы чернел не заросший квадрат земли. Похоже было, что копали давно: земля успела подернуться серым налетом, будто поседела от старости.

- "Черный квадрат" бессмертен? - с улыбкой спросил Генрих хозяйку сада.

Но она не стала улыбаться в ответ.

- Пойдем скорее, лучше здесь не стоять, - сказала она.

- Не для отдыха это место, - заметил Генрих.

- Да, яблоневый остров не для всех, - согласилась Ядвига. - Сад я посадила очень-очень давно. Деревья должны были впитать всю отраву, всю мерзость, все отходы нашей земли, но... - она замолчала, не договорив.

- "Очень-очень давно" - это когда? - Генрих оглядел стройную Ядвигину фигуру.

Хозяйка не ответила. На вид ей было лет тридцать, ну может быть чуть-чуть больше. А ноги у нее были стройные и длинные, ну просто совершенство, а не ноги. Нельзя от них оторвать взгляд. Но что же означало это "Очень-очень давно"? Дина тоже говорила о десятках лет... а выглядела девчонкой. Дрянной девчонкой. Но это не важно. Важно, что очень юной.

Между тем тропинка, по которой они шли, незаметно расширилась и превратилась в аллею, в конце которой замаячил дом, обширный и старинный, с колоннами по фасаду и лепным карнизом, густо обвитый плющом. Заходящее солнце отсвечивало красным в многочисленных окнах, и только теперь Генрих понял, что долгий июньский день иссякает. И сразу же бизер ощутил боль и ломоту во всем теле, и невыносимую усталость. Никогда прежде он так не уставал.

Генрих споткнулся и едва не упал. Ядвига поддержала его, явив при этом неженскую силу.

- В этом доме наверняка будет сладко поспать, - пробормотал Генрих.

И представилось ему, как усталое тело погружается в мягкую перину, и тает, тает...

Глава 17. ИВАНУШКИН В ПУТИ

Лаз под Золотой горой казался бесконечным. Ив ободрал ладони и локти, протискиваясь по коридорам за своим щуплым провожатым. Ход петлял, ветвился, порой резко шел вниз. Несколько раз они оказывались в маленьких пещерках. Здесь узкие окошки давали немного света, можно было разглядеть охапки травы по углам, осколки посуды, пустые пластиковые бутылки и мятые пакеты. Пахло сыростью и смертью.

В другом месте провожатый остановился и шепнул:

- Тихо ползи, тут три раза обваливалось.

И вправду, под ладонями чувствовалась рыхлая осыпь. Иванушкин поначалу испугался, а потом вспомнил, что все равно его недели через две прикопают, так что потеряет он всего ничего. Но страха эта мысль не убавила. Почему-то хотелось эти последние дни непременно дожить. Не то, чтобы ожидались особые радости, или какое-то дело оставалось незавершенным. Ничего этого у Иванушкина больше не было. Но все равно жить хотелось.

"А ведь эти несколько дней впереди для меня больше значат, чем вся прошлая жизнь.." - изумился Иванушкин.

Но додумать свою мысль он не успел, потому что провожатый велел ему затаиться и ждать, пока он выход проверит.

- Копатели дежурят, - сообщил мальчонка, возвращаясь. - В горе ночевать придется. Идем, у меня там потайное место имеется.

Они поползли вновь. Через час Иванушкин окончательно выбился из сил. Мальчишка всунул ему в зубы бутылочку, и Ив сосал ее как младенец. Отдышался, и вновь пополз.

Наконец очутились они в крошечной пещерке. Наверх вела врытая в гору железная труба: самодельная жмыховая вентиляция. На земле валялся старый ватник.

"Куда же я все-таки я дел картины? - подумал Иванушкин засыпая. Неужели сжег?"

И приснилось ему, что стоит он у топки крематория, и сует свои холсты в раскрытую светящуюся оранжевым пасть. И картины корчатся в топке, и слой масляной краски пузырится, сворачивается... и все...

Иванушкин проснулся весь мокрый от пота - мальчонка толкал его в бок. Они опять поползли по извилистым галереям Золотой горы.

- Долго еще? - время от времени спрашивал Иванушкин. - Я устал.

- Ползи, - рычал на него мальчишка.

Наконец они выбрались наружу посередине холма. Над их головами возвышался величественный хребет Больших помоек, под ними серел холм, а далее, опоясанный кольцом траншеи, сверкал яркой зеленью Сад. Через черную полосу траншеи был перекинут узенький мосток.

- Как здесь красиво! - вздохнул Иванушкин. - Почему я раньше не приходил сюда?.. Когда был художником...

- Идем, - Лео потянул его за собою. - Я проведу тебя через мост. Без проводника по нему не пройти, иначе огородники шлялись бы в сад почем зря и яблоки крали.

- Зачем я тебе? Ведь я уже почти ничто.

- Хозяйка велела тебя привести, - сказал Лео.

- А ты рисуешь? - спросил Иванушкин.

- Разумеется.

- Это хорошо, что рисуешь... я тоже рисовал... когда-то... Ты только моих ошибок не повторяй, ладно?

Лео презрительно хмыкнул:

- Я - Леонардо. И я - не ты. И жизнь у меня другая.

- Нет, Лео, - Иванушкин тяжело вздохнул. - В огородах жизнь всегда огородная. Разная, может быть. Но огородная.

- Огороды для меня ничто, - мальчик снисходительно рассмеялся. - Я их просто не замечаю. Пусть другие в грядках копаются. Это же смешно, когда есть другой мир: Консерва, Мена, Сад наконец. А вы, старики, к земле привязались, и эта земля вас пожрет.

- Как это? - не понял Иванушкин.

- Ты - жмых, тебе не надо ничего знать.

- Ты злой, Лео, - вздохнул Иванушкин. - Жмыхи по-разному ложатся в землю. Одни вслепую, а другие - все понимая. Я вот понять хочу.

- Ничего тебе не понять. И не старайся. Я тебе притчу расскажу. Мой батя держал кролика, а травы ему на зиму по канавам не рвал и пайкового хлеба жалел - на самогон лишки менял. Так кролик жрал собственное дерьмо. И кролик тоже стал трашем - так бизеры жмыхов называют, но ты этого наверняка не знаешь.

- И вы кролика съели...

- Нет! - зло выкрикнул Лео. - Он им не достался! Кролик уснул. Я принес его сюда, в Траншею и закопал. А теперь... - Лео замолчал на полуслове.

- А теперь?

- Нас Ядвига ждет.

Иванушкин хотел возразить, но не нашел слов. Невыносимая тоска охватила его. Ему хотелось думать и говорить, как Лео. Быть таким же свободным, равнодушным, уверенным в себе. Может быть, тогда бы он не пошел на мену...

- Стоять! - взревел холм позади них.

Ив оборотился. Мишка-Копатель спускался по тропинке, выставив вперед руку со здоровенным полицейским станнером. Солнечный свет яркой струей стекал по корпусу, и Иванушкин не мог оторвать от черного глазка станнера взгляда. Лео с силой дернул огородника за руку, но тот не мог сдвинуться с места. Копатель подошел и с наслаждением ударил Иванушкина по физиономии.

- Так ты и не понял простой вещи: от меня не убежишь! - рявкнул Мишка-Копатель.

Ив от удара почему-то не упал, а лишь качнулся, и кровь хлынула из носа.

- Ты это зря, - заметил он сочувственно, будто пожалел копателя за обязанность быть злобным и бить людей по лицу.

Мишка ударил Иванушкина снова, да с такой силой, что тот, нелепо взмахнув руками, кубарем покатился по склону. Копатель наклонился, глянул вниз... И тут почувствовал, что сам летит, получив подсечку. Холм неожиданно сделался необыкновенно крут, рукам не за что было зацепиться, и Мишаня скатился почти до самой Траншеи. Когда копатель вскочил на ноги, то увидел к своему изумлению, что беглецы благополучно бегут к мосту. Еще несколько минут, и их не догнать! И станнер копатель обронил, пока через голову кувыркался на склоне. Мишаня огляделся, пытаясь отыскать оружие. Но на солнце повсюду что-то блестело - где фольга, где битое стекло. А станнер исчез, будто растворился. Придется на своих двоих догонять беглецов. В обход за ними Копатель никак не успевал. Оставалось одно: бежать прямиком через Траншею. Тут же вспомнилась ему дурацкая сказка о проклятии жмыхов, и о ненависти прикопанных к копателям, но Мишаня всегда плевал на эти россказни, он сбежал вниз и бесстрашно ступил на черную землю. Тут же ноги его провалились по колено. Попытался выбраться, но в лицо брызнули комья сухой земли, и облепленный гнилой кожей кулак, вылетев наружу, аккуратно заехал копателю в глаз. И не увидел он, как поносного цвета аэрокар вынырнул из-за серого хребта и ринулся вниз в гаснущей воздушной струе. Напрасно спешили беглецы к мосту - боковые дверцы открылись, и мощные, будто механические, руки схватили Иванушкина и Лео. Ив тут же покорно исчез внутри машины, а мальчишка сопротивлялся изо все сил, извивался ужом, и чернушникам никак не удавалось затащить его внутрь. Машина начала угрожающе вращаться. Тогда они бросили Лео, и он упал метрах в ста от Траншеи. Леонардо тут же вскочил на ноги и бессильно замахал руками, глядя, как аэрокар растворяется в ярко-синем июньском небе.

Глава 18. ГОСПОДИН БЕТРЕЙ УДИВЛЕН

Мишка-Копатель шел впереди и освещал дорогу вечным фонарем. В тусклом свете немеркнущих сумерек без труда различались силуэты людей и черная лента Траншеи, но Мишаня смотрел лишь на то, что выхватывала полоса белого света. Бетрей шагал рядом, сосредоточенно глядя себе под ноги. Остальные копатели боязливо жались сзади. Мишаня остановился и махнул рукой:

- Вон там, видите, вон они лежат, оба.

Бетрей прищурился, разглядывая скрюченные тела жмыхов.