– С удовольствием, Марфа Васильевна. – Инесса опять вышла из тени.

Немка? Красивая, высокая, бледная только, ещё и специально, наверное, пудрами и белилами всякими намазанная, как у покойника лицо. Загара бы южного девушке и топик с шортами. Нда … Зато грудь почти вся на виду. Плечи открыты, и платье непонятно на чём висит, почти не закрывая высокую и полную грудь. Тоже белилами закрашенную. Мраморный такой бюст получается. Чуть бы ещё его бюстгальтером приподнять. Может, его изобрести надо. Брехт оценивающе глянул на провожатую, улыбающуюся ему. А ведь не получится к ней лифчик приделать. Плечи полностью открыты, бретельки смешно будут смотреться. А если придумывать без бретелек вариант, то технологии сейчас не те, где взять резину и пластмассу? И главный аргумент против изобретения бюстгальтера ещё есть. Граф Витгенштейн войдёт в историю как спаситель Петербурга. Нормально. А вот граф Витгенштейн спаситель Петербурга и изобретатель лифчика – это, ни в какие ворота. Придётся дамам Петербурга обойтись.

– Марфа Васильевна, я не прощаюсь, на обратном пути обязательно у вас задержусь, повспоминаем за чаем и помянём Аркадия Ивановича.

– Пойдёмте, Ваше сиятельство, – Инесса указала рукой на следующую комнату, там большую её часть занимала парадная лестница с золочёными балясинами.

Инесса шла впереди и даже оглянулась один раз, проверяя очевидно, не заблудился ли генерал. Отстал и потерял её из виду, как в густом лесу. Комната метров пять на пять и лестница, где тут блудить. И вдруг, когда они уже почти подошли к лестнице, женщина бросилась ему на шею и впилась губами в его губы.

– Где ты был столько времени? – Ну, твою же налево! Ну, не честно так! Верните воспоминания графа. Вот про Инессу, например. Хорошие, должно быть, воспоминания. Вон, какая страстная девица. И фигурка … Нда, а граф-то ходок. Даже завидно.

– Царская немилость …

Событие пятое

Hе водкой единой пьян человек!

Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве!

Обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода Хвостов Дмитрий Иванович был человеком почти отталкивающей внешности. Длинный подбородок, нос тоже длинный с горбинкой, но если графу Витгенштейну почти такой же нос придавал мужественности и изюминки к внешности, то чуть более крючковатый нос обер-прокурора вместе с нависшими над подбородком щёками и полная безусость делали «родственника» Суворова некрасивой хищной птицей. Добавить стоит всклокоченные чуть седые волосы, как-нибудь так рисуют бабок-ёжек. И высокие кустистые, странно изогнутые брови в картину вписывались, будто он ими удивляется обеими сразу. При этом это был честный, добрый человек. И до кучи ещё и поэт. Сейчас, не обернувшись на вошедших в комнату Витгенштейна и Инессу, он стоял, опёршись о бюро, с разложенными на нём в беспорядке бумагами и писчими принадлежностями, смотрел в потолок, стоя вполоборота к окну, и читал басню.

Однажды после пира Ворона унесла остаток малый сыра, С добычею в губах не медля на кусток Ореховый присела. Лисица к сыру подоспела И лесть, как водится, запела (Насильно взять нельзя): «Я чаю, голосок Приятен у тебя и нежен и высок». Ворона глупая от радости мечтала, Что Каталани стала, И пасть разинула – упал кусок, Который подхватя, коварная лисица Сказала напрямки: «Не верь хвале, сестрица Ворону хвалит мир, Когда у ней случится сыр».

Сидящие у противоположной стены дамы жиденько зааплодировали. Одна была дочерью Суворова, вторая племянницей, а самая старая, должно быть, сестрой. Три родственницы.

– Отлично, Дмитрий Иванович. У вас получилось лучше самого Эзопа. – Тоже похлопала в ладоши Инесса.

Пиит обернулся и увидел вошедших.

– Граф, рад, что вы заглянули. Сейчас подадут жжёнку. Привык я к ней, с Александром Васильевичем по миру скитаясь. И вас угощу, родственник любил ею греться в походах.

Ну, вот и этот Витгенштейна знает. Сейчас начнёт общих знакомых вспоминать, а Пётр Христианович их не помнит. Засада очередная.

– Не откажусь, сыро и ветрено на улице, – чуть поклонился Брехт.

– Как вам новая басня моя? – и рожа такая довольная, ожидающая похвалы.

У Крылова лучше получится. Человечнее. И рифмы лучше. Тут явно суворовский лаконизм присутствует и его же манера обрубать предложения, не растекаться «Мыслью по древу».

– Дмитрий Иванович, вот представьте, через сто лет будут в школе изучать ваши басни дети, прочтут эту и будут друг у друга спрашивать: «Кто такая Каталани»? Ваши басни и стихи легко это столетие преодолеют, а вот про тётку эту никто и не вспомнит. Может, стоит убрать это имя и заменить на что-то другое:

Какие перушки! какой носок! И, верно, ангельский быть должен голосок! Спой, светик, не стыдись! Что, ежели, сестрица, При красоте такой и петь ты мастерица, – Ведь ты б у нас была царь-птица!

А ещё вот этот кусочек: «С добычею в губах», в ГУБАХ. У вороны? А сыр во рту держала – не лучше ли, дорогой Дмитрий Иванович. Или даже, а в клюве сыр держала.

– Надо же. Хм. Спасибо за честные слова, Пётр Христианович, а то эти льстицы захвалили меня. Верно, вы заметили про губы и Каталани. Исправлю. Так и представляю себе этих ваших «студиозов» через век, перемывающих мне косточки. – Обер-прокурор Синода погрозил пальцем женщинам, сидящим на оттоманке у стены, и прикрикнул, хриплым, похожим на то самое каркание вороны, голосом, – Сенька, ну где жжёнка?

Брехт усмехнулся. На самом деле, именно жжёнка! Когда фильмы про гусар снимают, то они все с бутылками шампанского. Пока его не много в России и доступно оно только богатым людям. Сейчас гусары пьют жжёнку. Тоже не дешёвый напиток, но по мозгам ударяет быстрее и в разы сильнее, и самое главное, есть процесс приготовление. Обряд. И в каждом полку он свой.

Процесс приготовления этой жжёнки в Мариупольском гусарском у Брехта в памяти есть. Странно недостаток голубого порошка сработал, что нужное, если, то накось выкуси, а вот ерунда типа приготовления жжёнки гусарской так – пожалуйста. Пей, не хочу.

Для процесса этого нужна компания, во-первых. Объём после окончания священнодействия получается приличный, и в одну харю его не выпить.

Нужна широкая и глубокая металлическая посудина, в которую влезут все необходимые ингредиенты. И это, во-вторых.

Заливаем в неё одну бутылку белого полусладкого, и добавляем одну бутылку шампанского и сахар-песок. Сахара нужно около килограмма. Затем необходим ананас. Овощ этот заморский режем небольшими кусочками и также отправляем в кастрюлю.

Дальше пока просто всё. Греем эту смесь на медленном огне, не доводя до кипения – как глинтвейн, около 15 минут. Если нужен глитнвейн, то всё готово, налетай. Но нет. Нужна жжёнка, а потому – продолжим.

А после начинается и сам процесс – обряд.

Над посудиной устанавливаем 3 перекрещённых сабли. (Если кто в наше время решит попробовать гусарскую жжёнку, то за неимением сабель может заменить их длинными шампурами.). Укладываем на получившееся перекрестье сахарную голову. (В наше время можно заменить выложенный пирамидкой кусочковый рафинад). Дальше обливаем сахар ромом, лучше поискать покрепче, он должен быть непременно крепким, и тёплым (иначе не загорится) и поджигаем.

Когда процесс пойдёт, то всей компанией нужно начинать петь гусарские песни. В противном случае тоже получится жжёнка, но это будет уже другая жжёнка, не настоящая. В наше время подойдёт «Поручик Голицын» или «Давным-давно». Дальше нужно выбрать самого ответственного товарища, который будет понемногу подливать ром половником на сахар, чтобы горение не прекращалось. В идеале, за то время, пока сахар оплавится, должна уйти вся бутылка. Товарища нужно обязательно выбрать не больно разговорчивого, чтобы петь не мешал и со стальной волей, чтобы не соблазнился на проверку рома на крепость оральным способом. Пригубит, отхлебнёт, подержит во рту, определяя градусы и «заорёт»: «Маловато будет».

Когда сахар догорел – в кастрюлю выливается вторая бутылка охлаждённого шампанского.

Всё, остаётся только перемешать и разлить по хрустальным непременно фужерам. Звон должен быть. Иначе тоже не жжёнка.

– Пётр Христианович, пожалуйте к столу. И вы, Инесса Яковлевна, присоединяйтесь. Чувствуете запах пошёл. – Хвостов сделал приглашающий жест к большому круглому столу, стоящему посреди комнаты.

Глава 3

Событие шестое

Ручки, ножки стали зябнуть – не пора ли нам дерябнуть?!

Любимого нужно холить и лелеять: от этого у него растёт холка и лелейка!

Очнулся Пётр Христианович от холода. Сквознячок пробегал по голым ногам. Граф пошарил рукой в поисках одеяла, сбросил, наверное, во сне. Лежал он на боку правом и справа от себя одеяло и пошукал, похлопывая по перине. Не было ни одеяла, ни покрывала, даже тоненькой простыночки и то не было. Наверное, с другой стороны, решил Брехт и, скрипя шарнирами, повернулся на спину. Что-то было не так с организмом, но пока в голове была только мысль укрыться. Граф Витгенштейн приподнял левую руку и похлопал слева от себя в поисках тепла. Нашёл. Уже на втором хлопке наткнулся на что-то тёплое. Провёл по нему рукой. Поверхность была чуть шершавой, в пупырышках и волосиках. Но в то же время поверхность была тёплая и вызывала желания повторить поглаживания. Чего противиться. Повторил. Амплитуду увеличив. На этот раз тактильные ощущения поведали графу, что ниже есть более волосатые фрагменты тёплого предмета, и там исследуемый предмет теряет мягкость. А если выше? Рука послушная сигналу гипофиза и прочих гипоталамусов поползла по гладко-тёпло-пупырчато-волосатому предмету вверх. Пупырчатость усилилась, волосатость уменьшилась, тёплость увеличилась, как и размеры предмета. Он расширялся к верху. Наконец, рука добралась до высшей точки, и дальше начинался спуск. Со спуском генерал решил не спешить и задержался на вершине. Нужно её внимательней изучить. Повозил Пётр Христианович по ней ладонью. И это возение привело к неожиданному результату. Предмет тёпло-волосатый шевельнулся и закинулся графу на живот. А ещё что-то мохнатое в нос упёрлось. Ясно, это собака к нему на кровать забралась.

– Мignon (милый), – прошептала забравшаяся к нему собака. Прошептала и закинула на него вторую лапу – верхнюю … Переднюю?

Граф решил говорящую собаку погладить. Странные изгибы. А ещё что-то под ногой собаки начало шевелиться и пытаться из-под ноги чужой вылезти. Но удивиться всяким шевеления Брехт не успел, собака лизнула его в губы и сунула ему в рот неизвестный предмет, прямо как флешку в гнездо. Флешка повозилась у него во рту, потом вытащили её, видимо проверяли, той ли стороной вставили. Убедились, что да, правильной, и снова вставили в разъём. И так несколько раз. Потом довольно долго флешка шевелилась у Витгенштейна во рту, а затем неизвестное устройство стало высасывать из него информацию и воздух. Не, в голове у него столько информации, которую нельзя доверять никому, даже говорящим собакам. Тем более, говорящим собакам. И Пётр Христианович решил побороться с агрессором. Он своей богатырской силищей приподнял говорящую шпионскую собаку и повалил её рядом с собой. Сам навис над шпионкой и решил информацию выуженную у него назад вернуть, свою флешку вставил в приёмное устройство и стал выкачивать информацию.

– Мon amour, – прошептала шпионка и обхватила графа за спиной ногами.

Неожиданно оказалось, что у графа есть ещё одна флешка, а в шпионском организме есть материнская плата с разъёмом. Пришлось и туда вставить. И организм под ним, кем бы он ни был, стал мычать и дёргаться. Очевидный сбой в программе. Но сбой этот был заразительным и граф поддался этому неровному ритму. Собака под ним начала рычать, а потом перешла на скулёж и стала двигаться ещё интенсивней. Ужас просто. Нужно как-то сломать это непонятное устройство. И тут нижняя флешка сама до этого додумалась и выпустила вирус в материнскую плату. Устройство дёрнулось ещё пару раз и затихло. Сработало. Вирус угробил чуждую программу. Брехт вытащил из устройства обе флешки и отвалился от горячей оболочки на спину. Справился.

– Мon amour, – нет вирус программу не угробил, флешка чуждая прошлась по его уху и нырнула в ушную раковину. Нет, допускать выкачивания информации нельзя. Пётр Христианович вновь взгромоздился на шпионскую оболочку и опять воспользовался обеими флешками. Устройство снова начало дёргаться. Работала проклятая программа, зря радовался.

На этот раз борьба с вредоносной программой продолжалась дольше, шпионский организм извивался, дёргался, мычал, рычал, шептал. Тем не менее, графу снова удалось направить в материнскую плату вирус. Устройство дёрнулось, выкарабкалось из-под графа, прижалось к нему и засопело. Точно собака, в смысле – точно. Собака.

– Мignon (милый), – и засопела громче.

Граф прошёлся горячей ладонью по влажной спине устройства. Волос не было. Спина была тёплая мягкая и чуть скользкая от пота. Ну, слава богу, не собака. Девица. Мастерица. Как мастерски с ним справилась и запутала.

Мысли, не высосанные до конца шпионской девицей, шевелились вяло. Третий бокал жжёнки граф помнил, тост был за дам. Пятый тоже помнил, за матушку чью-то пили. Шестой пили за лисимуса. Нужно потом спросить, кто это такой. Лисимус? Нет, никаких ассоциаций. А вот дальше было хуже. Вроде ещё был тост за тактику. Или текилу. Невнятно стал тосты обер-прокурор произносить. Ага, ещё: «За нас пиитов». Несколько, выходит, поэтов было за столом. Наверное, это та старушка, что всё время слёзы платочком утирала. Жалостливые видимо стихи читали. Вспомнить бы какие и кто?

Событие седьмое

Запомните: всегда будет следующий поезд.

На этот раз граф проснулся от удара локтём по рёбрам. Больно же. Шпионская девица зарядила. Островат локоток. Брехт попытался протестировать своё самочувствие. Хотелось множество вещей сделать одновременно. Главным чувством было всё же желание посетить … горшок. Нда, под кроватью должно находиться сиё керамическое чудо инженерной мысли. Только вот рядом сопела Инесса. Вот, оказывается, кто в него флешку толкал ночью и в кого потом он. Справлять всякие нужды большие и маленькие в шаге от девушки было перебором. Не медсестра же она, а он не лежачий больной с судном – уткой.

Отложить Брехт решил эту потребность, на некоторое время, хоть настоятельно и требовал действий от него организм. Вторая потребность тоже была и не менее актуальная. Жутко болела голова, мешая думать и вообще чувствовать себя человеком. Алькозельцеров и даже анальгинов ещё нет, и он даже не доживёт до их появления. Была колдунья Матрёна, она же баба-Яга, живущая в домике на курьих ножках. Она дала графу с собой кучу кувшинчиков небольших с настоями и отварами и мешочков с травками. В одном из кувшинчиков был, насколько понял граф из описания действия этого девайса, коктейль из смеси анальгина и аспирина. Не химия, естественно. Ива, возможно, малина, и … хрень хреновая. Горечь горькая, коричневая, но работала отрава, Брехт убедился. Простыл в деревне, гоняя дезертиров, ему Матрена и дала пару глотков этой гадости. Пивнул и симптомы гриппа ушли. В голове сквозняк и члены не крутит. А потом и насморк исчез. Испугался коричневой гадости.

Нюанс был. Кувшинчик коричневый с коричневой жидкостью была в доме у Валериана Зубова вместе с остальными его вещами. А он, судя по задрапированным жёлтой тканью стенам, в доме обер-прокурора Синода. Вчера ещё вкусу хозяина поразился. Цвет жёлтый-то жёлтый, но скоричнева. На понос смахивает. Несколько одинаковых поносных комнат.

Опять придётся отложить и это желание, как и первое. Да и без этих хватало желаний. Хотелось принять ванну, выпить чашечку кофе. Попариться в бане, только не чёрной. Настоящей. Брехт закрыл глаза, чуть отодвинулся от сопевшей в плечо Инессы и начал себя жалеть. Не будет унитазов, туалетной бумаги, ванн с тёплой водой, душа. Можно всё это сделать? Можно. Для этого нужны деньги и нужно плюнуть на армию и заняться бизнесом, изобретательством. Построить дом с водопроводом. Англичане уже изобрели паровые котлы, пусть несовершенные и маленькие, но есть. Да и наши скоро делать научатся. В Екатеринбурге на Плотинке есть памятник паровозу «Братьев Черепановых». Лет через двадцать сделают. В музее краеведческом в Свердловске Брехт был, когда в УПИ учился и узнал интересную штуку про «братьев». Оказывается, они даже и близко не братья. Они отец и сын. Стоп, стоп, стоп. Что там гидеса про отца рассказывала? Он сейчас где-то здесь в Ленинграде, тьфу Санкт-Петербурге, а ещё точнее, в Выборге. На заводе англичанина, как раз изучает паровую машину. Что-то там про подачу воздуха в домну. Найти? Он крепостной. Выкупить. Построить ему мастерскую. И прогрессорством заняться. Царскосельскую железную дорогу создать на четверть века раньше, а то и на тридцать с хвостиком. В Англии в этом году на заводе Стефенсона начнут паровозики делать. Или в следующем. Да не важно. Первые «паровозы», что возили составы до Павловска, были на четырёх ногах и какали по ходу движения на рельсы. Яблоки на снегу.

– Граф, – из-за шторы показалась страшная, всклокоченная со сна, растрёпанная голова обер-прокурора Святейшего Правительствующего Синода Дмитрия Ивановича.

– Слушаю вас, Дмитрий Иванович, – приподнимаясь на локте и пытаясь одновременно прикрыть одеялом прелестные прелести нижней чакры Инессы зашипел Брехт. Нет, столько разнонаправленных действий организм осилить не смог, в результате одеяло перетянул, оно сползло на пол, открыв взору главного по церквам и благочинию прелести прелестницы и стать графскую.

– Граф, – обер-прокурор улыбнулся кончиками губ. Страшно. Представите сморщеного старого вампира с крючковатым носом и оскал на нём. Кровь с губ капает. Цвет странный. Коричневый. – Граф, подлечиться не желаете, там на пару фужеров жжёнки осталось. На подоконнике стояла. Холодненькая. Хорошо! – И ещё сильнее оскалился.

– Исцеляй подобное подобным. Similia similibus curantur. Вы гомеопат, Дмитрий Иванович? (Гомеопатия (от греческих слов ὅμοιος – «подобный» и πάθος – «болезнь»))

– Точно, пойдёмте, сподобимся. И вы мне тот стих ещё прочитаете, я запишу. – Всклокоченный вампир из-за шторы скрылся.

Как люди вообще живут в этой анфиладной системе комнат? Трудно до коридора додуматься? Где тут личное пространство? Брехт встал, несмотря на ураганный ветер и пятибалльный шторм. Даже умудрился поднять с пола одеяло и прикрыть нижнюю чакру шпионки, на всю не хватило. Косо спланировало, а на поправить сил уже не осталось. Так трубно организм завопил о горшке, что пришлось добыть его из-под кровати и угнездиться.

Событие восьмое

Где тревога, туда и дорога; где ура – туда и пора; голова хвоста не ждёт.

Опасности лучше идти навстречу, чем ожидать на месте.

А.В. Суворов

Гомеопатия сработала, через десять минут от всех прежних желаний осталось только одно – принять ванну. Жжёнка почти убрала головную боль. Пётр Христианович даже вспомнил, зачем оказался в этом доме.

– Дмитрий Иванович, а у вас архива вашего дяди не осталось. Тяжко нам без него придётся. Французы не успокоятся. Не миновать нам войны с Наполеоном очередной. Может в бумагах Суворова подсказка есть, как с Буонопартием воевать. – Зажёвывая нектар горячим пирожком с малиной, глядя прямо в глаза обер-прокурора поинтересовался Брехт.

Взгляд вильнул. Есть выходит, но почему-то не хочет показывать.

– Там в основном личная переписка, мои письма к дяде …

– Дмитрий Иванович, вы же на себе прочувствовали, что Наполеон серьёзный противник. Его лихой сабельной атакой не победить. Обещаю, ваших писем и писем Александра Васильевича женщинам читать не буду. Только про тактику.

– Хорошо, только вы мне то стихотворение запишите. – Опять показал клыки вампир. Блин, жутко-то как. Даст бог внешности. В двадцать первом веке мог бы стать известным актёром, злодеев играя.

– Дмитрий Иванович, я перепил явно вчера, не подскажете хоть пару строчек, чтобы я вспомнил о чём речь. Честное слово не помню, что за вирши вчера декламировал. – Чистая, ведь, правда.

– Что-то про чудное мгновение.

В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои Без божества, без вдохновенья…

Как вы точно описали своё пребывание в деревне в ссылке.

Твою же налево!!! Выбрал, так выбрал. Витгенштейн наше всё! Витгенштейн – солнце русской поэзии. Брехт чуть за голову не схватился. Нельзя Пушкина обворовывать. Потом при Николае сослать в деревню навсегда нужно будет. Пусть там сидит и стихи со сказками пишет. И Дантеса с его дядей бельгийским раньше пристрелить. Про бельгийского посла Брехт смутно помнил. Ни фамилии, ни времени его пребывания в России. Придётся всех бельгийских послов уничтожать. А может не Бельгийский? Голландский? Их тоже всех перестрелять. Мор в России напал на послов Бенюлюкса. Падучая. Или не дядя. Точно – приёмный отец. Ладно, далеко ещё. Тот Дантес ещё и не родился. Что со стихом-то делать.

– Экспромт был, Дмитрий Иванович, сейчас всего и не вспомню, сесть с ручкой надо.

– С ручкой?

– Да, что же это такое сегодня! – Про себя выматерился Брехт. Перри ещё лет через тридцать начнёт перья выпускать. Теперь ещё и перьевую ручку придётся изобретать. Хотя, ограбить англичан – это богоугодное дело.

– С пером естественно гусиным. Это у нас поговорка семейная. Перо же в руке держат. Вот ручкой его и называли папан и маман. И мне передалось.

– Хорошо, только не тяните с этим, дорогой Пётр Христианович. Ваш тост про Матушку Государыню по всему Петербургу разошёлся. Божественно. А теперь ещё это «Чудное мгновение». Завидую вам. Редкий дар пиита у вас. А я бьюсь и бьюсь, и понимаю, что ваших высот, граф, мне не достичь. – Обер-прокурор шмыгнул носом, и, так и продолжая шмыгать, потянул Брехта за руку в соседнюю комнату.

– Вот тут и почил в Бозе (уснуть в Боге) Александр Васильевич. А вон, на бюро, в углу, его саквояж с бумагами и в самом бюро в ящиках ещё есть. Только вы уж письма обещайте не читать. Там личное.

– Торжественно клянусь.

– Что ж, распоряжусь кофею вам сюда подать. – Хвостов опять шмыгнул носом и удалился.

Брехт огляделся. Комната была большой и от этого казалась пустой. Стояла у стены оттоманка. Рядом лавка. Широкая, на которых спят. Вдоль противоположной стены с четырьмя окнами на Крюков канал стояло несколько венских стульев между окнами. И в углу рядом с окном стояло это самое бюро. Старенькое, кое-где поцарапано. На одном из ящиков отломана деревянная пимпочка – ручка. Бедненько.

Только Пётр Христианович стал выдвигать ящики, как опять пришёл хозяин с девкой рыжей-конопатой, которая поставила на подоконник поднос серебряный с малюсенькой фарфоровой чашечкой, в которой было кофе. Запах пополз по комнате, забрался Брехту в нос и дал команду отложить архивариусные дела и заняться организмом. Нужно пять таких чашечек и пару пирожков этих божественных с малиной.

– Пётр Христианович, не буду вас больше беспокоить. Съезжу в Синод. Дел за несколько дней должно быть накопилось.

Брехт вчера проходил по Сенатской площади. Здания Сената и Синода ещё нет. Позднее построят. Синод сейчас располагается в здании Двенадцати коллегий, которое находится на Университетской набережной Васильевского острова. Напротив Английской набережной. Блин. А ведь ему нужно было вчера появиться там. Посмотреть на дом, на Галерной, где сейчас поселился новый английский посол барон Аллейн Фицгерберт. Пора засвидетельствовать ему своё почтение.