- Смилуйтесь, детушки! - возопила Странница, падая коленопреклоненно в снег. - Хоть и в грязи рожала я, но ведь вас, вас родила! Смилуйтесь же над моими муками!

От ее горючих слез таяли сугробы, от стенаний дрожали склоны овражные, но по-прежнему вершилось дьявольское действо... Забился Водяной, не в силах видеть этого, зарылся в снег, но вот твердая, теплая ладонь коснулась его плеча, заставила подняться, отерла слезы с его щек.

- Не горюй, сынок, отольются им мои слезы горькие. Как жестоко лук натянешь, так струна скоро порвется.

Поглядел Водяной в сухие очи Странницы - и от блеска их пробрала его дрожь дрожкая.

- О... а я думал, ты добра.

- Добра! - горько молвила Странница. - Что ж, по-твоему, добро, соколик мой? Терпение? Жалость? Снисхождение? Признай ближнего слабым, убогим, пожалей его за это - вот что добром называют? Да? Признай, стало быть, его плоше, ниже себя? Снизойди до него? Нет, сыночек, не то, не по мне такое добро, чтоб гноище лелеять. Подыми упавшего, отмой грязного, не боясь грязи и заразы, но при этом не в выспре дальней покажи ему блистаницу, а зажги ее, светлую, в его душе. Это - добро, истинное человечество! Однако что же делать, если дети мои назад умны...

- Что же делать, матушка? - застонал не знающий ответа Водяной. И, повинуясь ее руке, он опустился в снег и с неведомым чувством коснулся губами студеного истока. Словно истины души своей коснулся. Новая сила забродила в нем.

Перед тем как уйти, он замешкался, не зная, какое слово сказать напоследок. "Прощай"? Но как прощаться с самим собой?..

Поклонился земно - и Странница тоже склонилась перед ним.

- Прости, - сказала она, и наш герой легко поднялся наверх, полный тоски по вечно заснеженному овражку с вечной струей чистой воды.

*

Едва ступил Водяной на площадь и увидел отвернутые людские лица, как захотелось ему опять скатиться по склону, но, оглянувшись, не увидел он оврага, зато опять ощутил неодолимый зов своей нынешней судьбы. Сердце его рвалось к Страннице, а ноги - ноги бежали вперед. После бесплодных попыток обуздать их Водяной догадался: где-то близко ворожбит, похититель куртки, а значит, царь Обимурский снова в его власти!

Задыхаясь, наш герой проскочил через площадь, потом свернул в крутую и горбатенькую улочку, и вот увидел он внизу, на просторном бульваре, темную толпу. Вдали, над Обимуром, косилось к закату солнце.

- Ты заря моя, зоренька, ты заря моя вечерняя! - воззвал Чуда Водяной. - Ты поспеши, моя ласковая! Приведи ночь, а за ней примани утро долгожданное!

Зов куртки стал нестерпимо влекущим, и Водяной с разбегу приклеился к толпе.

Однако неразбериха здесь была кажущаяся, и наш герой вспомнил виденных утром змей. Правда, здешняя очередь в основном состояла из мужчин. Были они замкнуты, объединенные при этом какой-то общей мечтой, но Водяной с изумлением почуял, что мечта у них - та же, что у него: разогнать бы тоску! Но почему для этого нужно так долго и молча стоять в затылок друг другу? Так нелюдимо молчать? Так ревниво коситься на тех, кто выходил из узкой двери, прижимая к груди заветную сумку или просто держа трепетную руку за пазухой? Нет, гнет нестерпимый давил Водяного, а уйти он не мог: куртка не отпускала. И завел он глаза, и покорился судьбе, и отдался на волю поддерживающих его плеч.

В голове медленно плавали мысли. Как странно - только что испытал он причащение к тайнам светлой воды, а теперь бездумно топчется во власти неизвестного злодея. Нет, слишком уж суровым узлом стянула Омутница его земной путь! Сколько бед города испытал сегодня, сколько нанес глубоких царапин душе своей! Ох, если бы отрешиться от непрерывности пути, отогреться сердцем!..

Между тем очередь, будто волна, несла да несла его, и наконец вынырнул Водяной из своего забытья.

Солнце ушло, высь наливалась синевой, и в зенит восходил до жути прозрачный диск луны. Под этим немигающим взглядом с высоты такое несказанное одиночество стиснуло горло Водяного, что только сдавленный всхлип вырвался, хотя на свободу рвался вой.

Стоящие перед ним трое (между прочим, все в одинаковых, точь-в-точь похищенная, серых куртках), обернулись сочувственно:

- Потерпи, мужик! Уже близка цель заветная!

- Да что за цель! - раздраженно бросил мрачный и темноволосый. Два часа стоять за одной!

- Скажи спасибо, что два часа! - радостно провещал другой соочередник, кучерявый, с веселым взором за очками. - Вчера в "стекляшке" мужики четыре часа толклись, а ничего не достали, весь лимит выбрали.

- Лимит?! - заволновался третий, изморщиненный и дрожащий. - А ну как и здесь выйдет?!

- Говорил я, надо было справку взять. Пока ведь дают на похороны, этот крантик еще не перекрыт, - гудел мрачный.

- Ну что там дают! - отмахнулся второй. - Что слону дробина.

- Говорят, в Приморье с двух часов и почти без очереди, оживленно сообщил морщинистый.

От него отмахнулись:

- Не трави душу!

Дверь, даром что узкая, исправно засасывала людей, и вот уже втянула в свое чрево тех троих, а следом и Водяного, и через несколько минут толкотни, выложив на прилавок, по примеру других, красную бумажку, оказавшуюся, на счастье, в кармане брюк, наш герой стал обладателем узкогорлого желтоголового сосуда, в котором холодно переливалась прозрачная жидкость.

Выйдя на крыльцо, Водяной разом застыл в этой атмосфере нетерпеливых, завидущих взглядов, и замер, прижав к груди добычу, не зная, куда с ней податься, готовый вновь вернуться в тесноту магазинчика, где было тепло, где лица расцветали довольными улыбками, но, обернувшись, понял, что это невозможно, дверь стерег какой-то сине-серый.

- Эй, друг, - окликнул приветливый голос, и Водяной опять увидел тех троих. - Ты что, без коллектива??

Водяной, поняв значение незнакомого слова, кивнул, чуть удерживая слезу.

- Я так и понял! - Морщинистый доверчиво заглянул в его лицо. Пошли с нами, а? Твоя выпивка - наша закуска. Ты, я вижу, не шибкий питок, да?

- Не шибкий, - с готовностью кивнул Водяной.

- Тем лучше. Понимаешь, сегодня его родич навернулся, - он кивнул на мрачнолицего, - похороны, правда, завтра, но ведь надо помянуть, а что наши три бутылки, верно?

Водяной опять кивнул, счастливый, что кончилось его одиночество, и они все вместе быстро пошли куда-то по быстро темнеющим улицам, а зов куртки не утихал, из чего наш герой заключил, что один из троих новых знакомцев и есть его властелин, но до того он был измучен сегодняшним днем, что думы эти от себя прогнал. Властелин так властелин, что же поделаешь. Зато не в одиночестве ночку коротать!

Душа его медленно согревалась, и, вспомнив своего утопленника, Водяной подумал осуждающе: "Экий же ты нетерпеливый оказался! Человек-то, получается, ко всему привыкает!"

*

Наступила ночь - ранняя, осенняя. В бытность обимурскую, подводную наш герой эту пору крепко любил и без страха взирал поэтому на меркнущее небо. А вот на блеклые улицы, по которым Водяной и его новые знакомцы быстро шли меж фонарных столбов, обращать взоры не хотелось. Опасность чудилась за каждым углом, но, как ощущал Водяной, опасность не столь грозная, сколь гнусная: похоже было, что плывет он путем незнаемым меж затонувших кораблей, иллюминаторы которых почему-то светятся, а пассажиры еще не ведают о своей свершившейся судьбе.

Порыв сквозняка хлестнул Водяного по лицу и прогнал ненужные мысли. Сквозняк хозяйничал во дворе и всех входящих подвергал обыску и допросу. Едва отбившись от его назойливости, вошли в дом.

Подъезд еще более напомнил владыке Обимурскому подводный каньон, только вот вода... то есть воздух в нем был мутен и слоист. Кое-где на площадках слабо мерцали лампочки, и в их свете Водяной с любопытством разбирал на стенах загадочные письмена и имена. Вдруг он увидел начертанное большими буквами: "Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ", словно бы ни к кому не обращенное, и сердце его дрогнуло. Он вспомнил "армию двоих"...

На пятом этаже путь им преградила дверь. Печальный голос встретил Водяного и его новых знакомцев. Сначала Водяной подумал, что Голос одинок, но вскоре в полумраке разглядел женщину с мягким, словно бы разбавленным слезами лицом и грустными губами. Водяной вспомнил слова о смерти, увидел завешенное черным платком зеркало - и низко поклонился хозяйке...

Все вместе они пошли сначала на кухню, где начали что-то есть, то и дело произнося: "Ну, давайте!" - и сдвигая рюмки. Потом появились какие-то женщины, и Водяной понял, что встретившая была здесь вовсе не хозяйкой, потому что вновь пришедшие мигом вытащили гору посуды и кучу еды и начали варить, жарить, печь, стучать, резать, лить, мешать, толочь, рубить, кромсать, сыпать, мыть, греметь, бранить, бросать, ворчать, и в конце концов мужики забрали свои тарелки и рюмки и большую кастрюлю с какой-то едой и пошли искать другого пристанища.

Люди в квартире словно бы возникали из стен. В каждой комнате курили, ругались, плакали, недоумевали, опасливо оглядывались, умолкали. В коридорном закутке Водяной вновь увидел печальную женщину, которая, сама плача, пыталась утешить сгорбленного юнца - его уже явно встречал где-то Водяной... Но новые друзья вели его дальше, и наконец они вошли в полутемную комнату, где было тихо, но посредине стоял длинный черный ящик.

Гроб!

- Ничего, - успокоил других веселоглазый. - Ничего, мужики... Мы тихонько.

- Да, пусть он нас простит, - усмехнулся мрачнолицый. - За него, в конце концов, выпиваем.

Изморщиненный испуганно кивнул.

Они опять ели и пили, лица плавали в дыму и полусвете, их становилось все больше, словно люди со всей квартиры собрались сюда, и каждый нес сосуд, как будто посвятил вечер толкучке очередей. Водяной с изумлением разглядел на полу маленькую беленькую девочку, которая что-то строила из спичечных и папиросных коробков. Люди толклись туда-сюда, ее строение распадалось, девочка тихо вздыхала, убирала за ушки неровные светлые прядки и снова, снова ставила коробочку на коробочку.

Водяной приткнулся в углу диванчика, опасливо поглядывая на гроб. Впрочем, похоже, это соседство никому не мешало. Уже какой-то постноликий, с прилипшими ко лбу волосами, с вывертом щипал гитару. Его прокуренный хрип на какое-то мгновение заставил всех умолкнуть, но тут же о нем забыли, и певец горько пожаловался сидящему рядом Водяному:

- Вот так всегда! Позовут, а потом себя слушают. И опять, и опять зовут. Я на части рвусь, а надо это им? Кони пр-ри-вер-ред-ливыя... Нет мне покоя, знаешь ли, и в вечном покое!

От его темного стылого взора застыл и Водяной. Хриплогласый взял гитару под мышку и ушел.

Водяной посмотрел на пыльную лампочку и увидел в ее серединке дрожащую, белую от усталости спираль. Зарябило в глазах, он зажмурился, слушая сумятицу слов:

-... мировой... а вы... илы! Свой кар... вый дирек... рак! Все ду... Кроме нас... изм!.. соны прокля... Что, где, ког... А он ему: товаришч!.. илы... ильство... Пам... Но вчера!.. Продались, су... Народ?!. изм!.. ство...

Водяной уснул.

*

Сон его был быстр и страшен, словно наш герой нечаянно вбежал в чужую жизнь и тут же, ужаснувшись, из нее выскочил.

Ему снилось, что он - медведь, превращенный в человека, но превращенный не каким-нибудь чародейством, а как бы во врачебном кабинете, где с него была содрана шкура, его кости подпрямлены, осанка выровнена, лицо облагорожено. При этом Водяной знал, что где-то рядом превращают в человека другого медведя. Наконец он был одет в человеческое платье и отпущен на свободное житье. Житья во сне он не помнил. Он только ощущал, как в этом житье постепенно каменеет его гибкое лицо, деревенеет стройное тело, и вот, на непослушных ногах, он вернулся к врачам и, еле двигая костенеющими губами, взмолился вернуть ему прежний, звериный облик, ощущая, как неподвижность все крепче сковывает его. Странно, услышал он ответ, тот, другой, только что пришел в больницу с такой же просьбой!..

Водяной пробудился. Он сидел скорчившись, уткнувшись в жесткую спинку дивана, и с трудом мог разогнуть замлевшую шею. Губы и наяву еще какое-то время продолжали быть одеревеневшими.

Он осмотрелся. Людей в комнате сделалось еще больше! Беленькая девочка все строила свой теремок, сосредоточенно шевеля губами. Рядом с ней сидела Печальная и тихонько смахивала слезы.

Слова и дым оплели комнату сквозным прядевом, а рядом с собой, на диване, увидел Водяной тоненькую, чернобровую, с длинными, к вискам, черными глазами и косой черной челкой. Черноглазая отгоняла дым, звеня браслетами, и разговаривала с каким-то разомлевшим, и из этого разговора Водяной наконец-то понял, что в гробу лежит тот самый человек, который сегодня в его глазах свалился с мраморного саркофага на площади. Узнав, что лишается всех почестей, несчастный предпочел сам сойти со своего жизненного пути, чтобы спасти карьеру сына, а главное - уйти от укоров внука.

- Что же они теперь будут делать? - спросил Водяной Черноглазку.

Она закурила.

- И вы тоже задаете вопросы? - усмехнулась краешком губ.

- Что?

- Вот именно. Что? Что делать? Кем стать? Послушайте только!

Водяной послушал. Из мутных глаз, из влажных ртов и впрямь лилось одно и то же:

- Кто виноват?.. общество... илы... исты... Па!.. Куда идти?.. вперед!.. назад!.. Когда же придет настоящий день?..

- О, не могу, не могу! - сдавленно выкрикнула вдруг Черноглазка, уткнув растрепавшуюся голову в тонкие руки. - Не могу больше это слушать! Вселенский треп! Двадцать, двадцать пять лет друг друга спрашиваем, где выход!

Водяной посмотрел, где выход. Дверь была близко. Ему захотелось взять Черноглазку за серебряный звон браслетов и вывести в эту дверь, и найти овраг с источником...

А она опять мерцала на него глазами и тихо выпускала дымок слов:

- Мы свое время проговорили. Зато души сберегли. Нет, не все. Некоторые продались желудку. Теперь они заядлые срамословцы куда ветер дует. А мы самосохранились. А что дальше? Мы так тихо говорим, себе под нос. Страшно далеки мы от народа! Свои голоса пропели, прокурили...

И она негромко, хрипловато, но в то же время мягко, мягко - так, что у Водяного задрожало в горле! - вдруг пропела:

Заезжий музыкант целуется с трубою,

Пассажи по утрам так просто, ни о чем.

Он любит не тебя, опомнись, бог с тобою,

Прижмись ко мне плечом, прижмись ко мне плечом!..

Беленькая девочка подняла лицо.

Й-й-ймщик, не гони лошад-дей!..

- взревел в углу изморщиненный человек, и ему тоненько подвыли:

Мне-а малым мало спало-ось,

Ох да во сне привидело-ось...

Печальная всхлипнула:

На Муромской доро-ожке

Стояли три сосны...

- и схватилась за сердце:

- Жалко, Господи! Как всех жалко!..

- Чего за-вы-ли! - крикнул мрачноликий. Он еще больше стемнился. - Зовите Соловья! Пусть он споет! Они, молодые, знаете, как? Молотом тяжелым!..

В комнату втолкнули насупленного юношу, и Водяной узнал Соловья-Разбойника. На его послушный посвист, толкаясь, задевая всех крылами, ввалились Четыре Брата-Ветры. Сперва они стеснялись, забились по углам, но изморщиненный щедро налил им из огромной, в половину его роста, бутыли, где сладко пенилась какая-то гнилая ягода, и Ветры разом ошалели, пошли бушевать, толкаться, рвать друг у друга перья из крыл... Один толкнул другого так, что тот ввалился в книжный шкаф. Звон! Брызги осколков! Ветер жалобно завыл, вздымая окровавленное крыло. Соловей засвистал, закрыв глаза, не утирая слез.

- За такое полагается в три места, - укоризненно провозгласил кто-то в гуще шабашного сборища. - В харю, в спину и в двери.

- Да ладно, мужики. Хрен с ним, стеклом. Было бы здоровье, остальное за деньги купим, - гудел мрачноликий. - Тесно же, ступить негде, а тут этот ящик! - Он злобно стукнул кулаком по гробу: - А ну, несите его вон! Разлегся тут. На балкон, что ли? Чтоб не мешался. А ну, раз-два, взяли!..

Гроб с натугой подняли, потащили. Взвизгнул Соловей-Разбойник, заголосила Печальная. Черноглазка прижала ладонь к щеке... Водяной схватил ее за звенящее запястье и, не зная зачем, повлек за собой из комнаты. Беленькая девочка нагнулась над своими домами, прикрывая их.

*

Сквозь людей Водяной и Черноглазка куда-то побежали, где было пусто, и она прихлопнула дверь.

- Ой, не могу! Надоели, трепачи! Душно.

Она расстегнула пуговку на груди, и Водяного словно ударило по глазам. Чистый, чистый блеск алмазный, вот он, рядом!

Не зная, что делать теперь, протянул куда-то руки, и пальцы легли ей на плечи.

Черные глаза так сияли, что слезы прошибли Водяного.

- Ну что ты, - сказала она. - Ну что ты!