– Конечно, есть, – не задумываясь, ответил папа.

– Ты наверняка знаешь? – спросил Федя.

– Конечно, знаю. – Папа пожал плечами.

Тут хорошо воспитанному мальчику следовало вежливо сказать «спасибо, папа» и удалиться к своим игрушкам или дворовым товарищам, но Федя не удалился.

– А… откуда?

– Как «откуда»? – удивился папа. – Вот мы же есть, да? Видим, думаем, чувствуем, живём? Что это такое?

– Что?

– Душа наша, Феденька. А душа – она никуда исчезнуть не может. Тело – да, а душа – нет. Душу ведь не пощупаешь, на весы не положишь, в саженях не измеришь – а она всё равно есть. А коль она, такая, есть, несмотря на всю науку, – значит, и Бог есть. Понятно?

– Понятно, папа! – просветлел Фёдор.

Папино объяснение было очень правильным. Вот просто очень, Федя не знал почему, но знал – так правильно. Тело уйдёт, а душа – нет.

И потому кадет Солонов не плевался на молебнах бумажными шариками из трубочек.

…Праздничный обед накрыли в актовом зале – очень красивом, огромном, двусветном, с нарядными колоннами, нежно-палевыми стенами, с пальмами в кадках и картинами в простенках.

Появились старшие классы, кадетский оркестр, построился хор. Федя понурился – музыку он терпеть не мог с раннего детства, ему, по выражению Генриха Карловича, преподававшего сёстрам фортепьяно, на ухо наступил даже не медведь, а вымерший доисторический зверь мастодонт. Музыку в Елисаветинской гимназии учили, просто потому что было положено по программе, но уроки её оборачивались просто весёлой какофонией, тем более что учитель, господин Заложинский, в полном соответствии с собственной фамилией, имел обыкновение заложить за воротник прямо позади классной доски. Воспитанники его обожали, потому что он вообще ничего с них не требовал, не спрашивал и щедро ставил двенадцать, разбавляя редкими одиннадцатью; тем более что музыка не выносилась на годовые инспекторские испытания.

Оркестр вновь грянул «Маршъ Александровцевъ», и из боковой двери появились учителя. Осанистого бородатого физика Илью Андреевича и его сотоварища химика Ивана Михайловича Шубникова новички уже знали; генерал Немировский, начальник корпуса, возглавлял шествие.

Сейчас должна была последовать торжественная речь; кадеты стояли в строю огромной буквой «П» вдоль стен зала.

И речь генерал сказал. Кратко, ничего лишнего.

– Господа кадеты! Новички славного Александровского корпуса и его старожилы! Вы меня знаете, я слова тратить даром не люблю, да и грех это – солдата над кашей, а кадета над сладким без толку держать. – По рядам прокатился смех. – По обычаю нашему, помянем отца-основателя корпуса, его императорское высочество великого князя Сергея Николаевича, чьим попечением он возник; да представим тех, кто в этом году будет вашими наставниками…

Фёдор заметил, как подполковник Аристов глядит на строй преподавателей словно бы с недоумением. Как будто он кого-то не ожидал там увидеть или, напротив, – не увидел. Командиры же самого младшего возраста остались со своими воспитанниками и в общий строй не встали.

Учителей запоминать Федя не стал. Успеет ещё наглядеться. Гораздо больше интересовали его – как и прочих кадет – красиво сервированные столы в середине зала.

…Подавали еду простую, но вкусную. Свежайшие французские булки, наваристый суп с лапшой, можно было и выбирать – рубленые мясные котлеты, или капустные голубцы, или то и то вместе; на третье вынесли роскошные сахарные плюшки, ещё тёплые, только что из печи, миндальное бланманже, кисель, тёмный хлебный квас в стеклянных графинах[15]. Кадет Воротников нацелился было поближе к Пете Ниткину, но тут подполковник Аристов что-то заподозрил, очевидно назревающее лишение кадета Ниткина сладкого или даже второго блюда, и железным голосом велел Воротникову сесть рядом с собой.

А возле Феди и Пети неожиданно оказались Костя Нифонтов, настороженно зыркающий исподлобья, и тот самый кадет по имени Лёва, что ввалился в их комнату раньше в компании, надо понимать, своих новых приятелей.

– Привэ-эт, – растягивая последнюю «е» и превращая её в некое подобие «э», проговорил мальчишка. – Ле-эв. Ле-эв Бобровский, к вашим услугам.

При первом знакомстве он, помнится, говорил несколько иначе. Тут, видно, решил показать форсистый говор гвардейских школ, над которым папа искренне потешался.

– Очень приятно, – радостно выпалил Петя, прежде чем Фёдор успел его остановить; выпалил с таким щенячьим восторгом, что кадет Солонов мысленно застонал. – А я Пётр, Петя Ниткин…

– Зна-аю, – снисходительно бросил Лев Бобровский. – А это Костя Нифонтов. Верно, Костя?

Тот немедля и часто закивал.

– А вы, господин кадет?

– Солонов. – Феде этот самый Лев Бобровский сразу же не понравился.

– Фёдор его зовут, – вылез Нифонтов. – Я, мы, в общем, папка мой его знает!..

– Кэ-эк интэрэ-эсно, – протянул Лев, пристально глядя на Фёдора. – Так вот, сударь мой Пэ-этр, я вот слушал вас в физиче-эском кэбинэтэ…

Фёдору ужасно хотелось гаркнуть Бобровскому: «Да говори ты нормально, не можешь, что ли?!», – однако он заметил пристальный взгляд Константина Сергеевича и поскорее уткнулся в собственную тарелку. В конце концов, что мне за дело до этого Льва? Пусть себе гнусавит, как хочет!

Но бедный Петя совершенно растаял. Снисходительная похвала Бобровского – и он уже взахлёб рассказывал, что да, он очень любит физику, и химию тоже любит, но мама не разрешала ставить опыты дома в ванной; а ещё он географию любит, и историю, и даже латынь!

– Хорошо, Пэ-этр! – прервал его излияния Бобровский, хлопнув Ниткина по плечу. – Думаю, мы, э-э, подружимся. Так, Костя? Полезно ведь будет дружить с Пэ-этей?

– Спрашиваешь, Лёва, – хихикнул Костя и добавил вполголоса: – Он нам подскажет, в случае чего. Верно, Петь?

Ниткин вдруг покраснел. Он вообще легко краснел, словно девчонка.

– Под-подсказывать нехорошо, господин Нифонтов.

– Нэхорошо? – вдруг развеселился Бобровский.

– Нехорошо, – твёрдо ответил Петя. – Если я кому-то подсказываю, а он урока не знает…

– Ему хороший балл ставят, – перебил вполголоса Нифонтов. – Все довольны. Карланы…

– Это ещё кто? – не выдержал Фёдор. Словечко ему совсем не понравилось.

– Не знаешь, что ль, Солонов? – зыркнул Костя. Зыркать у него получалось очень неплохо, несмотря на худобу и тонкокостность, взором он был свиреп.

– Не знаю. – Федя не опустил взгляда.

– И кто такие халдеи, не знаешь?

Это Фёдор, само собой, знал. Халдеями звали учителей, обычно – плохих учителей, но в местах, подобных Елисаветинской военной гимназии, где между начальством и мальчишками шла тихая, но беспощадная война, так звали всех наставников без разбора. Иные заслуживали этого прозвища, иные – так вовсе нет, и за них Фёдору было обидно.

– Ну так карланы – они ещё хуже халдеев, – презрительно скривился Нифонтов.

– Это кто ж тут «карлан»? – Фёдор вдруг почувствовал, как кровь начинает закипать. Тощий и вроде бы весь такой заморенный, Костя Нифонтов глядел на него, нехорошо прищурившись и безо всякого страха.

– Да все они тут. – Нифонтов изобразил рукой нечто малопристойное.

Фёдору стало обидно. Это Константин Сергеевич-то карлан? С двумя мишенями, вытатуированными на щеках?

– Ничего-то ты, Нифонтов, не знаешь, а языком мелешь, как худая баба помелом! – припомнил он одно из маминых выражений, когда та сердилась на чью-то болтливость.

– Ты-то много больно понимаешь, Солонов! – прошипел Нифонтов презрительно. – Начальство нашего брата кадета, и вообще всех, кто чином ниже, всегда душит! Им то первая радость, не знаешь, что ли? А этот… со щеками… – и Константин мазнул пальцем себе по лицу, словно рисуя круги, – откуда ты знаешь, как он это заработал? Может, в Одессе на Запорожке наколол, а ты рот и разинул, тетеря!

Фёдор сжал кулаки так, что ногти врезались в кожу. Ох и двинул бы я тебе… Чужие слова повторяешь, что ли? Или книжки какие? Сам-то бы небось нипочём так не сказал…

– Оставьтэ, господа, оставьтэ, – с ленцой вмешался Бобровский. – Не из-за чэго тут ссориться. Мы всэ тут кадэты, всэм надо друг другу помогать. Верно, господин Солонов? Верно, господин Ниткин?

– Верно, господин Бобровский, – сразу же закивал Петя.

– Ле-эв. Просто Ле-эв.

– Верно, Лев!

Фёдор ничего не ответил. Молча отвернулся и от Нифонтова, и от Бобровского. Сложный десерт на блюдечке совершенно потерял изначальную привлекательность.

– Эй, Воротников! – вдруг сказал Фёдор, сам себе удивившись.

Тот удивлённо уставился на вставшего Федю. Подполковник Аристов слегка поднял бровь.

– На вот, ешь, если хочешь. – И Фёдор протянул Воротникову своё сладкое. Воротников лишь глазами захлопал.

– Делитесь с товарищем, кадет Солонов? – вопросительно улыбнулся Две Мишени. – А попросил ли вас ваш товарищ, как подобает настоящему кадету?

– Никак нет, господин подполковник! – по-уставному вытянулся Фёдор. – Я просто вижу, он своё уже сло… то есть съел. А мне не естся что-то. Зачем же добру пропадать?

– Добру пропадать не нужно, это верно, – кивнул Константин Сергеевич. – Что ж, кадет Воротников, поблагодарите кадета Солонова. Это с его стороны весьма по-товарищески. Но, может, и другие захотят, не только вы, Всеволод?

– Не-не, – торопливо сказал Петя. – Мама мне вообще велела сладкого не есть. – Он огорчённо уставился на пустую десертную тарелку перед собой. – А я всё забываю, – добавил он сокрушённо.

– А нам хватит, – поддакнул Бобровский. – Верно ведь, Костик?

Нифонтов мрачно кивнул, сверля Фёдора взглядом.

Фёдор поставил блюдце с десертом перед Севой Воротниковым, тот, покосившись на подполковника рядом, ответил вполне человеческим «спасибо, Федь!», услыхал укоризненное поцокивание Двух Мишеней и тотчас поправился:

– Спасибо, господин Солонов!

– То-то же, – одобрил Две Мишени.

* * *

После обеда состоялось знакомство с остальными классами и преподавателями, в том числе – с математиком Иоганном Иоганновичем Кантором, старым, сухим, словно древний можжевеловый корень; Иоганн Иоганнович враз ошеломил кадет «простенькой задачкой, для разминки, каковую задачку вы, meine lieben Kadetten, конечно же все решите сейчас в уме», после чего на доске появилось:

«Купецъ продалъ 10 бочекъ масла. Каждыя три бочки съ масломъ вѣсили 22,47 пуда, а каждыя четыре пустыя бочки – 8,73 пуда. Сколько денегъ получилъ онъ на этой сдѣлкѣ, если за 1 фунтъ масла ему уплатили по 37,5 копейки, а за доставку каждаго пуда – еще по 22,5 копъ.?»

Фёдор кинул беглый взгляд на Воротникова – второгодник сидел с видом приговорённого к смерти.

Разумеется, первым опять был Петя Ниткин. Впрочем, он оказался и единственным, кто и впрямь решил задачу в уме.

После всего этого и многого иного подполковник Аристов отвёл всю седьмую – младшую – роту наверх, обратно в ротный зал. Пришли и двое других воспитателей, командиры второго и третьего отделений. Капитаны Коссарт и Ромашкевич казались братьями: оба худые, жилистые, поджарые усачи со строгими взглядами. У обоих на кителях – маньчжурские награды.

– Пока мы обедали, вам доставили недостающую форму, книги и положенные письменные принадлежности, – сказал Константин Сергеевич, глядя на пока ещё не слишком ровный строй кадет. – Гражданские вещи ваши, как и прежде, в чемоданах, в цейхгаузе. Вы сможете их брать, направляясь в отпуск, если таково будет разрешение его превосходительства начальника корпуса. Помните, что право носить александровский мундир в городе вам ещё только предстоит заслужить. Погоны ваши, кокарда, аксельбант – а у старших возрастов и личное оружие, штык-нож, – всё это не игрушки и не маскарад. Одно из самых строгих наказаний – лишение права формы. Честь кадета-александровца – не шутки. Это первое.

Фёдор скосил глаза: Лев Бобровский стоял с лениво-скучающим выражением, точно говоря – да чихал я на ваши мундиры, мне в обычном платье куда привычнее и удобнее, тоже мне, придумали наказание!..

– Второе, господа кадеты, – продолжал Аристов. – Я, как командир и вашей роты, и одновременно – первого отделения, хочу предупредить об одном. Много шалостей случалось у мальчишек, пока они не осознавали, что значат алые погоны с вензелем государя на них; многое мы, воспитатели ваши, готовы понять и простить. Не поймём и не простим только одного – лжи с враньём. Всякий, на этом пойманный, будет записан в «книгу лжецов», и на субботней поверке список уличённых будет зачитываться. Вслух.

Кадеты задвигались. Такого в их прежних гимназиях, училищах или корпусах не случалось.

– Третье, господа, – невозмутимо говорил подполковник, точно и не замечая растерянности подопечных. – Бывает, что двое кадет не сойдутся во взглядах на… гм… на толкование отдельных мест из святоотеческого предания. Не сойдутся до такой степени, что стремятся разрешить противоречие сие на кулаках. Так вот, господа, хочу сказать, что именно для таких случаев у нас имеется боксёрский ринг и вызов на дуэли.

Кадеты застыли с разинутыми ртами.

– Да-да, господа, именно так. Представьте себе, что некий кадет, гм, Иванов решил, что кадет Петров нанёс ему обиду. Вместо того чтобы идти, гм, в укромное место, прячась от господ воспитателей, и там, неловко размахивая кулаками, раскровянить друг другу носы, а потом врать ротному начальнику, что, дескать, упал с лестницы, – Две Мишени понимающе усмехнулся, – кадет Иванов идёт к тому же ротному или отделенному начальнику, становится по стойке «смирно» и докладывает, как положено. Вот сейчас господин капитан Коссарт и господин капитан Ромашкевич нам это и покажут. Представим себе, что я – командир роты, а господа капитаны – поссорившиеся кадеты. Начнём, Константин Фёдорович!

Жестколицый капитан Коссарт шагнул к подполковнику, с неожиданной ловкостью и лихостью щёлкнул каблуками, вскинув ладонь к виску.

– Господин начальник роты, разрешите обратиться!

– Разрешаю, господин капитан.

– Господин начальник роты, имею доложить об оскорблении, нанесённом мне капитаном Ромашкевичем!

Кадеты было заулыбались, кто-то хихикнул, но Коссарт продолжал без малейшего смущения:

– Капитан Ромашкевич употребил в отношении меня слова, кои я считаю обидными и несправедливыми. Прошу разрешения на сатисфакцию!

– Господин капитан Ромашкевич, подойдите сюда!

Улыбаясь, худой и высокий Ромашкевич с неменьшей лихостью вытянулся в струнку, отдавая честь.

– Господин начальник роты, капитан Ромашкевич по вашему приказанию явился!

– Господин капитан, начальником второго отделения нашей роты к вам предъявлено требование о сатисфакции. Готовы ли вы дать его? Напоминаю, что, как вызванный, вы имеете право выбора оружия. Боксёрский ринг, фехтовальная дорожка или ковёр для французской борьбы?

– Так точно, готов, господин подполковник! Выбираю боксёрский ринг.

– Тогда пожмите друг другу руки в знак того, что принимаете условия.

Оба капитана рассмеялись, сомкнув ладони в рукопожатии.

– Спасибо, Константин Фёдорович, спасибо, Александр Дмитриевич. Это, господа кадеты, была маленькая демонстрация, как надлежит разрешать споры, коль скоро вы не можете решить их никаким иным способом. Напомню также, что в корпусе у вас будут занятия и боксом, и борьбой, и фехтованием – как в обязательном порядке, так и добровольно-дополнительно. И если вы бросите кому-то вызов, я, ваш ротный командир, и командир того кадета, с кем вы собрались дуэлировать, будем вашими секундантами.

Фёдор искоса взглянул на верзилу Воротникова; тот стоял, растерянно мигая.

– Помните, господа кадеты седьмой роты, – Две Мишени медленно шёл вдоль строя, – нет ничего хуже обмана. Особенно – обмана своего командира. Мы с господами капитанами все побывали в Маньчжурии, воевали и, поверьте, своими глазами видели, что случалось, когда командиры полков лгали своим начальникам дивизий или начальники дивизий вводили в заблуждение командующих корпусами. Вводили по самым разным причинам. Боялись доложить правду; пытались получить подкрепления и боеприпасы вперёд остальных; старались выслужиться… это уже не важно. Вред от этого, как вы понимаете, был огромный. Поэтому, когда вы будете мне врать о том, что синяк под глазом – оттого, что вы якобы стукнулись о косяк, а вовсе не о кулак вашего же товарища-кадета, вспомните об этом. Не привыкайте ко лжи; не считайте, что это в порядке вещей, будто бы начальство – оно совсем не вы, оно другое, не живёт вашей жизнью и ему нет до вас дела. Настанет день – и вы сами сделаетесь начальством.