– У вас есть вопрос, кадет?..

– Кадет Бобровский! – Ничего не скажешь, встал как положено, доложился чётко, молодцевато, образцовый воспитанник. – Разрешите спросить, госпожа преподаватель?..

– Разрешаю, – кивнула Ирина Ивановна, подходя ближе.

– Отец Стефан, конечно, герой. – Руки Бобровский держал строго по швам, подбородок вскинут, плечи развёрнуты – ну прямо картинка из устава. – Однако он ведь лицо некоторым образом духовного звания. Их в семинарии тому учат. А офицер должен команды подать верные и вовремя. Чтобы полк в беду не попал. Я так думаю.

– И потому вопрос ваш, кадет Бобровский? – Госпожа Шульц слегка склонила голову. Она принимала вызов.

– Может, лучше нам больше про пушки и пулемёты учить? А слово – оно для тех, кто про них не знает? Для… для отца Стефана. Ну, и таких, как он. – Под конец Бобровский чуть зачастил, уж больно спокойно, но и со смешинкой в глазах взирала на него Ирина Ивановна. Он даже своё «эээ» забыл, вставляемое куда ни попадя.

– Про пушки и пулемёты учить конечно же необходимо, – кивнула госпожа преподаватель. – Но представьте себе, кадет Бобровский, что вы – в рядах того же 11-го пехотного полка, по вашим цепям режут японские пулемёты, их артиллерия засыпает вас шрапнелью, командир смертельно ранен, и сам отец Стефан падает, обливаясь кровью, сражённый случайным осколком. Что тогда, кадет Бобровский? Что вы сделаете? Подхватите из рук убитого знаменосца стяг, найдёте – или постараетесь найти – те слова, что поведут ваших солдат за вами? Или решите, что, поскольку нет ни пушек, ни конницы, вы в кольце и положение безвыходно, – нужно сдаться?

Ух, как у неё сверкнули глаза, у госпожи Шульц! Всё отделение разом подобралось, а Серапион Макарыч так и вовсе поднялся, выпятив грудь.

Бобровский покраснел и, кажется, растерялся. Фёдор видел, как пальцы его мнут ткань форменных брюк.

– Или, может, вы скажете, что и написать толковое, грамотное, чёткое донесение по команде вам тоже уметь не надо? Или не надо уметь найти слово для солдата не только в пылу сражения, но и в мирные дни, на бивуаке, ободрить уставшего, похвалить усердного, так, чтобы не несло бы за версту казёнщиной? Чтоб солдаты любили бы вас, кадет, будущий офицер Бобровский, любили и шли за вами в огонь и воду, а не боялись и ненавидели?

Бедняга Лев стоял ни жив ни мёртв. Костя Нифонтов взирал на него со страхом, а на госпожу Шульц – с неприязнью. Второгодник же Воротников, напротив, слушал Ирину Ивановну раскрыв рот и не сводя глаз.

– Садитесь, кадет, – уже мягче сказала учитель. – Вы задали очень хороший вопрос, я рада, что смогла поговорить с вами об очень важном. Ну а теперь, когда все, я надеюсь, поняли, что слово командиру нужно не меньше, чем винтовка, можно открыть хрестоматию. Мы начнём конечно же с Александра Сергеевича Пушкина.

Кадеты задвигались, зашуршали страницами. Бобровский, красный аки рак, сел на место, невидяще глядя прямо перед собой, и Фёдор мысленно пожалел Ирину Ивановну – ох, возненавидит её этот «Ле-эв», как есть возненавидит!

Хрестоматия была хорошая, новая, красивая. Никаких старых, потёртых, а во многих местах и разрисованных учебников, доставшихся от старших классов, как в старой гимназии.

«Пушкинъ», – гласил раздел.

Много гравюр.

«Пушкинъ на лицейскомъ экзаменѣ въ Царскомъ Селѣ 8 января 1815 года, съ картины И. Е. Рѣпина».

Юный поэт в парадном мундире с ало-золотыми петлицами вдохновенно вскинул руку, звучат знаменитые строки: «Страшись, о рать иноплеменныхъ! Россiи двинулись сыны…»; привстал со стула старик Державин, внимает, стараясь не пропустить ни слова.

«Встрѣча Пушкина и Государя Императора Николая Павловича въ Чудовомъ монастырѣ, 8 сентября 1826 года, съ картины И. Н. Крамскаго».

Император, лишь немного старше Пушкина, сидит у стола, смотрит на застывшего у окна поэта, словно только что произнёс: «Ну, понимаешь теперь, о чём я?» И кажется, что Пушкин вот-вот кивнёт в ответ.

«Государь Николай Павловичъ лично останавливаетъ дуэль Пушкина и Дантеса 27 января 1837 года, съ картины А. В. Тыранова[19]».

Первые картины Фёдор хорошо знал, третью же видел впервые. Взрывая снег, в круг чёрных нагих деревьев врывался великолепный конь, несший на себе русского императора. Рука грозно простёрта, лик суров. Пушкин, однако, отнюдь не кажется испуганным, ствол его оружия смотрит в небо, взгляд спокоен, хотя и смущён. Дантес же, напротив, изображён рухнувшим на колени, лицо искажено ужасом, дуэльный пистолет отброшен в снег. Секундант Пушкина Данзас покаянно вскидывает руки; за государем виднеется жандармский эскорт.

«Его императорское величество, получив из достоверных источников сообщение о готовящейся дуэли, а также о многих обстоятельствах, её сопровождавших, самолично и со всей поспешностью поскакал на Чёрную речку…»

Чуть ниже, под иллюстрацией, напечатаны были пушкинские стихи, начинавшиеся строчкой: «И ты, о день, не ставший роковым…»

Был там и отрывок из пушкинских воспоминаний:

«Государь на меня, конечно, разгневался. „Ах, брат Пушкин! – сказал он мне, когда я, поневоле смущённый, ступил в его кабинет. – Что же ты творишь?! Ты, кого Россия покрыла славой, первый поэт её, идёшь против моих повелений? Разве не запретил я дуэли? Разве не разбирал я совсем недавно случай твой? Пушкин, Пушкин, это нехорошо!“

Не имея многого сказать, я, однако, со всем почтением поведал государю, что не в силах был выносить насмешки, порочившие честное имя супруги моей.

„Сие мне ведомо, – перебил меня государь. – Но должен ты был вновь явиться ко мне; я бы уладил дело. А если б мы не успели?“

Я хотел ответить, что всё в руце Божией, но, видя, что государь разом и гневен, и опечален, промолчал, сказав лишь, что, наверное, не сделался б поэтом, коли умел бы столь хорошо смирять порывы сердца моего. Это понравилось государю, он улыбнулся и сказал:

„Открывшиеся новые сведения велят мне скорейше выслать и барона, и приёмного сына его за границу. Свояченица твоя, супруга Дантеса, сможет последовать за ним, коль пожелает. Ты же, брат Пушкин, ступай и трудись. “Историю” твою, я знаю, сильно ругали; меня, ты знаешь, немало ругали тоже. В этом мы с тобой схожи, однако ж я не отчаиваюсь, а иду путём служения, предначертанного мне Господом. Служи и ты!“

Я почтительнейше осведомился, как же государь узнал о дуэли, на что он лишь рассмеялся и похлопал меня по плечу.

„Иные вещи, Пушкин, положено знать лишь мне, во избежание беспокойства нравов. Ныне же ступай. Завтра тебе доставят указ: поедешь по ряду губернских городов с именным моим повелением. Много творится непорядка, как явил нам г-н Гоголь в комедии своей – всем там досталось, а мне больше всех. Поезжай и составишь для меня подробное отношение…“

Так положено было начало тому, что стало впоследствии „Земным путём“…»

Дальше тоже имелось много всего. Тот же «Земной путь» и «Повѣсти Бѣлкина», «Дубровскій» и «Евгеній Онегинъ», «Маленькіе трагедіи», «Полтава» и так далее и тому подобное.

Федя пролистнул несколько страниц.

«Пушкинъ читаетъ стихи офицерамъ въ Благородномъ собраніи Севастополя во время первой бомбардировки 5 октября 1854 года, съ картины В. Е. Маковскаго».

«Что ж это за офицеры, – подумал Фёдор, – которые во время обстрела стихи слушают? Пожары надо тушить, раненых выносить, к отражению штурма готовиться!..»

«Пушкинъ среди отступающихъ съ Южной стороны Севастополя войскъ, съ картины В. В. Верещагина».

Над развалинами оставляемых кварталов поднимается пламя, отражается в тёмной воде Севастопольской бухты; по наплавному мосту течёт сплошной поток солдат, а на берегу, упрямо опираясь на ружьё с примкнутым штыком, застыл сам поэт, и, кажется, вот-вот с уст его сорвётся «мы вернёмся!».

«Пушкинъ и Тютчевъ слушаютъ императорскій манифестъ о заключении Парижскаго мира, съ картины И. Н. Крамскаго».

Просторный кабинет, заполненные книгами шкафы, небольшой мраморный бюст. В дверях застыл курьер, читает с развёрнутого списка; Тютчев печально склонил голову, дескать, неприятно, но что ж поделать; Пушкин же, напротив, гневно нахмурил брови, сжал кулаки – как же так, сражаться, сражаться до последнего издыхания, как в «грозу двенадцатого года»!..

Но, конечно, были тут не только картины.

«Исторiя Таврической войны», «Стихи на бастіонахъ»…

«„Стихи на бастіонахъ“, безспорно, покажутся удивительными и даже странными истинному любителю пушкинской строфы, привыкшему къ отточенности ри&мъ, богатству и образности языка, удивительному свѣтлому чувству, коимъ наполнена вся пушкинская поэзія; здѣсь же г-нъ Пушкинъ зачастую прибѣгаетъ къ ри&мамъ дальнимъ и приблизительнымъ.

Очевидно, однако, что сдѣлано это съ глубокимъ осознаніемъ необходимости подобнаго, ибо проистекаетъ изъ строя тѣхъ солдатскихъ и матросскихъ пѣсенъ, которыя поэту доводилось слушать въ время Севастопольской эпопеи.

Таким образом, нельзя отрицать, что…»

– Господин кадет, – услыхал он вдруг совсем близко голос госпожи Шульц. Строгий, но не сердитый. – Столь пристальное внимание к хрестоматии, бесспорно, заслуживает похвалы, однако книгу вы прочтёте и после. А пока послушайте, что я говорю.

Отделение хохотнуло, и Фёдор поспешно захлопнул книгу. Ишь, Воротников, варежку раззявил, смешно ему, митрофанушке…

Урок получился интересным, куда интереснее того, к чему Федя Солонов привык в прошлой своей гимназии, где учитель зачастую просто говорил открыть учебник на такой-то странице и читать молча.

Ирина Ивановна Шульц рассказывала о Пушкине, о его детстве и юности, о Царскосельском лицее, где теперь в части старых залов открыли музей и куда они вскорости «совершат экскурсию», говорила живо и ясно, и перед Федей словно разворачивался новомодный синематограф – совсем юный Пушкин, ненамного старше его самого, читает стихи старику Державину, молодым человеком встречается с государем в Москве, пишет «Клеветникам России» и «Бородинскую годовщину»…

– «Так высылайте ж к нам, витии, // Своих озлобленных сынов: // Есть место им в полях России, // Среди нечуждых им гробов!» – дочитала Ирина Ивановна с чувством, делая ударение на «есть».

Мальчишки слушали, замерев, даже Нифонтов с Воротниковым; один Лев Бобровский хмурился, краснел и кусал губы, верно всё переживая свою неудачную «шутку».

На последних строчках второгодник Всеволод, забывшись, аж потряс сжатым кулаком.

– Видите, господа кадеты, как могущественно русское слово? Как виртуозно владел им, словно фехтовальщик шпагой, Александр Сергеевич Пушкин?..

Кадеты загудели, закивали, соглашаясь.

– Но русский язык – не только ваше оружие. Это ваше знамя. Ваша принадлежность к России, к народу. Начнёте пренебрегать языком, забудете его строй и правила, растеряете драгоценность мыслей, высказанных по-русски, – и перестанете быть русскими людьми!.. Но об этом мы ещё поговорим после и в подробностях; а пока что вам первое домашнее задание – своими словами, коих должно быть не менее трехсот пятидесяти, не считая союзов и предлогов, обосновать, почему русскому офицеру так важно владеть нашим языком. Припомните то, о чём мы говорили сегодня, или изложите свои собственные аргументы. Ну, скажем, о том, кем должен быть солдату хороший командир. Знаете? Нет? Ай-ай. Конечно, сегодня мы говорили о Пушкине, но его современник и тоже великий поэт Михаил Юрьевич Лермонтов в поэме «Бородино» писал… Кто помнит? Вы, кадет, э-э-э?..

– Ниткин! Петя Ниткин! – вскочил Федин приятель, и Фёдор мысленно застонал. Ох, сейчас как сказанёт!..

– Полковник наш… как там дальше, господин кадет?

– Полковник наш рождён был хватом! – с жаром продекламировал Петя. – Слуга царю, отец солдатам! Да жаль его – сражён булатом…

– Отлично, кадет Ниткин, но этого нам уже хватит! – остановила его Ирина Ивановна. Судя по Петиному виду, он готов был декламировать до самого конца. – Поэму знаете, хвалю. И вы уже сказали самое главное. «Слуга царю, отец солдатам». Вы должны уметь правильно говорить и с государем, и будучи среди нижних чинов. А как это сделать, не владея языком в совершенстве? Не зная народных песен и сказок, не зная лучших наших стихов и романов?.. Ну, довольно на сегодня. Звонок вот-вот прозвенит. Триста пятьдесят слов, напоминаю.

* * *

Переменка после первого урока была короткой, всего десять минут, но господа кадеты седьмой роты первого отделения использовали её на все сто: кто устроил «конские скачки», кто сражался у стены в пуговки, кто стоял в короткой очереди к самовару, откуда всё тот же дядька Серапион разливал ещё не остывший чай.

Петя заметно приободрился, похвала госпожи Шульц явно пришлась ко двору. Они с Фёдором пристроились за чаем – Ниткина мучила жажда, ну а Солонов пошёл за компанию.

– Эй, – вдруг раздалось за спиной, и Федя сжал кулаки.

Ну конечно. Успевшая спеться троица. Воротников, Нифонтов и Бобровский. «Ле-эв» по-прежнему красен и зол, словно разом лишился сладкого на неделю.

– Это ты, что ли, мелюзга, со мной драться хотел? – выпятил челюсть второгодник Севка Воротников. – Ты, как тебя там? Дядя Федя съел медведя?

Их услышали. Справа и слева как-то словно сами собой оказались те же трое, что были за завтраком; теперь Федя знал их имена. Веснушчатый Гришка Пащенко, вихрастый Борька Шпора и рыжий Пашка Бушен.

Петя Ниткин побледнел и задрожал. Эх ты, тютя!..

– Я хотел, – вполголоса ответил Фёдор. – Потому что ты колбасу у моего друга стянул, а настоящие кадеты так не делают. Не по-товарищески это.

– А нечего рот разевать! – глумливо начал было Нифонтов, но Воротников только махнул на него:

– Не твоё дело, Костян. Тебе, Нитка, – и Севка ткнул пальцем Петю Ниткина в грудь, – колбаса неполезна. Эвон какой пухляк! Так что я тебе, можно сказать, доброе дело делаю.

– Не трогай его, – по-прежнему негромко сказал Федя. – Драться хотел, Воротников? Ну так пошли. Если не струсил.

– Кто струсил? Я струсил? – возмутился второгодник. – Пошли, а то переменка кончится!

– А ты успеешь? – забеспокоился Костя Нифонтов.

– Успею! – хвастливо бросил Воротников. – Махну разок, он и улетит!

Фёдор ничего не сказал, а просто ноги сами понесли его к коридорному ватерклозету – обычному месту мальчишеских поединков в 3-й Елисаветинской. Петя Ниткин семенил следом, хватая друга за рукав и бормоча что-то вроде: «Федь, может, не надо, а, Федь?»

За ними целой когортой шагали Воротников, Нифонтов, молчавший всё это время Бобровский и троица с их стола – Пащенко, Шпора, Бушен.

В ватерклозете противники встали лицом друг к другу. Нифонтов, взявший на себя роль распорядителя, быстро проговорил:

– Правила как всегда – подножку не давать, лежачего не бить и ниже пояса тоже, ногами не пинаться, за волосы не хватать, в обхватку не идти, голову под мышкой не зажимать! Драться до…

– До первой крови, – великодушно обронил Всеволод.

Фёдор молча кивнул, выставляя левую ногу вперёд и сжимая кулаки. Воротников хмыкнул, фыркнул, со значением утёр нос. И замахнулся.

Нельзя сказать, что внутри у Феди всё заледенело от ужаса, нет. Дрался он немало и не боялся ни чужих кулаков, ни боли, привычно врал привычно равнодушным учителям в прошлой гимназии, красуясь с великолепным фингалом, что «налетел на дверь» или «свалился с лестницы». Однако так же врать Константину Сергеевичу Аристову отчего-то очень не хотелось. Конечно, доносить начальству, ябедничать и филёрить – это плохо, но…

От первого удара Солонов увернулся с лёгкостью. Севка слишком форсил, не ожидая от противника особого отпора, и Фёдор, памятуя папины уроки английского бокса, уклонился; в груди разгорался привычный азарт. Надо было продержаться до звонка, а там…

Воротников двинул вторично, «прямой левый», как сказал бы нанятый папой учитель бокса мистер Смит; двинул и вновь промахнулся, при этом открывшись, и Федин кулак миг спустя врезался противнику в скулу.

– Ой! – пискнул Петя.

Если бы удалось раскровянить Воротникову нос, тут бы всё и кончилось; но, увы, Фёдор попал в скулу и второгодник, ошеломлённо тряхнув головой, снова полез вперёд. Нифонтов застыл, разинув рот, с неприятной гримасой; а вот Бобровский, напротив, глядел на происходящее с непонятным прищуром, словно прикидывая что-то.

Второй раз Всеволод наступал уже куда осторожнее, держа руки в позиции, но слишком высоко. Федя качнулся раз-другой из стороны в сторону, размывая внимание соперника, и ударил сам, простым двойным, но быстрым.

От первого Воротников закрылся, но второй, правый боковой, прошёл опять. Теперь в глазах Севки появилось изумление, смешанное со злостью.

– Давай, Солонов! – вдруг поддержал его вихрастый Шпора.

В груди сладко запело. Предчувствие победы – сейчас, третий-то раз я ему точно в нос попаду!..

Но и Воротников тоже дрался немало. Третий раз он уже не лез вперёд, махал кулаками осторожнее, чтобы наверняка. Фёдор же, на волне успеха, сам рванулся, пытаясь обмануть противника ложным замахом; и сам не поверил, когда Всеволод вдруг выбросил руку ему навстречу, угодив как раз туда, куда метил сам Солонов, – в нос.

Боль вспыхнула, в глазах на миг потемнело. Воротников, однако, не успел ударить вторично – Фёдор отскочил. Ничего, я всё равно его дважды достал, а он…

– Кровь! Кровь! – завопил Нифонтов, аж подпрыгивая. – Кончай махаться! Всё, кровь!

Кровь? Какая кровь? Где? У кого?

– Федя! Федь! – бросился к нему Ниткин. Воротников отступил, дисциплинированно и в соответствии с кодексом опуская руку. – Давай сюда, к умывальнику, пока рубаху не заляпал!

«Чего заляпал?» – не понимал Федя. Со мной всё в порядке, драться даль…

И тут он наконец ощутил, что из носа по губам и подбородку бежит что-то тёплое и щекочущее.