— Данил Давидыч, утро доброе!

— Ого! Гера, ты как на войне побывал! Два дня ни слуху, ни духу, потом шеф тут чуть ли не по потолку бегал — что-то ему там Привалов наплел… Хочешь кофе? — его лучащиеся добром и позитивом хитрые еврейские глаза выражали целый спектр эмоций.

— Да! Кофе, кофе, только кофе!

Никакого капучинатора, никакой микроволновки и электрочайника на редакционной кухне не было. Зато был холодильник, временами ревущий как раненый зверь, и электроплитка, и много шкафчиков, и диван, и табуретки, и стол, накрытый клеенкой. С лимонами. Лимоны были нарисованы так кисло, что во рту тут же начала скапливаться слюна. Одним кофе тут не обойдешься — благо заботливые БООРовцы снабдили меня половиной буханки хлеба и здоровенным шматом вяленого браконьерского мяса… То есть мясо было кабанятиной, а не браконьерятиной, конечно. До такого в своей ненависти к классовым врагам егери еще не дошли.

— Кабанятину будешь? — спросил я у Дани.

— Буду, — сказал сей представитель избранного народа ничтоже сумняшеся.

Интересно, он неверующий, или дикий кабан и домашняя свинья в чем-то принципиально отличаются друг от друга? В общем, сварив на плитке в небольшом сотейнике, который выполнял роль кофеварки, крепчайший напиток, мы уселись за столом и вот-вот были готовы приступить к кофейной церемонии, как в кухню сунулась русая голова Жени Старикова — нашего фотокора.

— О! — сказал он.

— Садись! — сказали мы.

Женя был парень что надо, это память Геры тут же выдала. И с ним нужно было дружить, если хотелось получить снимки в срок. Он заведовал фотолабораторией.

— У меня есть коржики "дамские пальчики", — сунул Женя руку в свою сумку. — Папа испек.

Он уселся на табурет, налил себе кофе, а мы попробовали коржики.

— Пальчики оближешь, — сказал Даня.

Нам со Стариковым оставалось только закатить глаза — ох и шутник! По коридору строго зацокали каблучки, и мы переглянулись: это совершенно точно была Езерская. Арина Петровна зашла на кухню и воззрилась на нас, нахмурив бровки:

— Доброго утра! Белозор, вернулся? Зайдешь — расскажешь, что принес с задания.

— Ариночка Петровночка! — сказал я. — Садись, кофею выпей. Вот, возьми мою чашку, я еще из нее ни глоточка не сделал. А я нового сварю, и заодно всем расскажу, что за дичь со мной происходила… И мысли в кучку соберу, перед тем как разворот писать.

— Как — разворот? — удивилась ответственный секретарь. — Ты про оленей собрался тысячу строк наваять? Губозакаточную машинку выдать? Только со склада привезли партию…

— Губозакаточную не надо, а вот печатную — это я только за! — вот тут я увидел три пары круглых глаз и понял, что прокололся.

Белозор очень долго привыкал к компьютеру, долбил клавиатуру одним пальцем, и ничего кроме простейших функций Ворда не освоил. Видимо, так же дело обстояло и с машинками. Почерк у Викторовича был каллиграфический, и он наверняка отдавал рукописные статьи наборщице Фаечке. И вдруг — просит печатную машинку!

Насыпая Данин кофе щедрой рукой в сотейник, я вспомнил, про Штирлица, который знал, что лучше всего запоминается последняя фраза, и потому тут же зашел с козырей:

— Мы со Стельмахом поймали банду браконьеров! И Привалов разрешил сделать про это разворот!

Даня поперхнулся кофе, Женёк принялся стучать его по спине, а Арина Петровна вздохнула и покачала головой.

— В общем, мы поехали фотографировать стадо оленей, которое завезли к нам из Беловежской пущи, и наткнулись на какого-то типа, Чорбу — он чуть Стельмаха не пристрелил…

К концу моего рассказа на кухне собралось полредакции. Их недоумение было понятно — Белозор считался парнем нудным, кропотливым, флегматичным. А тут в него будто вселился кто-то — экспрессия так и прет, жесты размашистые, рассказ эмоциональный, в лицах… Когда я закончил, Женёк Стариков зааплодировал:

— Тебе, Гера к нам в Народный театр надо. Ты, оказывается, талант!

— Мне не надо в театр. Мне нужно материал писать, — сказал я и пошел к себе в кабинет.

На столе стоял маленький Ильич и укоризненно на меня хмурился. Действительно — что-то я, кажется, перегнул палку сегодня. Мало ли что они подумают? С другой стороны — у меня была отличная отговорка. Гера только-только приехал из длительной поездки в Москву, потом вот жизнью рисковал… Может, у него в башке что то переклинить или нет? Может, еще как.

Я честно попробовал писать от руки. Но — пользоваться чернильной перьевой ручкой мне раньше не доводилось, да и вместо каллиграфического белозоровского шрифта получались мои родные каракули. Черт его знает, как это работало. А если нужно будет расписаться — я что буду делать? Эта мысль заставила меня полезть за паспортом, и я тут же, на листке бумаги принялся старательно копировать подпись — благо, с этим было проще. Викторович просто писал свою фамилию — практически печатными буквами, и загогулисто ее подчеркивал. В основном я тренировал эту загогулину.

Вдруг дверь в кабинет с грохотом отворилась, и появились аппетитные ягодицы Арины Петровны, затянутые в узкую строгую юбку. И кто сказал, что в СССР одеваться не умели? Явно — было бы желание!

— Гера! Чего сидишь? Помоги! — прошипела девушка, которая пятилась задом, явно удерживая в руках что-то тяжелое.

Я вскочил и кинулся отбирать у нее древнего вида печатную машинку.

— Гордись! — сказала она. — Хотели в музей редакции ставить. Ундервуд! Довоенный еще!

— Ух ты! — сказал я. — Буду осваивать. Арина свет Петровна, проси у меня что хошь, так и знай — я твой должник.

Ответственный секретарь как-то безответственно смерила меня с ног до головы оценивающим взглядом.

— А что? Ты мне подойдешь… Гляди только не испугайся в последний момент!

— Не испугаюсь. Приказывай — а я слушаюсь и повинуюсь.

Езерская совершенно по-злодейски улыбнулась, и я понял, что месть ее будет страшна и ужасна.

— Мы еще картошку не посадили. Муж на северах, отец в одиночку не может… Нужно навоз по огороду разбросать, потом конь перепашет. Так что суббота у тебя занята, так и знай.

О женщины! Коварство ваше имя! И муж у нее, оказывается, есть! Какого черта Гера про это не вспоминал, и почему это она кольцо не носит? С другой стороны — я что, имел на нее виды? Мутить с коллегой — это моветон, и чревато. А потому — морду кирпичом:

— Ариночка Петровночка, предупреждаю сразу — я работаю за еду. А ем я очень много!

— Вызов принят, — сказала Арина Петровна. — Значит в восемь утра, улица Первомайская, дом пятнадцать, в рабочей одежде, суббота.

— А суббота у нас…

— Послезавтра. Возьми у Фаечки ленту для машинки, если что — она тебе поможет разобраться…

А мне не нужно было помогать. У меня у деда нечто подобное стояло, так что с этими механическими монстрами я был знаком довольно хорошо. Самое главное — раскладка клавиатуры почти не отличалась от компьютерной клавиатуры, разве что буквы "ц" и "э" располагались черти где, но к этому можно было привыкнуть.

Мне понадобилось что-то около четверти часа, чтобы настроить и подкрутить и смазать этого зверя, по имени "Ундервуд", а потом я заправил в него два листа и копирку, и с упоением принялся долбить по клавишам. Кажется, в качестве реакции на мои потуги изобразить дятла в кабинет заглядывали все, кто шел в туалет или на кухню — но мне было наплевать. В такие минуты отвлечь от работы меня было можно только огрев по башке чем-то тяжелым.

* * *

Начинать с самого скучного — такое было правило. На сей раз скучного у меня не было, но перед тем, как сесть за написание разворота о браконьерской эпопее, я сделал заметку про оленей и три материала — о Стельмахе, Бышике и Пинчуке, героических егерях. Они получились не просто любителями поразвлекаться на охоте и пострелять по живым мишеням, а рачительными хозяевами, стражами леса и вообще — большими умницами.

— Гера! — сказал шеф, когда я принес ему первую партию макулатуры, покрытой машинописным текстом. — Я вас не узнаю. Кажется, Москва вас здорово поменяла.

— Переходный возраст начался, — пожал плечами я.

А что я должен был ему сказать?

— Это когда тридцатник на носу? — недоверчиво блеснул очками товарищ Рубан.

— Мы, Белозоры, поздние, Сергей Игоревич, — и поскорее сбежал, чтобы он еще чего-нибудь не спросил.

И пошел обратно, в кабинет — ваять нетленку. Хотя — какая нетленка? Газетное дело отличается тем, что написанный материал чего-то стоит только в данный момент времени. Может, и останется он где-то в подшивках, и обратит на него внимание какой-нибудь педантичный исследователь — но в целом уже через неделю всем становится наплевать. Газета — это не искусство и не творчество. Это производство. Здесь не нужны гениальные литераторы и тонко чувствующие натуры, зависящие от вдохновения. Нужны текстовики-ремесленники, которые сядут — и нафигачат столько строчек, сколько нужно.

Ремесленники, конечно, тоже могут быть разными: один клепает кирзовые сапоги, другой — пляжные шлепанцы. И журналисты в районках тоже разные: например, такие как Белозор-настоящий, для которого главным всегда являлась фактология и точность, и текст у него получался таким, что ни один въедливый цензор не мог найти, до чего доколупаться. Правда времени на такие опусы уходила уйма. Или — такие как я, которые пишут запоем, как Бог на душу положит, изгаляясь и играя словами, и стараясь поразвлечься во время работы. Даже если материал — об очистных сооружениях городской канализации или каком-то проходном мероприятии в доме престарелых. За иронию и неуместные отсылки можно огрести по шапке, но можно и здорово поржать, встретив на улице понимающего читателя. Такие журналюги не встают с места, пока не сделают дело, а потом маются дурью — мячик о стенку бросают, чаи гоняют, кино смотрят на рабочем месте и по городу носятся в поисках всяких интересностей. И бесят коллег своим несерьезным поведением. Как же: не будешь притворяться занятым — нагрузят еще больше! Да ради Бога, пусть грузят.

— Герман Викторович, я ключик вам запасной оставлю, замкнете редакцию как закончите? — заглянула в кабинет уборщица Лида.

Я вздрогнул и сказал:

— Ага!

Оказалось, за окном уже был вечер, на столе лежали проявленные и отпечатанные Стариковым снимки, и в редакции разве что перекати-поле не телепалось по пустым кабинетам и коридорам. Вместо статьи у меня получился остросюжетный приключенческий рассказ, основанный на реальных событиях, и я понятия не имел — пустят такое в печать или нет. Вся надежда была на Привалова — если полковнику понравится, то и все остальные скушают, и не поморщатся. На фото он получился красиво, в тексте его сотрудники выглядят настоящими героями — почему бы и не одобрить?

С другой стороны — "яканье" даже в моей незалежной синеокой республике не любили, наверняка и в СССР предпочитают замятинское "МЫ". А у меня — я то, я это… Гонзо-журналистика провинциального пошиба.

Наконец я встал из-за стола и с хрустом распрямился. Грехи мои тяжкие! Один экземпляр статьи-криминального триллера оставил на столе, второй — вместе с фотками сложил в самопальный бумажный конверт. Конечно — оставил тот, который через копирку, а важному милиционеру показывать буду неповторимый оригинал.

Редакцию закрывал с чувством выполненного долга.

* * *

К остановке у городского Дома культуры подошел желтый "Икарус"-гармошка и с грохотом распахнул двери. "Икарус" — это к удаче. Почему? Потому что ездить в ЛАЗах решительно невозможно, особенно — если ты большой и крепкий мужчина и совесть постоянно заставляет уступать место маленьким и слабым, так что лучше и не садиться вовсе. А стоять в проходе салона ЛАЗа — мука мученическая.

"Икарус" же — по местным временам просто чудо венгерской инженерной мысли, шедевр пассажирского автомобилестроения. Просторный, высокий, тут и перила удобные — есть за что ухватиться и на что опереться… В общем — сплошное счастье. Тем более, салон был полупустой, и мне даже удалось присесть на обитое дерматином сиденье, и поклевать носом минут пятнадцать, пока автобус не затрясло на железнодорожном переезде — скоро должна была быть родная Слободка.

Засиделся я в редакции серьезно, и желудок мой подвывал от голода — на часах стрелки стремились к девяти вечера. А потому домой я летел как на крыльях, грели душу воспоминания о перловой каше с говядиной — консервах, которые хранились как НЗ в буфете. Соседские собаки за заборами принялись брехать одна за другой, передавая эстафету друг другу и обеспечивая мне звуковое сопровождение на протяжении всего пути.

"Волга" у калитки Пантелевны так и стояла — гости, видимо, приехали надолго. Через свой забор я перегнулся, нащупывая рукой щеколду, и удивленно хмыкнул — она была открыта. Наверное, забыл закрыть, когда торопился к Стельмаху. По дорожке, вдоль которой росли увядшие без полива и заботы цветы, прошел к дому, отпер дверь и швырнул рюкзак в сени. Туда же отправилась и провонявшая майка с рубашкой. В одних брюках и тапках на босую ногу пошел в баню — в баке должно было хватить воды, чтобы обмыться — это было насущной необходимостью.

В траве стрекотали кузнечики, дуровато орала какая-то ночная птица, доносилось сумасшедшее кваканье лягушек с реки. Звезды были невероятно яркими, неиспачканными яркой иллюминацией и неоном рекламы. Засмотревшись на небо, я так и дошел до баньки, и потянул на себя дверь за металлическую ручку — и только потом осознал, что в бане горит свет!

Испуганный женский вскрик заставил меня немедленно дверь захлопнуть и попытаться осознать, что за дивное видение передо мной предстало мгновение назад?

— Милая девушка, — сказал я громко, глядя на оструганные доски двери и пытаясь собраться с мыслями. — Я вовсе не имел намерения вас пугать, и можно сказать, даже рад встрече. Но так уж вышло, что это моя баня, и я только что приехал, и хотел бы ей воспользоваться. Но вы не стесняйтесь, заканчивайте спокойно — я пойду чаю заварю.

И пошел себе обратно к дому, а перед глазами у меня стояли распахнутые в испуге зеленые глаза, четкие линии скул, разрумянившиеся щечки, прикушенная нижняя губа… А еще — руки, прикрывающие высокую грудь, стройная талия, отличные спортивные ножки и… Ну и всё остальное, на что смотрит мужчина, неожиданно встретивший в своей бане красивую молодую женщину в наряде Евы.

Если бы я верил в любовь с первого взгляда — то, наверное, влюбился бы. А так — открутил вентиль газового баллона, зажег плитку, поставил чайник и задумался — одну чашку доставать или две?

Глава 7, в которой речь идет о прицепе

— Нет, эту гадость вы есть не будете. Я схожу к Клавдии Пантелеевне и кое-что принесу, а вы даже не смейте доставать консервы, — сказала Таисия. — Как раз успеете в баню — пока парилка не остыла. Придете — поужинаем.

Таисия, Тася — так она представилась. Чудесное видение оказалось внучатой племянницей Пантелевны, приехавшей (за рулем "Волги", сама!) из Мурманска — к нам на юга. Шутки шутками, но для жителей сурового Запольярья наше Полесье с его летней жарой в тридцать градусов, огурчиками, помидорчиками, грушами и яблоками было настоящим курортом. Как оказалось — маршрут был наезженым, популярным. Обитатели берегов Северного Ледовитого океана приезжали поваляться-позагорать на днепровском бережку и искупаться в реке, посмотреть на высоченные деревья, понюхать цветочки… Вот уж точно — всё познается в сравнении!

Каким образом эта северная красавица оказалась в моей бане? По широте души Пантелевны, конечно! Неугомонная соседка по каким-то своим неизвестным бабусячьим каналам узнала, что уехал я всерьез и надолго, а потому решила, что от баньки не убудет, если в ней кто-то попарится, а потом приберет за собой. Тем более, для нее и еще парочки самых порядочных и чистоплотных соседей такое негласное разрешение существовало — еще когда матушка Геры была жива. Не все ведь жили так зажиточно, и не у всех был холостой сын-журналист с неплохой зарплатой и знакомствами по всему городу. Правильную баню сладить — дело непростое!

Вообще, представить, что в родном 2022 году некая зеленоглазая валькирия лет эдак двадцати пяти сама наносит дров, наберет воды и разожжет огонь — это было довольно сложно. Я встречал таких девушек, да — в турпоходах. И даже среди рюкзачно-палаточной братии они были большой редкостью. Подтянутые, собранные, способные сначала пройти двадцать километров по пересеченной местности с семидесятилитровым рюкзаком за плечами, потом — помыться тремя литрами воды, приготовить ужин из банки тушенки и безбожно украденной на колхозном поле картохи, и сохранить настрой для того, чтобы петь песни под гитару и танцевать у костра до полуночи. К моему сожалению и их счастью — такие девушки уже были чьими-то верными подругами и правильными женами, и мне с ними ничего не светило.

А тут вдруг появилась Тася. Сложно было про нее не думать — а потому во второй заход в жаркую парилку я взял березовый веник и хорошенько отлупил сам себя, прогоняя дурную кровь из головы и других мест. Наверняка она тоже — чья-то верная подруга и правильная жена.

Отмылся до стерильного скрипа при помощи колючей мочалки, с содроганием взялся за опасную бритву, лихорадочно вспоминая наставления Раида — одного знакомого араба из студенческой общаги, который как-то учил меня пользоваться этим оружием маньяка… Порезался всего один раз, и, конечно, — в районе сонной артерии, чтоб совсем страшно было. Освежился одеколоном "Кремль" в странном флакончике — запах оказался приятным, интересно — откуда у провинциального журналиста что-то кроме пресловутого "Тройного"? Шикарно живете, товарищ Белозор!

В дом я входил как будто заново рожденным. Портила впечатление только домашняя одежда — классическая майка-алкашка и треники. Благо — всё было по размеру, без вытянутых коленок и желтых пятен.

С кухни доносились одуряющие запахи и, повинуясь велению собственного желудка, я устремился туда.

* * *

Таисия сидела за столом — в домашнем платье в синий цветочек и с полотенцем, намотанным на голову в виде тюрбана. Перед ней стояла сковорода, накрытая крышкой — это и был источник манящих ароматов. В руках девушка держала книгу, время от времени перелистывая страницы, и я присмотрелся к обложке. "Одиссея капитана Блада. Хроники капитана Блада" Рафаэль Сабатини. Однако!

— Я думала — тут есть вторая часть! — сказала она и отложила книгу в сторону. — Про то, как Питер и Арабелла поженились и жили на Ямайке, в Порт-Ройяле.

— Разочарование, правда? Вместо продолжения — вбоквел, — ляпнул я, не подумав.

— Что? — взмахнула ресницами девушка.

— Вбоквел. Ну, знаете, американцы называют продолжение — сиквелом, предысторию — приквелом, а "Хроники…" и "Удачи капитана Блада" — соответственно вбоквел. Расширение имеющейся истории, иногда — с другими персонажами.

— А-а-а-а! А что, есть еще и "Удачи…"? — честно говоря, ее увлеченность Сабатини заставляла мое сердце биться чаще.

— У меня нет — но в библиотеке имени Крупской — видел! — видеть-то я видел, но через сорок лет… Но книжка была потрепанной, старой, а библиотека — еще старше, так что могло и повезти. — Завтра буду в редакции — зайду, там недалеко.

— Да? Было бы здорово! — искренне улыбнулась она, а потом спохватилась: — Ой! Чего это я? Вот, кушайте! Картофельные зразы — эти с фаршем, а эти — с грибами!

Бульба — это великая вещь! Несть числа прекрасным блюдам, которые из нее можно приготовить! Говорят, в изобретательности в этой области с белорусами никто не может тягаться — даже ирландцы, второй народ бульбашей. Я набросился на еду, стараясь сильно не заляпаться в масле и хотя бы не чавкать. Таисия встала из-за стола, подошла к плите и стала наливать чай, поглядывая на меня из-под опущенных ресниц.

— Вы так смотрите, что мне прямо неловко, — сказал я.

— Извините, — она поставила на стол красные чашки в горошек, кинула по кубику рафинада, развернула шоколадку, шурша фольгой. — Я просто тысячу лет не видела, как ест мужчина.

Я поперхнулся зразой и закашлялся, Таисия стала хлопать меня по спине.

— У вас сильные руки! — не выдержал и прокомментировал я.

— Биатлон, — сказала девушка и села рядом. — Я в Мурманске работаю тренером по биатлону, тренировала женскую команду. Представляете — женский биатлон не включен в состав олимпийских видов спорта. Очень обидно! У нас очень перспективные кадры, в Союзе.

— Так вы еще и стреляете? Слушайте, вы какая-то неимоверно идеальная: зразы готовите, капитана Блада читаете, машину водите и спортсменка, и вообще…

— Что — вообще?

Я, наверное, покраснел, потому что вспомнил, какой увидел ее в первый раз. Это было очень, очень впечатляюще.

— Хоть женись на вас, — вот что я ответил, стараясь перевести всё в шутку, и улыбнулся.

Она улыбнулась в ответ, но, кажется, в глазах у нее появилась затаенная грусть: