«Четверо на одного?», — он поставил чемодан на мостовую и, вспоминая командировку в горячую южную республику и ослепительно улыбнулся. Потом покрутил вокруг шеи указательным пальцем и резко толкнул его вверх.

Морская традиция гуманно предписывала вещать бунтовщиков на реях. Армейская, лишать их рая, заставляя умирать не на земле.

Ну что, выясним отношения? Березку бы какую в руки. Панов мрачно огляделся по сторонам. И так, что тут обломится у самого корня?

Увидев подходящего милиционера, компания растворилась в воздухе.

«Что, парни, засада? Нас теперь двое», — усмехнулся Максим и машинально козырнул человеку в белой гимнастке. В ответ глаза сержанта округлились, и он тоже, пусть неуверенно, но приложил руку к козырьку.

Военный отдал ему честь?

Панов удивления не заметил. Человек избавил его от конфликта. И за пистолет хвататься не надо, иначе станешь ты Панов причиной неприятного приказа по брестскому гарнизону. Головой ищи приключения, а интуицию суть, именно туда, поглубже.

Предвоенные настроения обывателей Саша хорошо представлял.

Число местных жителей, хотя бы раз всуе помянувших прибывших в город русских, как «понаехавших», потихоньку росло. Попутав туризм с эмиграцией, многим хотелось обратно в проклятую панскую Польшу, где колбаса свободно лежала в магазинах, а дворники утром мели улицы.

Старые ориентиры в виде городского парка, разбитого русскими солдатами задолго до первой мировой, и костела Святого Креста оставались на месте.

Прежде чем свернуть на Пушкинскую улицу Максим пристально вгляделся в стоящее чуть дальше высокое здание Полесского воеводства. Чуть помедлил, но все же знакомо нашел место, где на небольшой трибуне в сентябре тридцать девятого «благостно» беседовали еврей Кривошеин и ариец Гудериан, хвастаясь друг перед другом [30].

Непосредственные участники совместного прохождения торжественным маршем [31] оставили друг о друге абсолютно идентичные воспоминания. Взаимоуважение, нежность и неземная любовь сквозили в каждом слове.

Одни презрительно смотрели на «убогий, отживший свое бронированный хлам» Советов. Другие припоминали, как непобедимые солдаты вермахта «стреляют» «Беломор» и клянчат тушенку [32].

Проходя мимо открытой еще аптеки, он чуть задумался и зашел.

Купил себе очки с круглыми простыми стеклами, чтобы протирая их, иметь дополнительное время для раздумий. Ну, и личность облагородил. Из зеркала на него смотрел то ли кот Базилио без котелка, то ли товарищ Берия без усов.

Остановившись перед «Окнами ТАСС» Максим мысленно зааплодировал.

На одном из плакатов неизвестный художник изобразил воздушный бой: наши самолетики красные, а вражеские — из которых половина сбита и горит — черные, с белыми кругами на крыльях. «Дадим отпор поджигателям войны!» И здесь не любят англосаксов.

Рядом с плакатами разместили огромную карту Европы, где Германия будто нависла над одиноким Советским Союзом. Капитан нахмурился и покачал головой, интересно, каким местом думали пропагандисты, утверждая над толпой превосходство и непобедимость врага [33].

Формально все правильно. Указание приглушить восторг по отношению к союзнику дано в середине мая, но официальная установка о нерушимой дружбе между СССР и Германией так и не будет отменена до начала войны.

На предвоенных фотографиях рядом с картой всегда допоздна торчали люди. Вот и тут проблемы мировой политики перетирали трое ребят, судя по одежде, из прибывших в город «восточников» [34]. К делу мужики подошли творчески, каждый держал в руке запотевшую кружку пива.

Дискуссионная площадка перед «Окнами ТАСС» бесперебойно подпитывалась топливом из заведения напротив.

Капитан машинально сглотнул, но усугублять не решился. Тихо подошел, напуская на себя беспечный вид рассеянного любителя географии, и жадно вслушался в разговор. Очень надо знать, о чем думает приезжая публика.

Разговор шел простой и по конкретному поводу. Позавчера немцы взяли Крит, вчера британцы официально подтвердили сдачу острова, а сегодня напечатали новость советские газеты. Коричневого цвета в мире стало чуть больше и карту обновили, воткнув куда-то в Средиземное море флажок со свастикой.

— Сволочной народ! Без войны, как баба без хрена, прожить не может. Всю Европу захапали, теперь к нам полезут! [35]

— Вместо местной болтовни радио слушай! Молотов четко сказал: пакт на десять лет.

— Я фашистам не верю. Нет, чую, надует нас Гитлер, за наш же хлебушек.

— А я нашему правительству верю. И не будут немцы воевать на два фронта, и точка. Вспомни, как Молотова в Берлине Гитлер принимал. Черчилль аж усрался.

— Ага, так усрался, что его никаким фокусом на острове достать не могут.

— Ничего, немцы десантом взяли Крит, скоро возьмут и Лондон. Нам только на пользу. Вся ось капитализма теперь в Англии, и шатаем мы ее чужими руками.

— Ты что, на собрании? Да на кой ляд тебе сдалась эта ось? Или нас братья в Англии и Германии заждались?

— Не ерничай! Рабочий класс, он сознательный, обязательно поднимется. А про твою Финляндию скажу: не дошли вы там до настоящего пролетариата.

— Дошли, не волнуйся! Но особо сознательных граждан я там не видел. Упорный народ, пока его не застрелишь, с позиции не уйдет. Поймали однажды одного, а он потом в ледяную воду прыг, не хотел сдаваться. Еле за шиворот вытащили!

— И что потом сделали?

— Известно что, если молчать решил, — чиркнул пальцем по шее демобилизованный после войны с финнами красноармеец, как понял Панов.

— Да ты что!

— Знал бы ты, как они наших раненых и медсестер резали…

— Эй, ребята, меньше пены! — резко сказанные слова и звук глухого удара фанеры по плиточной мостовой заставил компанию замолчать и заметить рядом внимательно слушавшего их командира.

Максим поцокал языком и сокрушено помотал головой. Потом двинулся дальше, старясь сохранить в памяти лицо неказистого мужичка в черной форме железнодорожника и медалью «За отвагу» на маленькой колодке.

*****

Капитан, не торопясь, дошел до подъезда штаба укрепрайона. Несмотря на позднее время, здесь еще кипела работа. Очень плохо, Максим надеялся, что к девяти-то вечера все разбегутся. Отметиться бы у дежурного, да уйти на ночлег в местную «офицерскую» гостиницу. Слишком много потрясений в один предвоенный июньский вечер.

Ага! Мечтай, маньяк! Кто-то стремительно гнал события вперед.

Прибывшего капитана немедленно повели на второй этаж, посадив на стул в генеральской приемной и наказав ждать вызова. Сидеть так можно до второго пришествия. Ненашев вздохнул, подался вперед и, оперев подбородок на руку, застыл в позе классической бронзовой статуи, спокойно созерцавшей суету вокруг.

Мимо бабочками порхал народ. Адъютант коменданта укрепрайона, парень лет двадцати пяти, умело разруливал поток посетителей, то улыбаясь, то напуская на себя мрачный вид.

Младший лейтенант показался Ненашеву интересным парнишкой, что еще не научился быть нерушимой стеной на пути посетителя в кабинет начальника. Любознательности не занимать, вон как тычет пальцами в пишущую машинку. Явно хочет ее сломать!

Что-то здесь происходит. Комендант был явно не в духе — редкий посетитель, покидая кабинет генерал-майора Пазырева, не выглядел чуточку натянутым.

Максим неторопливо почесал затекшую ногу в месте, где талия теряет свое благородное название. Давно опробованный магический жест сработал, Ненашева сразу вызвали на ковер.

Комендант укрепрайона Пазырев, был толстеньким, небольшого роста человеком с каким-то больным выражением на лице. Саша едва его узнал, настолько лицо отличалось от старой черно-белой фотографии.

Взгляд на нового подчиненного лишь усилил у генерал-майора раздражение.

Начались неприятности утром, когда Михаилу Ивановичу после завтрака вставили громко хлопнувший пистон. Начальству не нравились затянувшиеся сроки приемки дотов. Зачем орать, что он срывает важнейшее государственное задание? Он что ли сам себе доты строит? Занимается этим 74-е Управление начальника строительства Военно-инженерного управления наркомата, а его дело, как недавно назначенного коменданта УР, принципиально принять исполненный заказ.

Интересно, по какой такой причине именно он виноват в раздолбайстве рабочих, оставивших после себя кучи мусора и недоделок. И куда изволите засунуть пустые обещания от наркомата оборонной промышленности. Директора оборонных заводов совсем не спешили выполнять согласованный и оплаченный военными заказ [36].

Жаловались товарищу Сталину, но воз с места не сдвинулся.

В оправдание — тьма серьезных аргументов. Постоянно подводили смежники, невозможно по технологии наладить производство, а у главного производителя пушек для установок ДОТ-4 нашлись еще важные дела [37].

План вновь рушился на глазах, увязая во множестве неучтенных деталей. На одни лишь на согласования уходила уйма времени.

Звонок из штаба округа испортил коменданту аппетит прямо во время обеда. Строители жаловались на бухгалтеров УРа, задержавших оплату. И что? Ему готовые объекты нужны, а не подписанные акты с клятвенными обещаниями потом все непременно устранить и доделать. Уговорят поставить закорючку, ищи-свищи. Когда поймаешь, в ответ моргнут честными глазами и издевательски махнут его же бумажкой: «вы же подписали!»

Нет уж, пусть сами разбираются с нормами выработки и ловят разбегающихся со строительства рабочих. Когда вербовали, обещали золотые горы [38].

Генерал немного кривил душой. Новую должность он получил, завершив карьеру военного строителя. Руководство посчитало, что майор, на посту начальника УНР-74, обойдется наркомату чуть дешевле. Несмотря на повышение, обида до сих пор глодала сердце, Пазырев упорно желал знать, какая сволочь доложила о нецелевом расходе средств [39].

Перед ужином принесли шифротелеграмму. Там обязывали до десятого октября 41-го сформировать еще три новых уровских батальона. И, как всегда, не обещали ни людей, ни техники, требуя предоставить очередной план оптимизации внутренних резервов в трехдневный срок [40].

Вот уроды! Весь укрепрайон с бойцами, командирами, складами, штабом и учебной ротой — тысяча двести человек с хвостиком. Четверть от штата! А задачи ставят, как дивизии.

Какая, к черту, спокойная работа? А ежели что не так, пощады не жди. Четвертуют!

Впрочем, Ненашев справедливо заслужил генеральский гнев. Помятое обмундирование, запах смеси пота и одеколона, сытый и довольный, как у объевшегося кота, вид, круглые очки и портупея, сидевшая на Максиме, как на корове седло, рисовали из прибывшей личности весьма неприглядную картинку командира. Негатив усилила знакомая темнота у глаз, говорящая о неплохо проведенном в дороге времени. Запах дорогого табака едва заглушал тонкий аромат коньяка, категорически запрещенный врачами Пазыреву в качестве противоядия от многочисленных нервных потрясений.

Теплых чувств к нему не испытывал и Максим. В подчинении генерала примерно тысяча двести вооруженных человек. В основе три отдельных пулеметно-артиллерийских батальона, пришедших сюда в прошлом году из Мозырского укрепрайона. Каждый бойцов в триста. Еще учебная рота и штаб.

Двадцать второго июня он доложит наверх: «укрепленный район к бою готов» и во главе штаба двинется в Бельск, уводя людей подальше от неудачно начатой войны. Гарнизоны дотов так и не получат приказа на отход.

Но генерал не драпал, а вывел часть штаб УРа и инженеров, за что получил благодарность. Далее его ждал Могилев.

Михаил Иванович принялся думать, куда засунуть прибывшее чудо в нелепых круглых очках. Капитана рекомендовали для штабной работы, но формулировка «в распоряжение штаба 62-го Брестского УР» и недавняя шифротелеграмма открывала широкий простор для кадровых маневров.

Капитан ему не нравился. Его первый брошенный взгляд как бы оценивал самого Пазырева, достойно ли Ненашеву подчиняться своему новому командиру. Так я тебя, дружок, сразу на место поставлю. Выражаясь по-местному, по-польски — сунем товарища в задницу-дупу.

Не бросать же на исполнение идиотской директивы проверенные кадры?

«Хорошо, что не пехотинец», — зло подумал генерал. Кадры наверху, наверно, не считали их за артиллеристов и все чаще присылали в УР командиров с малиновым цветом петлиц. Пушки те щупали больше на картинках, не изучая матчасть вживую.

Комендант посмотрел на карту и нашел укрепленный узел к югу от города, рядом с местечками Митки и Бернарды закрепленный за второй ротой батальона майора Угрюмова. Тот давно и справедливо сетовал на слишком растянувшийся участок. На три малочисленные роты, примерно по сто человек каждая, пришлось сорок километров границы. Управлять таким хозяйством становилось очень сложно. Полдня лишь занимают одни разъезды.

Строить на юге оборону еще долго. До лета сорок второго года, если вновь не сорвут план.

«Тьфу-тьфу!», пробормотал про себя генерал, зная по опыту, что обязательно сорвут. Линию на старой границе так и не достроили. Себежский и Слуцкий УР так и остались незавершенными.

Скоро после Митков наступит очередь укрепленного узла у Коденя. Так в проекте. Вот туда Пазырев и решил отправить капитана.

— Надеюсь, вы понимаете ситуацию! Обстановка на границе тревожная, возможны любые провокации — издалека начал генерал-майор.

Его взгляд будто желал разглядеть затейливый узор обоев за спиной Максима, — Назначаю вас на должность командира батальона, который начнете формировать сами. Начальника штаба и замполита подберем. Опытных сержантов, по одному на каждый готовый дот, дадим. По готовности займете южный участок майора Угрюмова. У вас есть вопросы, капитан Ненашев? [41].

Внезапно обернувшись комбатом, Ненашев глубоко задумался. Снял и старательно протер очки. Близоруко посмотрел на стол, и начал что-то подсчитывать.

«Ну, чисто бухгалтер, ей богу», — вздохнул Михаил Иванович. Следовало вопросов не задавать, коротко ответить «есть» и убраться с глаз долой. Таких «командиров» к доту на выстрел нельзя подпускать. Но большой некомплект артиллеристов вынуждал руководство использовать любые «кадры» [42].

Максим старательно запоминал лежавшую на столе карту, с нанесенным размещением войск и складов в крепости. Комендант УР имел, наверное, самую подробную карту. Пусть крепость и потеряла былое значение, укрепрайон имел на нее виды, намереваясь использовать бетонные форты как часть обороны города.

Слово «крепость» означало не только территорию под будущим музейным комплексом, но и форты в радиусе шести-семи километров от цитадели.

— Есть вопрос, товарищ генерал-майор. Может, разрешите мне последовательно сформировать все три, требуемых Генштабом, батальона? Поставлена же такая задача, верно? — начал Максим, запретив себе все претензии к Пазыреву. Если он начнет судить каждого по несделанным грехам, то надо было застрелиться сразу в поезде.

— Какими еще столичными слухами изволите поделиться? — с издевкой спросил готовый взорваться Пазырев. Это кто же успел поделиться с капитаном совершенно секретной телеграммой?!

— За мной идет бумага с новым сроком. Первый батальон прикажут предъявить в округ к первому июля, товарищ генерал. Вот такие у меня слухи, — смиренно ответил Ненашев, развел руками и грустно улыбнулся.

— Они что там, все рехнулись? — неожиданно вырвалось у Пазырева.

— Инициатива не наша. Военно-инженерное управление, узнав сроки, упиралось, как могло.

Михаил Иванович задумался о принимаемых наверху решениях. К чему такая спешка? Не смотря на тревожность ситуации, войны, по его мнению, скоро не предвиделось. Идет какая-то политическая игра, а он человек военный. Вермахту, после оккупации Югославии и Греции, еще долго приводить себя в порядок, для переброски войск необходимо время, а лето неумолимо начиналось [43].

Жизнь наркомата в Москве для этого Ненашева — секрет Полишинеля. Очень определенные мысли вызвал факт получения капитаном назначения именно в столице. И на переподготовку в «златоглавую» капитан не запросто так попал. Ну, а если оценить внешний вид капитана и его первый, оценивающий Пазырева взгляд, то вывод очевиден.

Михаил Иванович резко сменил тон.

— Капитан, а где вы служили раньше?

— Три месяца, как призван из запаса, — честно ответил Максим и сразу запаниковал. Пазырев ждет продолжения, а выдать-то нечего. Личное дело Ненашева, доставленное фельдъегерем, наверняка в отделе кадров. Порядок такой и фантазировать нельзя. Эх, дурачок! Сказал бы: «нет вопросов», повернулся через плечо, да и свалил с глаз долой!

«Ну, что, засланец, делать будем?», издевательски пробурчал внутренний голос, — «Бьем компактным генералом окно и уходим огородами?»

А что, хватать удобно! У командиров и здесь ремень крепкий.

Начальник штаба укрепрайона Реута, высокий, худощавый человек с умным лицом и выбритой головой, посмотрел на смущенного Максима и покачал головой. Понятно, не хочет ворошить прошлое. С личным делом капитана он успел ознакомиться.

Неплохую аттестацию дали ему ровно за год до увольнения майора Ненашева из Красной Армии. Толковый парень, но шпалу сняли за дело.

— Скромничает капитан. Три года назад он служил в штабе Киевского УРа, — вмешался полковник. Имел он свои виды на Максима. Реута еще полгода назад руководил штабом стрелковой дивизии и всей специфики службы в УРе не знал, надеясь заполучить толкового помощника. Но сердитый на всех Пазырев решил все сам.

Для генерала ситуация немедленно прояснилась. Повеселел и Максим, соображая, что к чему. Примеры командного или кланового хождения во власть известны еще в лета до нашей эры. Вот так длинная рука могутного Тимошенко, правителя Наркомата обороны, чуть зацепила Брестский укрепрайон.

— Хочешь забрать его к себе? — обратился Пазырев к Реуте.

Вот этого не надо! Чем дальше от штаба, тем лучше. Вон, сколько дров по дороге наломал, неизменно прокалываясь в мелочах.

— Товарищ генерал-майор! Так, когда предъявить батальон командованию? — буднично спросил Максим. Срок первого июля устраивал его, как никогда. Окончательный экзамен примет вермахт. Но крутиться надо, как белка в мясорубке.

На сердитое лицо капитана, изумленно смотрели две пары глаз.

«Эх, закусил удила», — вздохнул Реута. Про упрямство Ненашева он знал из личного дела. Стоило кому-то усомниться в компетенции майора, тот зверел, не щадя ни себя, ни подчиненных. Лучший огневой взвод, лучшая батарея, лучший дивизион и… будто надорвался он в тридцать восьмом, пустившись в тяжкие грехи.

Пазырев вопросительно посмотрел на полковника. Капитан ждал окончательного решения. После неторопливого шепотка Реуты, наклонившего к нему свою лысеющую голову, стало понятно, почему и зачем бывший майор теперь носом роет землю.

— Неужели успеете раньше первого июля? Или мы вас неправильно поняли?