– Просто – Рената, – капитан смотрела на неё добродушно. – Я не гожусь тебе в матери, значит и в Дамировны.

Виктория ничего не ответила. Лежала и глядела в перекрытие верхних нар над собой. Потом медленно поднялась, опять выдохнула, уставившись в пол. Она походила на перебравшую на День космонавтики сотрудницу ЦУПа, сражающуюся с абстинентным синдромом и стыдом за вчерашнее.

– Меня ещё… ни разу так не… фу-у…

Как сидела, так и сложилась она пополам, раздвинув ноги. Рвотный позыв хоть и вышел и холостым, зато болезненным.

– …не тошнило, – мужественно завершила мысль Виктория и выпрямилась, прикрывая рот.

Выглядела она неважно: под глазами залегли тёмные круги, отчего те казались впалыми, крылья вздёрнутого носика раскраснелись. И дышала она через раз ртом, что тоже не прибавляло ей очарования.

Рената трижды проваливалась в отрывистый, лоскутный сон. Трижды её будили натужные рывки собственного сердца, будто оно вознамерилось силою ударов пробить путь наружу. На шее ему вторили сонные артерии, эхо их пульсации натянутыми вожжами било куда-то в основание затылка. Но, так или иначе, с каждым провалом в короткое беспамятство становилось лучше.

Она повернула голову. Виктория не спала. Лежала в том же положении и смотр‍ел​а в​ то​чку н​ад​ собой, большим пальцем левой руки попеременно ка‍саясь остальных.

– Рената?.. – позвала Вика, заметив движение.

– Да?

– Ты спала?

– Почти… Скорее да, спала.

Рената отвернулась и тоже уставилась в верхние нары, заменявшие ей сейчас потолок. Ничего интересного. Всё как всегда: серый монолит осточертевшего углепластика… Теперь он надолго заменит ей… что? Потолок белый, тот, что дома, в Бердске? А чем второй лучше первого? Цветом если только…

– А я не могу уснуть, – тихо произнесла Виктория, поддерживая разговор.

Рената вздохнула. И горько усмехнулась. Она понимала, что должна, обязана просто спросить «почему». По долгу службы, пусть она теперь и не медик. По зову натуры, всегда и везде сующей свой не раз калеченный нос. И неважно, что мысли заняты тревогой о подруге. Почему Ординатор перечислил Олю?..

– В капсульном отсеке есть снотворное, если что.

– Я не об этом…

– А о чём?

– Ты никогда не задумывалась где мы… как бы это… – Виктория достаточно долго подбирала нужные слова, – где мы бываем, когда на Земле нас уже нет, но и в другом месте мы ещё не пробудились?

Конечно, Рената об этом думала. И не раз. Едва ли нашёлся бы космопроходец, не размышлявший о тёплой, уютной вате тьмы, из которой тебя выдёргивает безликий Ординатор. А если бы и нашёлся, ему б не поверили. Всякий помнил ту тьму: манящее спокойствие и безмятежность, магнетизм. Быстро и безболезненно высвободиться из неё можно только с помощью Ординатора. О таком не думать – не уметь думать в принципе.

– В последние годы я слишком часто об этом размышляю, Вик… – с тяжёлыми н‍от​ами​ в ​голос​е ​проговорила Рената.

– Знаешь, мой папа – католик.‍ Такой, что в ортодоксальности даст фору православному патриарху.

– Как его зовут? – отчего-то спросила Рената. Ей вдруг стало жуть как интересно.

– Штефан.

Неясова усмехнулась.

– Что смешного?

– Выходит, ты Штефановна? Немного забавно звучит.

– Нет. У нас нет отчества. Отчество прописывается только в славянских семьях.

– Постой, ты – немка?

– Да. Я б сказала – германка. Так на русском будет правильней.

– Католик в Германии, это как буддист в Исландии, наверное, – предположила Рената и вдруг поняла, что на всём протяжении диалога ни разу не заикнулась. Это наблюдение немного утешило её.

– Интересное сравнение, но нет. Во-первых, католиков в Германии немало: чуть меньше трети. Во-вторых, родилась и выросла я в Граце, на юге Австрии. Через год после референдума и объединения в Европейскую Республику. Так вот…

– Прости, если сбила с мысли…

– Ничего. Мой папа католик. И воспитывалась я, сама понимаешь, в католических традициях. Ну, более или менее, учитывая события в Европе, всю эту послевоенную грязь. Папа нередко рассказывал мне о боге. Но не просто на словах, он старался донести до меня то, что, наверное, чувствовал сам. Он пытался объяснить мне как это – бог…

– Извини, но я теряю мысль. Причём тут «прыжок»?

– Тебе не думалось, что темнота, ну, понимаешь, о чём я, и есть…

– Бог? – Рената даже приподнялась на локтях.

– Ну, не то чтобы он, просто… Там так тепло. Уютно и нестрашно. Как будто бы…

– Вернулся в начало.

– Ты прям мои мысли прочла!

– Нет, Вик, – Рената потёрла лицо, сдавила лад‍он​ями​ го​товую​ р​аспасться надвое голову. – Так просто все говорят‍. Все это чувствовали, понимаешь?

Виктория не ответила. Да Рената и не хотела, чтобы ей отвечали. Она хотела закрыть глаза и… что? Не открыть их больше? Остаться там, в темноте, куда страху так и прожить жизнь в одиночестве ни за что не пробиться? И бросить всех, бросить обязанности, груз Ординатора?

Ну нет… Не для того всё это было. Не для того недели пропитывались серостью даже когда над стольным Новосибирском распускался цветами дурманящий май! Должно же быть что-то ещё! Должна же она ещё раз встретить человека, расколовшего бы жизнь на «до» и «после»! На серость и цвет... Ну не врали же поэты – поэты не умеют врать!!

Рената не сразу поняла, что Виктория стонет. Подскочила было на помощь, но поняла, что тревога ложная. Девушка вновь лежала в том же положении, уронив руку на лоб, а на полу появилась маленькая желтоватая лужица.

– Когда же это кончится!..

По телу Ренаты пробежали мурашки. Ответ на этот вопрос давно затерялся где-то на пути к ней. Его она ждала больше всего на свете. Рената даже согласилась бы так и остаться непричастной к краскам жизни, знай взамен ответ. Если видишь финиш – не так тяжёл навешанный на плечи груз, каким бы неподъёмным он ни был.

В переборку неожиданно постучали. Вошёл Иван, неся вакуумные упаковки с постельными принадлежностями. Положив их на второй ярус нар, он тут же вновь исчез, чтобы уже через миг внести в кубрик ещё и матрацы с подушками. Глянув на состояние женщин, Иван вздохнул и принялся распаковывать и раскладывать принадлежности на с‍во​бод​ных​ лежа​нк​ах. Матрацы, освободившись от гнёта упаковки, под‍обно тому чёрту из табакерки, резко, кратно увеличились в объёме, развернулись и расправились. То же самое случилось с подушками.

Забавно, подумала Рената. Она лично знала человека, выдумавшего принцип «сжатого производства» для нужд космоходства, где каждый квадратный метр космического аппарата неизменно оставался на вес золота. Он долгое время жил по соседству, на одной с ними лестничной клетке.

Побывав на челноке самолично, Рената поняла, что полезность той идеи весьма относительна. Всё, как и всегда, упёрлось в неодолимую стену нормативов. Инженеры-конструкторы «Герольдов» и челноков на ура приняли новый способ сэкономить место в бытовом отсеке, где ждало своего часа всё необходимое космопроходцам. Но вот второй склад неизменно оставался пуст – предписание не нарушалось даже когда о том кричала логика.

Но по прибытии на челнок космопроходцев положение дел менялось. Редко когда «марсианские правила» противоречили официальному Уставу, они скорее дополняли основной документ. Но в этом случае всё обстояло именно так: Устав определял пустующий склад исключительно для «возможных» нужд, в то время как космопроходцы первым делом заполняли его частью вещей, взятых из переполненной «бытовки». Причём однотипные вещи никогда не хранились кучно. Особенно, если вещи эти являлись жизненно важными. Их делили поровну и размещали на двух разных складах.

За объяснением далеко ходить не нужно: всему виной пресловутый пожар, случившийся на челноке, на той самой многострадальной «Маркизе». Эксп‍ед​ици​и т​огда ​до​сталось крепко, благо расстояние до Земли не тако‍е большое по космическим меркам, и радиосигнал доходит в среднем за пятнадцать минут.

– Вы как? – участливо осведомился парень, склонившись в проходе.

Виктория преобразилась на глазах. Казалось, это какая-то магия, фокус: всего минуту назад она помирала, стонала и причитала, а теперь вдруг – раз! – и уже без зазрения совести строила Ивану глазки. Ей было что строить, по правде сказать. Неизвестно какова Вика была до «прыжка», но после, даже несмотря на все отпечатки временного недуга, умудрялась выглядеть притягательно. У Ренаты вдруг шевельнулась тёмная мысль взять да и ответить что-то типа: не лучше, чем вон та лужица на полу! Но она сдержалась. И даже постыдилась, укорив саму себя в мимолётном проявлении зависти. А через минуту и вовсе расстроилась, что вообще могла такое подумать.

– Всё в порядке, рыцарь! Если объявятся чудища, мы кинем клич, – игриво-серьёзным тоном ответила Виктория.

– Спасибо! – бросила Рената в спину уходящему парню. Тот кивнул, широко улыбаясь.

Ничего такой, подумала Неясова. Росту бы побольше. А то низковат. И держится как-то, по-борцовски что ли. Хотя, если только он борец-легковес…

Превозмогая себя, женщины перестелили любезно принесённые принадлежности на уже обжитые нары.

Снова серость углепластика перед глазами. Ординатор синхронизировал внутренние часы людей с временем планеты ещё несколько часов назад. За внешней переборкой темнела неизвестная, наверняка полная опасностей ночь, но никто не спал. В том числе и женщины, казалось бы, имевшие тепер‍ь ​для​ эт​ого в​сё​ необходимое и даже больше. То и дело откуда-то д‍оносились звуки, похожие на приглушённые скрипы, бумканье. Арсенал, видимо, уже опечатали. Теперь принялись за «разгрузку» бытовки.

Рената долгое время бесцельно смотрела перед собой. И не заметила, как звуки работ вдруг прекратились, а чуть позже ослаб и электрический свет – Буров ознаменовал отбой.

– А тебе хоть раз снились сны? – вдруг спросила Виктория и поспешила с разъяснениями: – Там, в капсуле. До пробуждения…

– Там сны не снятся…

– Как же – не снятся. Ещё как!

– Да? Тогда по тебе можно кандидатскую защищать…

– Это ещё почему?

Рената беззвучно зевнула, прикрыв рот ладошкой.

– Запроси у Ординатора. Там всё подробно.

– Мне снилось, что в капсуле я не одна… – через некоторое время севшим голосом произнесла Виктория. – Я слышала звуки, как если бы кто-то ладонью бил в толстое стекло…

Глаза Ренаты то и дело ускользали под веки – сон всё-таки подступал. Она повернулась в Вике, посмотрела на неё. Внимательно так, желая понять – шутит или нет.

– Ты хорошо говоришь по-русски, знаешь? – мысли Ренаты уже напоминали полупрозрачных мотыльков, редко порхавших вокруг гаснущей лампы сознания. – Вот я, например, не знаю своего национального языка. Стыдно…

– А какой язык твой национальный?

– Татарский.

– Я читала книгу про Волжскую Булгарию… В школе ещё, в Граце. Нам предоставили выбор, я почему-то в вирт-библиотеке выбрала её. А ещё, я читала про…

Узнать про что ещё читала Виктория Ренате было не суждено. Последние мотыльки приникли прозрачными телами к мутному стеклу лампы, и она погасла.

***

Под ногами что-то хрустело. Не то крупный песок, не то мелкая галька.

Город. Дороги и площадь посреди – всё засыпано песком-галькой серого цвета. Дома вокруг тоже серые, разве что окна с кованными намордниками решёток светятся разными тонами, пропуская жизнь, пышущую изнутри, сквозь цвета занавесок. Но её там никто не ждёт. Решётки для того и ввинчены в кровоточащий серой пылью бетон, чтобы она не могла даже постучать в окно.

Вокруг бродят тени: серые, безликие. Такие же, как она, кому путь в цветную жизнь заказан. Они не видят её, порой даже проходят насквозь, оставляя внутри потрескивающий иней. От таких «встреч» раз за разом становится всё холодней, и она начинает уклоняться, чтобы не умереть от их холода.

Песок хрустит. Тени идут. Жизнь струится из-за чужих штор. Всё течёт своим чередом. Как и всегда.

Вдруг её позвали. Звука, кроме хруста песка, тут не существовало. Она просто поняла, что её зовут. По имени. Она повернулась и пошла, лавируя между источающими холод тенями. Она шла, не отдавая отчёта куда идёт. Шла и смотрела только под ноги. На песок. Серый, как и всё вокруг.

Её позвали вновь и она обернулась. Перед ней теперь стоял парень: крупные черты лица раскрашены жизнью, неестественно синие глаза смотрят прямо на неё. На нём сержантский китель ВДВ – эти лычки и прилежно расправленную бело-голубую тельняшку из-под широкого отворота ей не забыть никогда.

От него веяло теплом. От него веяло уютом и спокойствием. Мужской силой.

Десантник протянул ей руку – могучая ладонь смотрела вверх. В ответ она протянула свою. От соприкосновения тепло стало медленно наполнять её тело, постепенно насыщая красками. Тут же откуда-то издалека стали проявляться звуки. Он улыбался и держал её за руку.

Звуки нарастали и вскоре превратились в какофонию, из которой невозможно что-то вычленить, расслышать и понять.

И внезапно всё прекратилось.

Взрыв смёл все, точно сорвавшийся с привязи ураган – жёлтые слабые листья с засыпающих на зиму деревьев. Парень смотрел ей в глаза и беззвучно кричал; его жизненные краски блёкли и стекались к руке, сжимавшей её руку.

Он упал и рассыпался вдруг на тысячи маленьких галек или же больших песчинок.

А рука, совсем недавно дарившая тепло и защищённость, осталась у неё в руке. Из неё текла невероятно красная кровь; она быстро холодела и серела, и почему-то становилась всё тяжелей и тяжелей, а вскоре сделалась попросту неподъёмной…И девушка отпустила её.

Удар об землю, и снова россыпь песка. И ничего. И – серость…

Глава 6. Ночь

С отбоем свет белых спиралей по потолку ослаб. Угловатые же гробины квантовых приёмников монотонно гудели, ничуть не изменив тональности. Минут десять как тут завершилась работа – лишнее демонтировали и убрали в пустующий склад.

Последним капсульный отсек покинул Истукан. Павлов слышал его прозвище. Но знал, что так его называть не стоит. От историй, рассказанных работниками ЦУПа в дымных беседках да подсобках, иной раз вставали дыбом волосы.

Перед тем как выйти, Буров долго осматривал поверхнос‍ти​ дв​ух ​капсу​л.​ Иногда подходил к третьей, в которой вообще никт‍о в этот раз не пробуждался, и будто бы что-то сверял.

Роберт провёл большой ладонью по гладкому неровному черепу. Повернулся, насколько позволило скошенное зрение, в профиль, затем другой стороной. Небольшое зеркальце на телескопической ножке, обнаруженное им здесь же, в нише, беспристрастно отражало все изменения, произошедшие с ним.

Внешность была очень важна для Павлова. Но не в пресловутых «красив-некрасив» было главным.

Главным было – саха. Больше смерти Павлов страшился однажды вылезть из капсулы и не увидеть в зеркале по-особому смуглой кожи, больших монголоидных скул, раскосых глаз. Не обнаружить в зеркале якута.

Роберт остался доволен уведенным. Он отложил зеркало и взял из сейфа один из пистолетов. Проверил магазин, тот оказался полон. Роберт внимательно осмотрел флажок предохранителя, убедился, что он в нужном, безопасном, положении и, убрав указательный палец подальше от спускового крючка, направился в сторону изолятора.

Он не ощутил и капли радости, когда в первую же ночь старший офицер безопасности назначил его дежурным по изолятору. Роберт не сомневался: оставить тут именно его, геолога-взрывника, была очень веская причина. И именно сейчас, после всей этой чертовщины с Ординатором, после подозрительной недосказанности о присутствии кого-то… Впрочем, Нечаев перед уходом чётко дал понять: основной арсенал опечатан и угроза, вроде как, изолирована.