Вокруг та же магия трудилась при менее высоких температурах и для целей не столь неуловимых. Переборку усеивало множество люков и дозаторов. В некоторые не пролез бы и мой кулак, в один-два меня можно было пропихнуть целиком. Фабрикаторы «Тезея» могли воспроизвести что угодно — от ложки до рубки управления. Дайте им достаточный запас сырой материи, и они построят второй корабль, только по кусочкам и не сразу. Кое-кто интересовался, а не способны ли они и новый экипаж построить, хотя нас заверяли, что такое пока невозможно. Даже у машин-сборщиков не настолько ловкие пальцы, чтобы воспроизвести несколько триллионов синапсов человеческого мозга. Пока — не настолько.
Я в это верил. Нас никогда не стали бы перевозить в собранном состоянии, если бы существовала менее дорогостоящая альтернатива.
Я обернулся. Прислонившись спиной к запертому люку, я просматривал «Тезей» насквозь, до самого бака. Все равно, что глядеть на огромную текстурированную черно-белую мишень: концентрические круги, люки в последовательно разделяющих внутренности корабля переборках, в точности на одной линии до крошечного «яблочка» в тридцати метрах впереди. Все распахнуты в равнодушном пренебрежении к правилам техники безопасности предыдущих поколений. Мы могли ради собственного спокойствия закрыть их, но эффект был бы сугубо психологическим; наши шансы на выживание это не повысило бы ни на гран. В случае аварии люки захлопнулись бы на долгие миллисекунды раньше, чем человеческий мозг осознал бы сигнал тревоги. Они управлялись даже не центральным компьютером: у «Тезея» имелись свои безусловные рефлексы.
Я оттолкнулся от кормовой переборки — поморщился от хруста и боли в отвыкших сухожилиях — и поплыл вперед, оставив фаб за спиной. Шлюзовые камеры к челнокам, «Сцилле» и «Харибде», стиснули проход, а за ними хребет корабля расширился в телескопическую рифленую трубу поперечником метра два и длиной — сейчас — около пятнадцати. Вдоль всей длины тянулись лестницы, одна напротив другой; по сторонам выпирали пунктиром крышки люков. Большинство вело в пустой трюм. Один-два служили универсальными шлюзами на случай, если кому-то придет в голову прогуляться под панцирем. Один открывался в мою палатку. Другой, в четырех метрах дальше к носу, — в палатку Бейтс.
Из третьего, у самой носовой переборки, выползал похожий на тощего белого паука Юкка Сарасти.
Будь он человеком, я бы в мгновение ока осознал, кто передо мной. От его топологии несло убийством. Я даже не смог бы оценить число его жертв, ведь раскаяние напрочь отсутствовало в числе реакций этого существа. Убийство сотни человек оставило бы на его поведении не больше следа, чем раздавленный таракан; вина скатывалась с твари бусинками, как вода по воску.
Только Сарасти не был человеком, а принадлежал к совершенно другой породе, так что исходившие от него смертоубийственные импульсы значили всего-навсего «хищник». Он был прирожденным человекоубийцей: поддавался ли вампир своей слабости, знали только он сам и ЦУП.
Может, тебе дадут поблажку, промолчал я ему. Может, это просто цена сотрудничества. В конце концов, без тебя миссия не состоится. Почем мне знать — может, ты договорился. Ты ведь настолько умен, что понимаешь — мы не подняли бы тебя из мертвых, если бы ты не был нам так нужен. С той самой минуты, когда тебя вытащили из чана, ты знал, сила на твоей стороне.
Какой у тебя с ними договор, Юкка? Ты спасешь мир, а парни, держащие тебя на поводке, дадут слабину?
В детстве я читал, что хищники джунглей замораживают жертву взглядом, но, только повстречав Сарасти, понял, каково это. Правда, сейчас упырь на меня не смотрел. Он был занят установкой собственной палатки, и даже если бы обернулся ко мне — я увидел бы только темные очки на пол-лица, которые Юкка носил из вежливости, чтобы не пугать гомосапиенсов. Я протиснулся мимо него. Вампир не обратил внимания.
Я готов был поклясться, что изо рта у него несет сырым мясом.
Дальше — вертушка (технически — вертушки, потому что обод медотсека вращался на собственных опорах). Я пролетел сквозь центр цилиндра поперечником шестнадцать метров. Вдоль оси проходил спинной мозг «Тезея», вдоль лестниц по сторонам выпирали ганглии и трубопроводы. Чуть дальше в закутках на противоположных сторонах мира бугрились палатки Шпинделя и Джеймс. Сам Исаак болтался в воздухе за моим плечом, голый, если не считать перчаток. По движениям его пальцев я мог прочитать, что любимый цвет биолога — зеленый. Он принайтовил себя к одной из трех лестниц в никуда, расположенных по окружности вертушки: по крутым узким ступеням можно было подняться на пять метров от палубы — и там застрять.
Следующий люк зиял точно в центре передней стенки барабана; трубы и провода проходили через переборку. Я уцепился за подвернувшуюся скобу, чтобы сбросить скорость, — снова стиснул зубы от боли — и проплыл через него.
Отводка. Осевой коридор шел дальше, но от него отходил короткий дивертикул к вакуум-капсуле и переднему шлюзу. Я не свернул. Впереди сверкала гробница, зеркально-светлая и мелкая, как лужа. По левую руку зияли опустевшие саркофаги, по правую теснились занятые. Мы были так незаменимы, что каждому из нас полагалась запаска. Дублеры безмятежно спали. С тремя я встречался во время тренировок. Будем надеяться, возобновить знакомство ни с кем из них нам не придется.
Но со штирборта — только четыре капсулы. Сарасти замены нет.
Еще один люк. Совсем маленький. Я протиснулся на мостик. Сумрачно; беззвучно плывут иконки, мозаика индикаторов итерирует отражениями в тёмном стекле. Не столько рубка, сколько кокпит, и притом изрядно тесный. Я выполз между двумя противоперегрузочными ложами; перед каждым — подковообразный пульт. Никто на самом деле не собирался ими пользоваться. «Тезей» превосходно управлял собою сам, в особых условиях мы могли рулить кораблем через свои накладки, а уж коли они не сработают, тогда мы, скорей всего, уже сыграем в ящик. И все же, если другого способа не останется, в случае такой астрономически малой вероятности неустрашимые исследователи смогут отсюда положить корабль на обратный курс к дому.
Между приступками для ног инженеры втиснули последний люк и последний лаз — в смотровой блистер на носу «Тезея». Ссутулившись (жилы хрустели и ныли), я протолкнулся…
…В темноту. Снаружи блистер накрывали плотно сжатыми веками щитки-раковины… Слева от люка слабо светилась на сенсорной панели единственная иконка; из корабельного хребта тянулись через люк слабые лучики, бессильными пальцами оглаживая вогнутую стену, окрашивая ее несчетными оттенками серого и сизого по мере того, как глаза мои приспосабливались. На задней стенке болтались от слабого ветерка крепежные ремни. От застоявшегося воздуха в глотке стоял привкус смазки и металла. Пряжки еле слышно побрякивали на сквозняке, словно маленькие китайские колокольчики.
Я протянул руку и коснулся хрусталя: внутреннего слоя из двух. Между ними продувался теплый воздух, отсекая стужу. Не до конца: пальцы мои тут же застыли.
Снаружи — космос.
Быть может, на пути к нашей первоначальной цели «Тезей» обнаружил что-то такое, отчего с перепугу ломанулся за пределы Солнечной системы. Но, скорее всего, корабль летел не от чего-то, а к чему-то, к чему-то такому, о чем не было известно на тот момент, когда мы умерли и попали на небеса. А в таком случае…
Я потянулся назад, коснулся панели. Почти ожидал, что ничего не случится; затворить окна «Тезея» было столь же просто, как закрыть логи связи. Но купол передо мной растворился сразу же — вначале трещина, потом полумесяц, потом выпученный глаз, чьи радиозащитные веки втянулись в корпус. Пальцы мои рефлекторно вцепились в комок ремней. Бездна распростерлась вдруг во все стороны, безжалостная и голая, и не на что было опереться, кроме металлического диска меньше четырех метров в поперечнике.
Звезды повсюду. Столько звезд, что я ради всего святого не смог бы понять, как они вмещаются на небе, когда оно остается таким черным. Звезды и…
…Ничего больше.
«А чего ты ожидал? — укорил я себя. — Корабль чужаков справа по курсу?»
Почему бы нет? Мы ведь зачем-то прилетели сюда.
По крайней мере, остальные члены экипажа. Они оставались критически важными для успеха миссии, где бы мы ни оказались. А вот положение синтета, как я теперь понял, было совсем другим. Моя полезность уменьшалась с расстоянием.
А нас занесло за половину светового года от дома.
Где я был, когда на землю обрушились огни?
Выходил из райских врат, оплакивая отца, который со своей, по крайней мере, точки зрения, — был еще жив.
С тех пор как Хелен ушла под капюшон, минуло почти два месяца. Это по нашему счету два месяца. Она же могла прожить день, а могла и лет десять; виртуальные боги настраивали помимо всего прочего и часы субъективного времени.
Возвращаться мать не собиралась. С мужем соизволяла встречаться только на условиях, равнозначных пощечине. Он не жаловался, навещал ее всякий раз как жена позволяла: дважды в неделю, потом раз в неделю. Потом — раз в две недели. Их брак распадался с экспоненциальной обреченностью радиоактивного изотопа, и все же отец тянулся к ней и принимал ее условия.
В день, когда на Землю рухнули огни, я вместе с ним стоял у постели матери. Случай был особый — последний раз, когда мы могли увидеть ее во плоти. Два месяца ее тело, вместе еще с пятью сотнями новопоступивших в приют, лежало в приемной, доступное для обозрения родственникам. Конечно, контакт оставался иллюзией, как и должен был: оно не могло с нами общаться, но оставалось зримым, плоть его была теплой, а простыни — чистыми и глажеными. Из-под капюшона выглядывала нижняя челюсть Хелен, хотя глаза и уши закрывал шлем. Можно было к ней прикоснуться. Отец часто так и делал. Возможно, некая частичка ее сознания ощущала это.
Тем не менее, в конце концов, кому-нибудь придется захлопнуть гроб и сплавить останки. Место потребуется для новоприбывших. Мы пришли, чтобы провести с матерью последний день. Джим еще раз взял жену за руку. С ней по-прежнему можно будет общаться — в ее мире и на ее условиях, — но к вечеру остов упакуют в хранилище, слишком эффективно утрамбованном, чтобы принимать посетителей из плоти и крови. Нас уверяли, что тело останется в целости: тренировка мышц электростимуляцией, регулярное питание и обогрев плоти. Оболочка всегда будет готова вернуться к работе, если рай вдруг пострадает в некоей непредставимой катастрофе. Все, объясняли нам, обратимо. И все же — так много стало восходящих, а никакие катакомбы не могут расширяться до бесконечности. Ходили слухи о расчленениях, об усечении несущественных частей с течением времени, согласно некоему алгоритму оптимальной упаковки. Быть может, к следующему году от Хелен останется лишь торс, а еще через год — только отрубленная голова. А может, ее тело срежут до самого мозга прежде, чем мы выйдем из здания, да так и оставят ожидать последнего технологического прорыва, который возвестит начало Великой Цифровой Перезаписи.
Слухи, говорю же. Сам я лично не встречал никого, кто вернулся бы после восхождения. Хотя — а кто захотел бы? Даже Люцифер покинул небеса, лишь когда его с них сбросили.
Папа, возможно, знал точно — он всегда был в курсе того, о чем большинству людей знать не положено, но никогда не болтал лишнего. Если отец и мог что-то рассказать, его откровение, очевидно, не заставило бы Хелен передумать, а для Джима этого было достаточно.
Мы накинули капюшоны, служившие для невключенных разовыми пропусками, и встретили маму в спартански обставленной гостиной, которую она измышляла для наших встреч. Окон в ее мир не предусматривалось — ни намека на ту утопию, что она создала для себя. Хелен даже не воспользовалась препрограммированными гостевыми средами, созданными для уменьшения неудобства гостей. Мы оказались в безликой бежевой сфере пяти метров в поперечнике. И никого, кроме нее. Возможно, подумал я, в ее представлении такая обстановка не слишком отличается от утопии. Отец улыбнулся.
— Хелен.
— Джим.
Она была на двадцать лет моложе, чем оболочка на кровати, и все же у меня от ее вида мурашки но спине поползли.
— Сири! И ты пришел!
Она всегда обращалась ко мне по имени. Не припомню, чтобы мать когда-нибудь называла меня сыном.
— Ты здесь все так же счастлива? — спросил отец.
— Невероятно. Как бы я хотела, чтобы ты присоединился к нам.
Джим улыбнулся.
— Кому-то надо поддерживать порядок.
— Ну, ты же знаешь, мы не прощаемся, — возразила она. — Вы можете навещать меня, когда захотите.
— Только если ты сменишь обстановку.
Не просто шутка — лживая шутка; Джим пришел бы по её зову, даже если бы идти пришлось босиком по битому стеклу.
— И Челси тоже, — продолжала Хелен. — Так здорово было бы, наконец, после стольких месяцев с ней познакомиться.
— Челси не придет, Хелен, — пробормотал я.
— Ну да, но я же знаю, вы еще общаетесь. Понимаю, у вас были особые отношения, но то, что вы разошлись, не значит, что она не…
— Ты же знаешь, она…
Я замер на полуслове. В голове зародилась неприятная мысль: возможно, я действительно не сказал им?
— Сынок, — вполголоса промолвил Джим, — может, оставишь нас на минутку?
Я бы с радостью оставил их на всю жизнь, поэтому вырубился обратно в палату, глядя на труп матери и на слепого, парализованного отца, как тот забивает информационный поток положенными случаю банальностями. Пусть поиграются. Пусть завершат свою так называемую связь, как посчитают нужным. Может, хоть раз в жизни заставят себя быть честными друг с другом, хоть там, в мире ином, где все прочее — иллюзия. Может быть.
Смотреть на это я так или иначе не желал.
Но мне, конечно, пришлось исполнить собственные формальности. В последний раз я сыграл роль в семейном спектакле, причастился привычной лжи. Мы пришли к согласию, что ничего не изменить, и никто не отклонялся от сценария достаточно далеко, чтобы на этом основании обвинить остальных в обмане. И, в конце концов — напомнив себе сказать «до свиданья» вместо «прощай» — мы распрощались с мамой.
Я даже подавил рвотный рефлекс и обнял ее.
Когда мы вынырнули из темноты, в руке у Джима был ингалятор. Мы еще не миновали вестибюль, а я вяло понадеялся, что он сейчас швырнет пшикалку в мусорник. Но отец поднес руку ко рту и вкатил себе еще дозу вазопрессина, чтобы избежать искушения.
Верность в баллончике.
— Он тебе больше не нужен, — промолвил я.
— Пожалуй, — согласился он.
— Все равно не сработает. Нельзя запечатлеться на том, кого нет рядом, сколько бы гормонов ты ни вынюхал. Просто…
Джим промолчал. Мы прошли мимо охранников, высматривавших реалистов-инфильтраторов.
— Ее больше нет, — выпалил я. — Ей все равно, даже если ты найдешь кого-то еще. Она даже будет счастлива.
Она сможет сделать вид, что баланс подведен.
— Она моя жена, — ответил он.
— Эти слова потеряли смысл. Да и не имели.
Он чуть улыбнулся.
— Мы говорим о моей жизни, сынок. Меня она устраивает.
— Папа…
— Я не виню ее, — проговорил он. — И ты не вини.
Ему легко говорить. Легко даже принять боль, которую она причиняла ему все эти годы. Жизнерадостная маска не заслоняла бесконечных желчных упреков, которые отец сносил, сколько я себя помню. Ты думаешь, так легко, когда ты исчезаешь на целые месяцы? Думаешь, легко постоянно гадать, с кем ты, и где ты, и жив ли ты вообще? Думаешь, легко растить одной такого ребенка?
Она винила отца во всем, а он безропотно сносил ее выходки, потому что понимал — все ложь. Знал, что служит лишь предлогом. Мать ушла не из-за его измены или постоянных отлучек. Ее решение вообще не было с ним связано. Никак. Всё дело во мне. Хелен покинула мир, так как не могла больше смотреть на существо, заменившее ей сына.
Я бы продолжил спор — попытался еще раз уговорить отца понять, но к этой секунде мы миновали врата рая и вышли на улицы чистилища. А там прохожие пялились, раззявив рты, в небо и изумленно бормотали.
Вслед за ними я поднял взгляд к полоске нагих сумерек между вершинами небоскребов — и подавился словами…
Звезды падали.
Зодиак перекрыла ровная сетка пламенных точек с сияющими хвостами. Словно всю планету поймала частая верша, чьи узлы сверкали Огнями святого Эльма. Это было прекрасно. Это было жутко.
Я отвел взгляд, чтобы перенастроить зрение, дать обнаглевшей галлюцинации шанс вежливо сгинуть, прежде чем переключу на дальний свет свой шаманский взор.
В ту минуту я заметил вампира — самку. Она шла среди прохожих, словно архетипический волк в овечьей шкуре. На улице редко встретишь вампира. Я еще не сталкивался с ними во плоти.
Упырица только что вышла из здания напротив. Она была выше всех нас на голову; глаза ее светились, как у кошки, желтым в сгущающихся сумерках. Я наблюдал, как она замечает — что-то не так. Оглянулась, посмотрела в небо — и двинулась своей дорогой, безразличная к суете добычи вокруг, к заворожившему скот небесному знамению. Безразличная к тому, что мир в эту самую минуту вывернуло наизнанку.
Было 10.35 по Гринвичу, 13 февраля 2082 года.
Они стиснули планету, точно пальцы огромной руки, черные, как изнанка горизонта событий, — до последней секунды, когда они вспыхнули разом. Горели — и визжали. Все радиоприемники ниже геостационарной орбиты застонали в унисон, все инфракрасные телескопы скрутила снежная слепота. Пепел на недели замарал небеса; мезосферные облака высоко над конденсационными следами самолетов каждый рассвет сияли ржавью. Судя по всему, объекты состояли в основном из железа. Что это может означать, никто не понимал.
Должно быть, впервые в истории мир знал о случившемся прежде, чем ему сообщили: если ты видел небо, то причастился сенсации. Обычные оценщики важности новостей, лишенные привычной роли фильтров, поневоле удовлетворились тем, что дали сенсации имя. Чтобы сговориться на «светлячках», им потребовалось девяносто минут. Полчаса спустя в ноосфере появились первые фурье-трансформы;[7] никто даже не удивился, когда светлячки потратили свой последний вздох не на белый шум. В этом смертном хоре был заложен паттерн, загадочный шифр, противостоявший всем попыткам анализа. Неукоснительно прагматичные эксперты гадать отказывались: признавали только, что светлячки что-то сообщали. Но не знали, что.
Зато знали все остальные. Как еще можно объяснить 65536 зондов, равномерно распределенных по долготам и широтам, не оставивших без покрытия ни квадратного метра планетной поверхности? Очевидно, светлячки нас сфотографировали. Мир застукали со спущенными штанами на сложносоставном панорамном стоп-кадре. Нас изучили — в качестве предисловия к официальному представлению или к военному вторжению, никто сказать не мог. Отец, скорее всего, был знаком с людьми, которые знали. Но он к этому времени давно исчез, как это с ним всегда случалось в смутные времена. Располагал информацией Джим или нет — меня он оставил искать ответы вместе со всем человечеством.
Недостатка в точках зрения не было. Ноосфера полнилась сценариями в диапазоне от утопических до апокалиптических. Светлячки засеяли область струйного течения смертоносной чумой. Светлячки вышли полюбоваться природой. «Матрицу Икара» перенастраивают, чтобы показать пришельцам, каково соваться к нам без спроса. «Матрица Икара» уже уничтожена. У нас есть десятки лет, чтобы принять решения; даже пришельцы из другой системы не в силах пробить снеговой барьер. Нам осталось жить несколько дней; боевые биокорабли уже миновали пояс астероидов и через неделю начнут опрыскивать планету.
Как и все, я наблюдал за говорящими головами и выслушивал панические вопли. Шлялся по болтосайтам, пропитывался чужими мнениями. Ничего нового покуда не происходило; я сам всю жизнь провел кем-то наподобие пришельца-этнолога: наблюдал, как ведет себя мир, по крупицам собирал протоколы и обыкновения, изучал правила, которые позволили бы мне просочиться в общество людей. И раньше у меня все получалось. Но присутствие настоящих инопланетян внесло в уравнение некое неизвестное. Простое наблюдение больше не удовлетворяло меня, словно появление новой чужегруппы волей-неволей упихало меня обратно в родной таксон. Отстраненность моя от мира показалась внезапно натужной и капельку нелепой.
Вот только я даже ради спасения своей жизни не смог бы найти способа ее преодолеть.
Челси всегда говорила, что телеприсутствие выхолостило человеческие взаимоотношения. «Говорят, никакой разницы, — как-то поведала мне она. — Все равно что собраться всей семьей на самом деле, в тесном кругу, где все друг друга видят, и толпятся, и пахнут. Ан нет. Они просто тени на стене пещеры. Ну да, само собой, интерактивные тени в трехмерном цвете с силовой обратной связью. Им под силу обмануть цивилизованный рассудок. Но нутром ты чуешь, что это не люди, хотя и не можешь пальцем показать, где у тебя нутро. Не воспринимаются они как настоящие. Понимаешь, что я хочу сказать?»
Я не понимал. В те дни я представления не имел, что она имела в виду. Но теперь мы снова вернулись в каменный век, мы прятались под скалой, а молния раскалывала небеса и огромные бесформенные чудовища, чьи тени едва уловимы в стробоскопическом мелькании зарниц, ревели и метались вокруг. Одиночество перестало приносить утешение. А интерактивность тоже не могла помочь. Нужен был кто-то настоящий, кто-то, в кого можно вцепиться, с кем разделить дыхание, а также страх, надежду и неуверенность.
Я представил рядом товарищей, которые не исчезают, если выйти из сети. Но Челси больше не было, и Пага. Те немногие, кому я мог бы позвонить, — коллеги и бывшие клиенты, с которыми поддерживал маску взаимопонимания особенно убедительно, — не стоили усилий. Плоть и кровь по-своему соотносятся с реальностью: необходимы, но не достаточны.
И пока я отстранённо взирал на мир, меня озарило: я совершенно точно знал, что имела в виду Челси со своим луддитским бредом про разбавленное человечество и бесцветные связи в виртуальном пространстве. Все время знал.
Просто не видел никакой разницы по сравнению с реальностью.
Представь себе, что ты машина.
Поделиться книгой: