Вместе с другими данными, которыми располагал Мейер, молчание помогало составить представление о планах союзников. Мейер все делал правильно. Несколько раз в день он просматривал перехваты, надеясь встретить что-то подозрительное, необычное и даже невероятное.

В течение ночи один из его подчиненных и перехватил нечто невероятное. Послание представляло собой телеграфное сообщение, которое гласило:

«СРОЧНО ДАННЫМ АГЕНТСТВА NYK ЭКСТРЕННАЯ СВЯЗЬ ЭЙЗЕНХАУЭРА СООБЩАЕТ ВЫСАДКЕ ВО ФРАНЦИИ».

Мейер был ошарашен. Первым порывом было сообщить в штаб. Затем он успокоился и понял, что правдой это не могло быть.

Это не было правдой по двум причинам. Во-первых, на всем фронте обороны не было отмечено никакой активности. Если бы произошло нападение, то он сразу же узнал бы об этом. Во-вторых, в январе адмирал Вильгельм Канарис, впоследствии шеф германской разведки, сказал ему о двойном сигнале, который должен был стать сигналом для подполья о предстоящей высадке союзников.

Канарис предупредил, что союзники будут передавать в адрес подполья сотни посланий в течение месяцев, но только несколько из них будут касаться дня «D». Остальные будут посылаться в качестве дезинформации. Канарис конкретизировал задачу: Мейер должен перехватывать все сигналы, чтобы не пропустить самый главный.

Мейер поначалу отнесся к словам Канариса скептически. Ему казалось безумным делом заниматься ловлей только одного послания. Кроме того, он знал по собственному опыту, что берлинские источники информации были недостоверны в девяноста случаях из ста. У него было много доказательств. Союзники снабжали всех немецких агентов от Стокгольма до Анкары «точными» данными о месте и времени высадки, но среди них не было хотя бы двух согласующихся.

Но на этот раз, понял Мейер, Берлин был прав. В ночь на 1 июня, после месяцев прослушивания, была получена первая часть послания союзников, как предупреждал Канарис. Оно не было похоже на сотни других закодированных фраз, которые сотрудники Мейера прослушивали в течение предыдущих месяцев. Ежедневно по Би-би-си после выпуска новостей передавали шифрованные сообщения на французском, голландском, датском и норвежском языках, предназначенные для подполья. Большинство этих посланий были непонятны Мейеру. Его даже раздражало, что он не может расшифровать такие фразы: «Троянская война не состоится», «У Джона длинные усы», «Сабина подцепила свинку и желтуху». Но сообщение, которое последовало за девятичасовыми новостями вечером 1 июня, было тем, которое Мейер понял очень хорошо.

«А сейчас прослушайте, пожалуйста, несколько личных посланий», – произнес диктор по-французски. В этот момент сержант Вальтер Рихлинг включил проволочный магнитофон. Последовала пауза, а затем: «Les sanglots longs des violons de l'automne».[4]

Рихлинг внезапно хлопнул ладонями по наушникам, потом сорвал их и бросился из бункера к Мейеру. Он ворвался к командиру и произнес: «Поступила первая часть послания».

Вместе они вернулись в радиобункер, где Мейер прослушал запись. Все так и было; это было послание, о котором предупреждал Канарис: первая строка песни «Chanson d'Automne» («Осенняя песня») на слова французского поэта XIX века Поля Верлена. В соответствии с информацией, полученной от Канариса, эта строка Верлена должна быть передана «в первый или пятнадцатый день месяца… и является первой частью послания, предупреждающего об англо-американском вторжении».

Другой частью послания должна быть вторая строка стихотворения Верлена, «Blessent mon coeur d'une langueur monotone».[5] Когда эта строка прозвучит, то (как говорил Канарис) «вторжение начнется в течение сорока восьми часов… Отсчет времени нужно вести начиная с ноля часов следующего за передачей дня».

Сразу после прослушивания записи первой строки из Верлена Мейер проинформировал начальника штаба 15-й армии, генерал-майора Рудольфа Хоффмана.

– Первое послание получено, – сказал он Хоффману. – Сейчас что-то должно произойти.

– Вы уверены? – спросил Хоффман.

– Мы записали его, – ответил Мейер. Хоффман немедленно объявил тревогу в 15-й армии.

Мейер тем временем сообщил по телетайпу в OKW, затем протелефонировал в штаб Рундштедта («OB-West») и в штаб Роммеля (группа армий «В»).

В OKW послание получил генерал-полковник Альфред Йодль, шеф оперативного управления. Материал остался на столе у Йодля, он не объявил тревогу. Он предположил, что это сделал Рундштедт; Рундштедт же решил, что приказ издали в штабе Роммеля.[6]

На всем обороняемом побережье только одна армия была приведена в повышенную готовность – 15-я. 7-я армия, удерживающая побережье Нормандии, ничего не знала о послании, и тревогу в ней не объявили.

Вечером 2 и 3 июня первая часть сообщения транслировалась снова. Это обеспокоило Мейера. В соответствии с его информацией послание должны были передать только один раз. Ему оставалось предположить, что повторение было сделано для большей надежности получения информации адресатом (Сопротивлением).

Через час после повторного послания, переданного вечером 3 июня, проскочило сообщение телеграфного агентства о высадке союзников во Франции. Если предупреждение Канариса было точным, то сообщение агентства должно быть ошибочным. После минутной паники Мейер решил, что доверять следует Канарису. В тот момент он чувствовал себя усталым, но почти счастливым. Приближался вечер, и тишина вдоль всей линии фронта свидетельствовала о том, что он прав.

Теперь оставалось ждать получения второй половины послания, которое могло поступить в любой момент. На Мейере лежала страшная ответственность. Отражение вторжения союзных войск, жизнь сотен тысяч его соотечественников, само существование его родины зависели теперь от скорости, с которой он и его служба воспримут второе послание и оповестят фронт. Мейер и его подчиненные должны быть готовы как никогда раньше.

Пока Мейер находился в ожидании, в 125 милях от него командующий группой армий «В» собирался отбыть в Германию.

Глава 6

Фельдмаршал Роммель намазал медом тонкий кусок хлеба с маслом. За завтраком сидели блистательный начальник штаба генерал-майор Ганс Шпейдель и несколько штабных офицеров. Формальностей не было. Шел непринужденный разговор. Завтрак был похож на семейный, когда во главе стола сидит старший. Каждый из офицеров был отобран Роммелем лично, и они были ему многим обязаны. Каждый из них ставил перед Роммелем вопросы, решение которых Роммель мог найти на аудиенции у Гитлера. Роммель говорил мало. Он просто слушал. Роммель посмотрел на свои часы.

– Господа, – сказал он неожиданно для всех, – мне пора.

Водитель Роммеля Даниэль стоял рядом с «хорьхом», машиной фельдмаршала, у главного входа. Роммель, кроме Ланга, взял с собой в поездку полковника Темпельхофа. Машина полковника должна была ехать сзади. Роммель пожал руки всем штабным офицерам, сказал несколько слов начальнику штаба и занял свое обычное место рядом с шофером. Ланг и полковник Темпельхоф устроились на заднем сиденье.

– Можно ехать, Даниэль, – сказал Роммель.

Машина медленно сделала круг по двору замка, проехала ворота, миновала два ряда подстриженных лип и у деревни свернула налево, на главное парижское шоссе.

Было семь утра. Отъезд Роммеля из Ла-Рош-Гийон в это хмурое утро 4 июня не был для него случайным. Рядом с ним на сиденье лежала коробка с парой замшевых туфель ручной работы. Роммель хотел быть дома к 6 июня – в день рождения жены.[7]

В Англии было восемь часов утра (часовая разница возникала в результате перехода Британии на летнее время). Главнокомандующий силами союзников Дуайт Эйзенхауэр крепко спал после бессонной ночи в своем трейлере, стоявшем в лесу. Прошло уже несколько часов с того времени, как по телефону, с помощью связного и по радио из его штаба было отправлено зашифрованное сообщение. В то время, когда Роммель встал, Эйзенхауэр принял судьбоносное решение: отложить на двадцать четыре часа высадку войск в связи с неблагоприятной погодой. Если погодные условия будут нормальными, днем «D» должно стать 6 июня, вторник.

Глава 7

Капитан-лейтенант Джордж Д. Хоффман, тридцатитрехлетний командир эскадренного миноносца «Корри», смотрел в бинокль на идущий вслед за ним через Английский канал (Ла-Манш) караван кораблей. Ему казалось невероятным, что они смогли пройти так много не будучи атакованными. Они шли точно по курсу и времени.

С того момента, как они покинули Плимут прошлой ночью, конвой, двигаясь со скоростью меньше 4 миль в час, преодолел уже более 80 миль.

В любую минуту Хоффман ожидал атаки подводной лодки, или авиации, или того и другого вместе. Кроме того, он ждал встречи с минными полями по мере того, как они все дальше входили в воды, контролируемые противником. Всего в 40 милях впереди лежала Франция.

Он был молодой командир. Менее чем за три года он вырос от лейтенанта до капитана корабля. Он был необычайно горд тем, что ведет этот великолепный конвой. Но, глядя в бинокль, он понимал, что они являются прекрасной мишенью для противника, как застывшая на воде утка для охотника.

Впереди шли минные тральщики, 6 небольших катеров, которые двигались уступом и тралили море, каждый справа от себя, с помощью специальных длинных тросов, которые при контакте с миной взрывали ее. За тральщиками следовали силуэты эсминцев охранения. А за ними, насколько хватало взгляда, растянулся конвой: длинный караван из неуклюжих десантных судов с тысячами солдат, танков, пушек, автомобилей и боеприпасов. На каждом из перегруженных судов на корме был прикреплен противовоздушный аэростат. Защитные аэростаты под ветром отклоняли суда в одну сторону, и создавалось впечатление, что весь конвой был загружен пьяными докерами.

Это было то, что мог видеть Хоффман. Когда он прикинул расстояние от одного судна до другого и умножил его на число судов, получилось, что конец этого фантастического морского парада должен был находиться еще в Англии, в порту Плимут.

И это был только один конвой. Хоффман знал, что десятки таких конвоев уже находятся на одном уровне с ним или должны покинуть Англию в течение дня.

Этой ночью все они должны сойтись в заливе Сены. К утру этот гигантский флот, состоящий из 5 тысяч кораблей, должен был обеспечить высадку десанта на берегах Нормандии.

Хоффман с нетерпением ждал этого момента. Конвой, который вел он, вышел раньше, потому что у него был самый длинный маршрут. Его конвой переправлял 4-ю дивизию США, которой предстояло высадиться на продуваемые ветрами песчаные пляжи восточной части Шербурского полуострова, имевшие кодовое название «Юта». В 12 милях от «Юты» на юго-восток, напротив деревень Вьервилль и Кольвилль, на изогнутой в виде полумесяца береговой линии находился плацдарм под кодовым названием «Омаха», где предстояло десантироваться 1-й и 29-й дивизиям.

Капитан «Корри» надеялся увидеть в проливе другие конвои, но в поле его зрения ничего не было видно. Он не беспокоился. Где-то недалеко от него в сторону Нормандии должны были идти другие конвои, перевозящие войска к двум плацдармам. Хоффман не знал, что из-за плохих погодных условий Эйзенхауэр прошлой ночью отправил не все конвои.

Внезапно на мостике зажужжал телефон. Один из офицеров подошел к нему, но Хоффман, который был ближе, снял трубку первым.

– Мостик, – сказал он, – капитан слушает. Минуту он слушал молча, затем сказал:

– Вы абсолютно уверены? Приказ был повторен?

Хоффман еще слушал некоторое время, потом положил трубку. Это было невероятно: пришел приказ повернуть конвой обратно в Англию; причин указано не было. Что могло произойти? Неужели высадка откладывается?

Хоффман посмотрел в бинокль на идущие впереди тральщики; они курса не изменили. Не изменили курса и эсминцы, идущие за его кораблем. Получили ли они приказ? Прежде чем предпринять что-то, Хоффман решил сам прочитать приказ. У него не должно быть сомнений. Он быстро спустился в радиорубку на нижнюю палубу.

Радист 3-го класса Бенни Глиссон не ошибся. Он показал капитану радиожурнал и сказал:

– Я дважды все проверил, чтобы не произошло ошибки.

Хоффман быстро вернулся на мостик.

Теперь его задачей, как и задачей других эсминцев, было как можно скорее развернуть конвой. Поскольку Хоффман был во главе, он был обязан позаботиться сначала о флотилии тральщиков, идущих в нескольких милях перед ним. Он не мог связаться с ними по рации, потому что переговоры были запрещены. Хоффман отдал команду:

– Машины, полный вперед! Подойти к тральщикам. Сигнальщик, к прожектору!

Пока «Корри» шел полным ходом вперед, Хоффман смотрел назад на другие эсминцы, которые, маневрируя, начали разворачивать конвой. Переговариваясь с помощью световых сигналов, они делали невероятно ответственную работу. Хоффман понимал, что они находятся в опасной близости от Франции – всего каких-то 38 миль. Не засекли ли их уже? Будет невероятно, если им удастся уйти незамеченными.

Внизу в своей рубке Бенни Глиссон каждые пятнадцать минут пытался поймать зашифрованное послание о том, что высадка отложена. Для него это была бы самая плохая новость, потому что она подтвердила бы его худшие подозрения: немцам стало известно о высадке. День «D» перенесен, потому что немцы вычислили его? Бенни не мог видеть всей картины подготовки конвоев, которые загружались во всех бухтах, портах и заливах, начиная от Ленд-Энда до Портсмута, и которые смогли отправиться в путь незаметно для разведывательных самолетов люфтваффе. Если поворот конвоя был связан с другой причиной, это означало, что у немцев будет больше времени, чтобы обнаружить армаду союзников.

Двадцатитрехлетний радист переключил радиоприемник на волну Парижа, на которой вещала немецкая пропагандистская радиостанция. Он хотел послушать сексуальный голос Аксис Салли. «Берлинская ведьма», как ее уничижительно прозвали, исполняла популярные мелодии.

У Бенни не было времени послушать ее раньше, потому что нужно было записать шифровку со сводкой погоды. Когда он закончил перепечатывать сводку, зазвучала первая песня программы Салли. Бенни сразу узнал начало популярной в дни войны песни «Прими мой вызов». Но песня была на новые слова. По мере того как Бенни слушал, подтверждались его самые плохие подозрения.

Этим утром около восьми часов он, как и тысячи моряков и солдат, которые морально готовили себя к вторжению в Нормандию 5 июня, должны были слушать леденящие душу слова:

Будь смелым и иди сюда,Рискни приблизиться поближе,Тебя оставит похвальба,Эффект дешевый навсегдаОставь, а голову склони пониже.Будь смелым и отправься в путьИ захвати мои владенья,Вся ваша пропаганда – муть,Коль смел ты, отправляйся в путь,Приму тебя без сожаленья.

Глава 8

В огромном зале центра оперативного управления морскими операциями, расположенного недалеко от Портсмута, в Саутвик-Хаус, ожидали возвращения кораблей.

В длинном зале, оклеенном золотистыми обоями, находилась «сцена», на которой разворачивались важные события. На одной из стен висела гигантская карта Английского канала. Каждые несколько минут две вольнонаемные девушки с помощью стремянки передвигали на карте условные знаки, показывающие положение каждого из возвращающихся конвоев. Офицеры из различных служб союзных войск, разбившись на группы, молча наблюдали за изменением обстановки. Внешне они выглядели спокойными, но их напряжение трудно было скрыть. Дело было не только в том, что конвои должны были совершить маневр перед самым носом у противника и вернуться в Англию по минным проходам, но и в том, что должен был появиться другой враг – шторм. Для тихоходных десантных судов, перегруженных личным составом и техникой, шторм мог стать катастрофой. В данный момент скорость ветра на канале достигала 30 миль в час при высоте волны в 5 футов, а прогноз предсказывал ухудшение погоды.

Шли минуты, и карта показывала, что приказ о возвращении выполняется. Линии из знаков на карте шли в направлении Ирландского моря, разделялись перед островом Уайт и направлялись в порты и гавани юго-восточного побережья Англии. Для некоторых конвоев этот путь мог занять целый день.

Положение каждого конвоя и даже каждого корабля можно было определить взглянув на карту. Но две единицы – подводные лодки-малютки – на карте показаны не были. Казалось, они исчезли.

В комнате, расположенной рядом с залом, сидела миловидная двадцатичетырехлетняя лейтенант Наоми Онор. Она ждала, когда ее муж, лейтенант Джордж Онор, возьмет курс в свой порт. Наоми волновалась, потому что ее друзья в оперативном управлении ничего не могли сказать о 57-футовой[8] подлодке «Х-23», командиром которой был ее муж.

Перископ поднялся из воды в одной миле от французского побережья. В переполненной рубке на глубине 30 футов лейтенант Джордж Онор сдвинул на затылок фуражку и сказал: «Так, джентльмены, давайте взглянем на море».

Джордж припал к резиновому наглазнику, повернул перископ и, когда капли воды стекли с объектива, увидел панораму еще не проснувшегося курортного городка Уистрем, находящегося на берегу дельты реки Орн. Картина была такой близкой, что Онор видел дымки растапливаемых каминов, а на дальнем плане взлетающий из аэропорта Карпике вблизи Кана самолет. Увидел он и своих противников. Немецкие солдаты неторопливо работали, совершенствуя оборонительные сооружения на простирающихся в обе стороны бесконечных песчаных пляжей.

Для двадцатишестилетнего лейтенанта королевского флота это был незабываемый момент. Оторвавшись от перископа, он сказал лейтенанту Лайонелу Лайну, находившемуся на лодке в качестве навигационного эксперта: «Взгляни, мы почти у цели».

Вторжение началось. Первый корабль и первый человек сил союзников был у берегов Нормандии. Прямо перед «Х-23» находился британско-канадский сектор. Лейтенант Онор и его команда ощущали значимость этого дня. 4 июня, но четырьмя годами раньше, в 200 милях от этого места 338 тысяч британцев были эвакуированы из порта Дюнкерк.

На «Х-23» для пяти специально отобранных англичан это был особый момент. Они были британским авангардом, которому предстояло открыть путь во Францию для тысяч своих соотечественников, которые должны были последовать за ними.

Пять человек, теснящихся в многоцелевой кабине, были одеты в резиновые водолазные костюмы. Они были снабжены тщательно изготовленными фальшивыми документами, которые давали им возможность пройти самый строгий контроль на берегу. У каждого были удостоверение личности с фотографией, продовольственный аттестат и другие бумаги. Документы были сделаны на случай, если лодка утонет или экипаж должен будет ее покинуть. Тогда подводники будут пытаться, добравшись до берега, войти в контакт с французским Сопротивлением.

Миссия «Х-23» была самой рискованной. За двадцать минут до часа «Н» ей, как и ее «сестре» – «Х-20», находившейся в 20 милях от нее, предстояло всплыть на поверхность и выполнять роль маяков, обозначая зону высадки британско-канадского десанта: три участка берега, имевшие кодовые названия «Шпага», «Юнона» и «Золото».

Лодки должны были действовать по тщательно разработанному плану. После всплытия нужно было включить автоматические радиомаяки, которые посылали сигналы под водой для приема подводными принимающими устройствами. Флот, переправляющий британские и канадские войска, должен был ориентироваться на эти радиомаяки.

На каждой лодке имелась телескопическая мачта высотой 18 футов, на которой был установлен небольшой, но мощный световой маяк, способный распространять свет на расстояние более пяти миль. Если свет был зеленым, это означало, что лодка находится на правильной позиции, если нет – свет должен быть красным.

Вдобавок ко всему план предусматривал наличие на каждой субмарине надувной резиновой лодки, также снабженной световым сигналом. Лодка должна была встать на якорь недалеко от подлодки ближе к берегу. Такая навигационная система должна была позволить десантным судам определить места высадки с большой точностью.

Ничто не было упущено. Даже то, что маленькая подлодка могла быть протаранена десантным судном. Во избежание этого над подлодкой следовало поднять большой желтый флаг. То, что флаг может стать отличной мишенью для немцев, Онора не пугало. Он намеревался поднять еще и белый, военно-морской. Онор и его команда были готовы к обстрелу артиллерии, но они не должны были подвергать себя опасности затонуть, будучи протараненными.

Все снаряжение было упаковано и находилось внутри «Х-23». Два «лишних» члена экипажа – навигационные эксперты – также находились на борту подлодки, экипаж которой по штатному расписанию составлял три человека. В кабине невозможно было ни сесть, ни встать. Кабина имела высоту 5 футов и 8 дюймов, ширину – 5 футов и длину около 8 футов. В кабине было жарко и душно. Атмосфера постоянно ухудшалась, и ничего нельзя было сделать до того, как они смогут всплыть, но это могло произойти не раньше наступления темноты.

Даже днем на прибрежном мелководье была опасность встретиться с патрульным самолетом или катером, пока они находились на перископной глубине.

Глядя в перископ, лейтенант Лайн отметил несколько ориентиров: уистремский маяк, городскую церковь и шпили двух церквей в лежащих в нескольких милях деревнях Лангрюн и Сент-Обен-сюр-Мер. Онор оказался прав. Они были почти у цели, до которой оставалось менее одной мили.

Онор испытал облегчение от того, что они вышли почти на цель. Они преодолели очень опасный путь. Они прошли 90 миль от Портсмута почти за два дня, и большую часть времени шли сквозь минные поля. Теперь осталось дойти до цели и лечь на дно. Операция «Гамбит» начиналась успешно. Про себя Онор думал, что выбрал бы другое кодовое название. Хотя молодой капитан не был суеверным, но его шокировало, когда он узнал, что слово «гамбит» означает жертву пешки в начале партии.

Онор еще раз взглянул в перископ на работающих на берегу солдат и подумал, что завтра в это время там будет сущий ад. «Перископ вниз», – скомандовал Онор. Находясь под водой и не имея радиосвязи с базой, Онор и его команда не знали, что вторжение отложено.

Глава 9

К одиннадцати утра на Канале задул сильный ветер, а на побережье Британии отделенные от всего мира войска вторжения мечтали о том, чтобы оно скорее началось. Их мир теперь ограничивался местами концентрации: кораблями и аэродромами. Они были отделены и от знакомой им Англии и неизвестной Нормандии. Изоляция войск от остального мира вызывалась соображениями безопасности. В остальном мире текла обычная жизнь. Люди делали рутинную работу и не знали, что сотни тысяч солдат, летчиков и моряков ждут приказа, который должен стать началом конца Второй мировой войны.

В городе Летерхед, в графстве Сюррей, худощавый пятидесятичетырехлетний учитель физики выгуливал свою собаку. Леонард Сидней Дэйв был человеком тихим и за пределами узкого круга людей был мало кому известен. Но одинокий Дэйв развлекал такое количество публики, которое не снилось кинозвезде. Он и другой школьный учитель, Мелвил Джонс, заставляли миллионы людей решать ежедневные кроссворды, которые они составляли для утреннего выпуска лондонской «Дейли телеграф».

Вот уже более двадцати лет Дэйв являлся главным кроссвордистом «Телеграф», и его непростые вопросы раздражали и развлекали миллионы людей. Некоторые любители кроссвордов уверяли, что кроссворды в «Тайме» потруднее, но поклонники Дэйва отвечали на это, что он никогда не повторяет вопросов. Этим Дэйв особенно гордился.

Дэйв был бы очень удивлен тем, что он со 2 мая является объектом пристального внимания Скотленд-Ярда, а именно отдела контрразведки МИ-5. Уже больше месяца его вопросы в кроссвордах вселяли ужас в сотрудников различных служб Верховного командования союзных войск.

В это утро отдел МИ-5 решил с ним побеседовать. Когда он вернулся домой, то застал у себя двух мужчин. Дэйв, как и многие, знал о существовании МИ-5, но что им от него нужно?

– Мистер Дэйв, – сказал один из его нежданных посетителей, – в течение прошлого месяца в кроссвордах «Телеграф» появилось много слов, которые были кодовыми названиями операций войск союзников; можете нам объяснить, что заставило вас их использовать или, иначе говоря, откуда вы их взяли?

Дэйв еще не успел дать ответ, а человек из МИ-5 вытащил из кармана газету и сказал:

– Нас особенно интересует, как вы вышли на это слово? – Он указал на бумагу, где был помещен кроссворд в «Телеграф» за 27 мая. Под номером 11 по горизонтали был вопрос: «Кто иногда что-то крадет?» Ответ, который был опубликован всего два дня назад, 2 июня, был названием операции вторжения союзных войск и гласил: «Оверлорд».[9]

Дэйв понятия не имел, о какой операции идет речь, поэтому он даже не был смущен или обижен заданными вопросами. Это было обычное слово, которое можно встретить в любом учебнике истории.

– Но откуда мне знать, – сказал Дэйв, – какое слово может быть использовано как кодовое, а какое нет?

Двое сотрудников контрразведки вынуждены были с этим согласиться. Но почему тогда все кодовые слова появились в течение одного месяца? Один за другим они начали перечислять вопросы из кроссворда. Например, в газете от 2 мая был вопрос: «Один из Соединенных Штатов». Ответ был «Юта». Ответ на вопрос «Краснокожий на берегах Миссури» был «Омаха».

В кроссворде за 30 мая 11-м по горизонтали был вопрос: «Это растение является питомником». Ответ был «Шелковица» – кодовое название двух искусственных гаваней, которые должны были быть сооружены на некотором расстоянии от побережья. Ответ на вопрос 15 по горизонтали в кроссворде, опубликованном 1 июня: «Он и Британия владеют одним и тем же», был «Нептун», что являлось кодовым названием действий на море при вторжении.

Дэйв не мог объяснить использование этих слов. Он мог только сказать, что указанные слова могли появиться и полгода назад, а случившееся можно назвать «фантастическим совпадением».

Происходили и другие странные вещи. Три месяца назад в Чикаго, на центральной почте, прямо на сортировочном столе, неожиданно открылся небрежно запечатанный конверт, из которого выпали подозрительные документы. По крайней мере десяток сортировщиков увидели страницы, содержащие материалы, касающиеся операции «Оверлорд».