— Тебя не было пятьдесят лет. Мне было скучно, я вступила в контакт, — пожала плечами старпом.

— Ты понимаешь, что нарушила течение эволюции? Может, ты их и грамоте обучила? — капитан был шокирован подобным самоуправством. Его помощница единым росчерком нарушила естественный ход развития жизни на этой планете.

— Да, обучила. И говорят они теперь на эсперанто, как и мы с тобой. Не всем дается, но они стараются. Новое поколение вообще без сучка, без задоринки! Черт, Ник, да кому нужно это течение эволюции? Неужели ты смог бы смотреть на то, как глупо они гибнут, и не помог бы, не научил их жить иначе? — Мирэлле сжала кулаки.

— Ольга таки сотрет тебя в порошок, она аж рот разинула в желании пронаблюдать эволюцию. Тем более что временная петля позволяет просмотреть эпохи, — капитан вздохнул и направился к подножию холма: знакомиться с аборигенами, изрядно модернизированными старпомом.

Ник только покачивал головой, анализируя изменения за прошедшие годы. Ремесла, принесенные Мирэлле в этот мир, сделали свое дело, пробудив в людях уверенность в собственных силах. Резкое отделение от природы, переход к созданию плодов рук своих нещадно ломали то привычное, на чем зиждилась вера этих людей.

— Мирэлле, ты понимаешь, что делаешь?

— Продвигаю их в развитии семимильными шагами. Заметь, я не внесла в мир нанотехнологий. Всего лишь примитивные ремесла.

— Я не об этом. Кажется, ты слишком увлеклась и не замечаешь очевидного: ты стала для них богом. Сама подумай, пришла с неба, принесла всяческие благости и знания, не стареешь. С момента высадки прошло две сотни лет, а мы с тобой все такие же молодые.

— Ник, но это ведь всего лишь действие накопителя, мы не боги, — рассмеялась Мирэлле. Изобретение нано-накопителя произвело бум в вымирающем мире Земли. Горстка выживших ученых обрела настоящее бессмертие: нано-машины из накопителя внедрялись в тело, омолаживая клетки организма, являлись стопроцентной защитой от болезней, даже физические повреждения, вроде переломов, заживали в разы быстрее. Человечество достигло столь желанного долголетия, вот только от самого человечества остались единицы после падения астероида. Последний бункер удалось покинуть лишь благодаря накопителям, так же, как и построить межгалактическую станцию.

— Это ты знаешь о накопителе и его действии, а для них все не так.

— Чушь, Ник, это чушь и не более того. Я им неоднократно объясняла, что я такой же человек, просто ученый.

— Проблема в том, что это пришлось объяснять.

Эпидемия энцефалита не входила в планы Мирэлле и Ника. Но разве подобная болезнь может входить в чьи-либо планы? Ранее занимавший позицию наблюдателя капитан не выдержал. Вооружившись вакциной, он стал плечом к плечу со старпомом, дав болезни бой, в котором теперь выиграли люди.

— Это все неправильно, они сами должны учиться сражаться с подобными проблемами. Черт, мы нарушаем цепи эволюции!

— Смирись, теперь и ты стал богом. Не было времени на обучение аборигенов таким глубинам медицины. Мы оказались беззащитны перед этими клещами.

— Я слабак, я не могу безучастно смотреть, как гибнут дети.

— Как говорил один замечательный писатель прошлого, трудно быть богом. Смирись, Ник. Так уж сложилось.

Город у подножья гор стал цитаделью двух ученых, прибывших на новую планету ради исследований более трехсот лет назад. Селения разрослись, превратившись в города, собравшие вокруг себя более мелкие поселения, занимающиеся сельским хозяйством, в то время как горожане переключились на ремесла. Незаметно для себя мир поделился на страны, и каждая из них начала постепенно определять свой путь. Николас и Мирэлле предпочитали не вмешиваться в зарождение политики, отдавая предпочтение продвижению наук и ремесел в жизнь туземцев. Сотни эмиссаров давно разъехались по миру, неся просвещение. Иногда один из ученых покидал планету и сквозь временную петлю возвращался на станцию.

— И все же временная петля чувствуется. У меня нет ощущения, что я провела там три сотни лет. Дни мелькают с невероятной скоростью, хотя, казалось бы, многое успеваю сделать, — жаловалась Мирэлле Ольге.

— Временной феномен в действии. Там ты двигаешься быстрее, потому и успеваешь, тело привыкает к обстоятельствам, но мыслительный процесс все равно не может адаптироваться к подобным изменениям. Три года — слишком мало, чтобы основной двигатель перестроился, — пыталась объяснить ГИЦ.

— Да я умом все понимаю, вот только принять не могу. Не успеваю привыкнуть к поколению, а на смену уже пришло другое. Калейдоскоп перед глазами. Нику проще.

— В чем же ему проще?

— Знаешь, он настолько проникся этими туземцами, что успевает за сменой поколений. Когда-то мне пенял, что становлюсь для них богом, а сам не заметил, как стал великим учителем, которого почитают сильнее, чем бога. Они в него верят, воздвигают храмы. Он запретил, переделывает эти храмы в школы и библиотеки, учредил академию. И как все успевает охватить мыслью?

— Плохо, все это плохо кончится. Я не могу представить, что происходит с этими туземцами, когда вы настолько ускорили прогресс.

— Да брось, Оль, давай без задвигов о миропорядке. Иногда мне кажется, что к нам тоже кто-то прилетал и много чего изменил для человечества.

— Мир, я не про миропорядок, я про вас с Колей. Помнишь, "нет пророка в отечестве своем". Не зря ведь сказано.

— Ты — Николас Благословенный? — темно-карие прищуренные глаза мальчишки смотрели настороженно и пристально.

— Просто Николас, можно даже Ник, — капитан с любопытством рассматривал малолетнего посетителя, не побоявшегося прорваться через все заслоны в нижние этажи новой академии.

— Почему ты их не спас?! Я ведь так просил, так умолял… неужели ты глух к нашим молитвам? — мальчишка неожиданно бросился с кулаками, благо достать мог лишь до груди Ника, но барабанил яростно, словно хотел пробить грудную клетку.

— О ком ты, мальчик? И как тебя зовут? Я не понимаю, о чем ты говоришь, — капитан перехватил руки мальчишки и попытался успокоить.

— Мои родители… они погибли… ты мог их спасти… и не спас… ты злой бог… — тот перешел от агрессии к слезам. Все же он был всего лишь ребенком лет семи.

— Малыш, я не бог, я всего лишь ученый, и такой же человек, как и ты.

Он плакал долго и надрывно, пока все слезы не ушли с горечью от потери родителей, от несправедливости мира и неоправданных молитв. А потом остался. Все еще злобным ежом поглядывал на Ника, но постепенно начал проявлять любопытство к тому, чем занимался капитан. Дни потекли незаметно, мальчик оглянуться не успел, как увлекся науками и стал интересоваться тем, что рассказывал и показывал Николас. А тот, словно чувствуя вину за то, что не оказался рядом, не смог помочь, щедро делился всем, что знает, перейдя от рассказов к обучению грамоте. Так пролетел год.

— Ингмар, с сегодняшнего дня мы перейдем от арифметики к математике, — сказал однажды Ник, доставая новую книгу с полки.

— Ник, ты бы его в школу отдал, чего сам-то возишься? — Мирэлле улыбалась. Она и сама не поняла, когда успела прикипеть к ершистому мальчишке, все еще обзывавшему ученых злыми богами. Хорошо, хоть с кулаками больше не бросался.

— Я не пойду в школу, пусть сам учит, — взгляд у Ингмара все еще был колючим.

Глава третья

Если верить Кариму, то дворянин как раз был вовсе не безымянным. Барон фон Гратц, Адельберт Зигрфрид фон Гратц, если уж быть точной. И Мирка это имя знала, но делала вид, что понятия не имеет о том, кем является почти благовидный дяденька, запросто приглашающий цветочниц на чай.

— Проходи, милочка, не стесняйся, — произнес барон, едва слуга распахнул входную дверь.

— Господин так внимателен и участлив к бедным девушкам, — Мирка присела в неуклюжем реверансе. Могла проделать это и изящно, вот только роль не та, чтобы демонстрировать подобные умения.

Баронский особняк оказался настоящим дворцом и как-то неуместно смотрелся в окружении более скромных строений, размещенных по соседству. Витые колонны претенциозно возвышались, подпирая своды первого этажа. Здание уперлось крышей в небо, выстроившись в пять этажей: невиданная высота даже для дворянского особняка. Мирка задрала голову, едва не присвистнув от удивления: пока шла за бароном, то не смотрела особо по сторонам и не смогла раньше увидеть эту громадину.

"О да, тогда понятно, именно у таких толстосумов и водятся несметные богатства. Особняк либо новый, либо недавно ремонтировали, а значит, барон не в упадке и вовсе не относится к тем, у кого от титула осталась только гордость", — мысли мошенницы лихорадочно заработали, как только она вошла под сень особняка. Здесь точно есть чем поживиться, даже если не трогать побрякушку. Барон оказался весьма богатым человеком. Казалось, сам воздух дворца пропах деньгами и золотом.

Девушка проследовала за дворецким, после того, как барон откланялся, отлучившись по неотложным делам. Небольшая чайная гостиная полностью оправдывала свое название: запах чая приятно щекотал ноздри, обещая благословенный напиток действительно высшего качества. Мошенница улыбнулась: вкусно поесть-попить она любила. Не успела горничная водрузить поднос с чашками и пирожным на стол, как явился и сам хозяин особняка.

— Прости, милочка, за ожидание. И да, я не представился: барон фон Гратц, — он присел на край стула и примерился к ароматно парующей чашке. — Угощайтесь.

Беседа вышла плавной, тихой. Чаепитной. Барон сетовал на несправедливость мира и почти искренне сочувствовал "бедным девушкам, вынужденным в лютый мороз стоять на перекрестке и продавать цветы". Мирка делала проникновенное лицо страдалицы, мастерски скрывая скепсис, мол, заливай, что хочешь, я послушаю и покиваю. Она пыталась понять, зачем фон Гратц все же пригласил ее к себе домой. О мыслях грешных речи не шло изначально, поэтому и возникал вопрос намного серьезней.

— Скажи мне, милое дитя, ты так привязана к цветам? — внезапно сменил тему барон.

— Души в них не чаю, — невинно похлопала ресницами мошенница.

— Тогда пойдем, покажу кое-что, — фон Гратц поднялся, отодвинул стул Мирки и помог ей встать. Он был любезен, даже слишком. Это настораживало. Мошенница отметила про себя, что надо держать глаза открытыми, а уши и того пуще, хотя и до сих пор наивностью и невнимательностью не страдала.

Вслед за коридорами открылась дверь… и Мирка ахнула. Взгляду мошенницы предстала великолепнейшая оранжерея, пестреющая самыми редкими и экзотическими цветами.

— Видишь ли, милочка, мои цветы капризны и любят исключительно женские руки. А я люблю свои цветы. Вот искал… садовницу, — казалось, барон неловко переминался с ноги на ногу, что вовсе не вязалось с его аристократизмом.

"Темнишь, милок, еще как темнишь, хотя поешь ой как гладко. Ладно, сделаем вид, что наживка съедена, тем более что здесь в наигранное восхищение играть не придется, оранжерея восхитительна", — Мирка позволила себе таращиться во все глаза на "красоту невиданную" и всячески восторженно пищать. Собственно, так повела бы себя любая девушка, оказавшись здесь.

— Так вот, не согласишься ли поработать с моими цветами? Вдруг у тебя получится? — продолжил поливать елеем барон. — Тебе выделят комнату в особняке, еда и одежда тоже за мой счет. Я не скуп, жалованием не обижу.

— Ох, отчего ж не согласиться? Но мне своим сказать надо, а то искать еще начнут, разволнуются, — мгновенно согласилась Мирка. Это выглядело естественно.

— Прости, как-то не подумал. Родители волнуются?

— Да что вы, не родители. Нет у меня родителей. Прежний наниматель, вот его и надо предупредить, что ухожу, — девушка грустно улыбнулась, словно мелькнула скорбь о мнимом сиротстве.

— Что ж, раз так, то предупреди, — барон словно порадовался, что у "цветочницы" никого нет. И это не ускользнуло от пристального взгляда мошенницы.

— Ну-ка, мил человек, выкладывай, в какое гнездышко ты меня засунул? Прям божий одуванчик, а не барон, цветочница ему нужна, желательно сиротка, судя по всему, — Мирка не вошла, влетела в комнату и, недолго думая, сграбастала за воротник Карима, приперев его к стене.

— Вот этого не знаю, право слово. Знаю лишь, что на девок падок, прислугу часто нанимает, да и так вечно возле девиц вьется. Но про цветочницу не слыхивал, это уж тебе виднее, чем приглянулась этому барону, — как на духу выпалил напарник, кожей почувствовав, что мошенница не намерена шутить.

— Ладно, поверю на слово. Но как, по-твоему, мне эту побрякушку отыскать? Ты особняк тот видел? — Мирка остыла и уселась в кресло.

— Видел, а поиск украшения — не твоя забота. Раз уж теперь в челяди числишься, то подгадаешь время, откроешь окно, а я уж сам найду. Особняк знаю, чертежи имеются. Каждую ночь буду караулить под оранжереей, раз уж ты там, — Карим поправил воротник.

— А не поймают, каждую ночь-то там сидеть? — мошенница недоверчиво покосилась на напарника.

— Не поймают, там собаки ночью, так еще до тебя прикормлены. Проклятье! Я полгода потратил на подготовку.

— Как все серьезно. Хм, алмаз, говоришь, в пол-ладони?

Не верилось прожженной мошеннице, что из-за камня будет вор так волноваться. Да, драгоценность стоящая, но за полную цену такую редкость не продать, только дробить, а значит, проще обчистить ювелира, а не охотиться за подобным булыжником. Одно из двух: либо кому-то понадобилось именно это украшение, либо… это не просто украшение. Но что? Символ власти? Дома? Рода? Нет, не промышляют воры подобными побрякушками из-за обычной стоимости. И это настораживало Мирку. Не нравился ей барон, не нравилось это дело, вот только поздно отступать. Если откажется сейчас, то больше не видать ей напарников, дурную славу наживет. С такими мыслями она отправилась обратно в особняк.

Больше месяца Мирка провела в баронском доме, но подходящего случая так и не представилось. Фон Гратц не покидал дом, не отлучался более чем на несколько часов. Мошенница раздражалась, но виду не показывала. Карим перекидывал в окно записки, в которых успокаивал, мол, время терпит, ждем. "Цветочница" вздыхала и продолжала играть роль.

— Ваша милость, вот тот цветочек, о котором говорил вам.

— Вы в ней уверены, барон?

— Более чем, искать ее не станут. Некому. А значит, шума не будет.

— А в остальном тоже уверены?

— Ваша милость, нам же не какая-то особенная девица нужна, нам обычная, самая что ни на есть обычная. Лишь бы девственница.

— Надеюсь, ты не ошибся. Пожиратель требует жертву. Пора. Не разочаруй меня.

— Да разве я могу? Ни разу не ошибся.

— Исполняй.

— Всенепременно, — барон расплылся в подобострастной улыбке, провожая гостя до тайной двери. Неизвестный был скрыт плащом, и капюшон опускался до подбородка. Однако фон Гратц точно знал, что это за человек, хоть никогда и не видел его лица.

Время близилось к вечеру, и последние лучи солнца окрасили стекла оранжереи в багровые тона. Закат был необычно красным. Весной такие редко случаются. Мирка привычно возилась с цветами, отлично зная, что поливать некоторые лучше перед самой ночью. Барон оказался прав: многие из растений отличались весьма капризным нравом, но все же с ними справился бы любой цветочник, даже такой неопытный, как Мирка.

— Поди сюда, дитя мое, — знакомо проворковал барон. Все время он был добродушен и внимателен, казалось, искренне принимал участие в судьбе "сиротки", не обижая ни словом, ни делом.

— Чего хотели, вашество? — простодушно поинтересовалась Мирка, ни на миг не выходя из образа милой наивной девушки.

— Сегодня выдалась необычная ночь, смотри какой закат! И я хотел бы тебе сделать подарок.

— Подарок? Мне? — мошенница привыкла к добродушию фон Гратца, но удивление разыграла.

— Тебе. Небольшое украшение. Есть лишь одно условие, — голос барона лился медом.

— Какое же? — Мирка заведомо насторожилась, всем видом показывая, что честь не продается за подарки.

— Очень простое. Ты сама его наденешь… на голое тело. Нет, не совсем так, просто чтобы украшение и кожу не разделяла одежда, — поторопился объяснить барон, увидев, как девушка мгновенно закипает "праведным гневом".

— И что же это за украшение такое? — спросила девушка, прикидывая, какую же часть тела ей придется обнажить.

— Ожерелье, поэтому просто распусти завязки на корсаже сверху.

— Ладно, — согласилась Мирка, продолжая разыгрывать наивную дуреху, которой ой как хочется подарка.

— Вот и хорошо. А вот и подарок, — барон довольно улыбнулся и полез в нагрудный карман. Из тканевой складки вынырнуло наружу кроваво-красное сияние — блики заката отразились во многочисленных гранях алмаза, размером в пол-ладони барона. Мирка охнула. Любой бы изумился, увидев бесценный камень такого размера. Мошеннице казалось раньше, что Карим преувеличивает, ведь такой камень — невероятная редкость. Вряд ли два подобных существуют. Теперь девица убедилась, что напарник все же ошибался: алмаз занял всю ладонь девушки, обжигая мертвенным холодом.