Нет больше прекрасной звезды!  Синяя бездна пуста!  Я ритмы утратил  Астральных песен моих!  Отныне режут мне слух  Дребезжащие песни светил!  Сегодня в башне моей  Скорбной рукой занесу  В длинные свитки мои  Весть о паденьи светлейшей звезды…  И тихо ее назову  Именем дальним,  Именем, нежащим слух:  «Мария» — да будет имя ее.  В желтых свитках  Начертано будет  Моей одинокой рукой:  «Пала Мария — звезда.  Больше не будет смотреть мне в глаза.  Звездочет остался один!»

Тихо плачет. Поэт поднимается на мост из аллеи.

Поэт.

 О, заклинаю вас всем святым!  Вашей тоской!  Вашей невестой, когда  Есть невеста у вас!  Скажите, была ли здесь  Высокая женщина в черном?

Звездочет.

 Грубые люди! Оставьте меня.  Я женщин не вижу с тех пор,  Как пала моя звезда.

Поэт.

 Понятна мне ваша скорбь.  Я так же, как вы, одинок.  Вы, верно, как я, — поэт.  Случайно, не видели ль вы  Незнакомку в снегах голубых?

Звездочет.

 Не помню. Здесь многие шли,  И очень прискорбно мне,  Что вашей не мог я узнать…

Поэт.

 О, если б видели вы, —  Забыли б свою звезду!

Звездочет.

 Не вам говорить о звездах;  Чересчур легкомысленны вы,  И я попросил бы вас  В мою профессию нос не совать.

Поэт.

 Все ваши обиды снесу!  Поверьте, унижен я  Ничуть не меньше, чем вы…  О, если б я не был пьян,  Я шел бы следом за ней!  Но двое тащили меня,  Когда я заметил ее…  Потом я упал в сугроб,  Они, ругаясь, ушли,  Решившись бросить меня…  Не помню, долго ль я спал…  Проснувшись, вспомнил, что снег  Замел ее нежный след!

Звездочет.

 Я смутно припомнить могу  Печальную вещь для вас;  Действительно, вас вели,  Вам давали толчки и пинки,  И был неуверен ваш шаг…  Потом я помню сквозь сон,  Как на мост дама взошла,  И к ней подошел голубой господин…

Поэт.

 О, нет!.. Голубой господин…

Звездочет.

 Не знаю, о чем говорили они.  Я больше на них не смотрел.  Потом они, верно, ушли…  Я так был занят своим…

Поэт.

 И снег замел их следы!..  Мне больше не встретить Ее!  Встречи такие  Бывают в жизни лишь раз…

Оба плачут под голубым снегом.

Звездочет.

 Стоит ли плакать об этом?  Гораздо глубже горе мое:  Я утратил астральный ритм!

Поэт.

 Я ритм души потерял.  Надеюсь, это — важней!

Звездочет.

 Скорбь занесет в мои свитки:  «Пала звезда — Мария!»

Поэт.

 Прекрасное имя: «Мария»!  Я буду писать в стихах:  «Где ты, Мария?  Не вижу зари я».

Звездочет.

 Ну, ваше горе пройдет!  Вам надо только стихи  Как можно длинней сочинять!  О чем же плакать тогда?

Поэт.

 А вам, господин звездочет,  Довольно в свитки свои  На пользу студентам вписать:  «Пала Мария — Звезда!»

Оба грустят под голубым снегом. Пропадают в нем. И снег грустит. Он запорошил уже и мост, и корабли. Он построил белые стены на канве деревьев, вдоль стен домов, на телеграфных проволоках. И даль земная и даль речная поднялись белыми стенами, так что все бело, кроме сигнальных огней на кораблях и освещенных окон домов. Снежные стены уплотняются. Они кажутся близкими одна к другой. Понемногу открывается -

Третье видение

Большая гостиная комната с белыми стенами, на которых ярко горят электрические лампы. Дверь в переднюю открыта. Тоненький звонок часто извещает о приходе гостей. На диванах, креслах и стульях уже сидят хозяева и гости; хозяйка дома — пожилая дама, как бы проглотившая аршин; перед нею — корзинка с бисквитами, ваза с фруктами и чашка дымящегося чаю; против нее — глухой старик с глупым лицом жует и хлебает. Молодые люди, в безукоризненных смокингах, частью разговаривают с другими дамами, частью толпятся стадами в углах. Общий гул бессмысленных разговоров. Хозяин дома встречает гостей в передней и каждому сначала деревянным голосом кричит: «А-а-а!», а потом говорит пошлость. В настоящий момент он занят тем же.

Хозяин дома (в передней). А-а-а! Ну и закутались же вы, батюшка!

Голос гостя. И холод же, доложу я вам! В шубе — и то замерз.

Гость сморкается. Так как разговор в гостиной почему-то исчерпался, слышно, как хозяин конфиденциально говорит гостю:

А где шили?

Гость. У Шевалье.

Из двери торчат фалды хозяйского сюртука. Хозяин рассматривает шубу.

Хозяин. А сколько платили?

Гость. Тысячу.

Хозяйка, стараясь замять разговор, кричит:

Cher[1] Иван Павлович! Идите скорее! Только вас и ждали! Вот, Аркадий Романович обещался нам сегодня спеть!

Аркадий Романович, подходя к хозяйке, делает различные жесты, долженствующие показать, что он невысокого о себе мнения. Хозяйка жестами же старается показать ему обратное.

Молодой человек Жорж. Совершенная дура твоя Серпантини, Миша. Так танцевать, как она вчера, значит — не иметь никакого стыда.

Молодой человек Миша. Ты, Жорж, ровно ничего не понимаешь! Я совершенно влюблен. Это — для немногих. Вспомни, у нее совсем классическая фигура — руки, ноги…

Жорж. Я пошел туда затем, чтобы наслаждаться искусством. На ножки я могу смотреть и в другом месте.

Хозяйка. О чем это вы там, Георгий Николаевич? Ах, о Серпантини! Какой ужас, не правда ли? Во-первых — интерпретировать музыку — это уж одно — наглость. Я так страстно люблю музыку и ни за что, ни за что не допущу, чтоб над ней надругались. Потом — танцевать без костюма — это… это я не знаю, что! Я увела мою дочь.

Жорж. Я совершенно согласен с вами. А вот Михаил Иванович — другого мнения…

Хозяйка. Что вы, Михаил Иванович! По-моему, здесь двух мнений не может быть! Я понимаю, молодые людям свойственно увлекаться, но на публичном концерте… когда ногами изображают Баха… Я сама музыкантша… страстно люблю музыку… Как хотите…

Старик, сидящий против хозяйки, неожиданно и просто выпаливает:

Публичный дом.

Продолжает хлебать чай и жевать бисквиты. Хозяйка краснеет и обращается к одной из дам.

Миша. Ах, Жорж, все вы ничего не понимаете! Разве это — интерпретация музыки? Серпантини сама — воплощение музыки. Она плывет на волнах звуков, и, кажется, сам плывешь за нею. Неужели тело, его линии, его гармонические движения — сами по себе не поют так же, как звуки? Тот, кто истинно чувствует музыку, не оскорбляется за нее. У вас отвлеченное отношение к музыке…

Жорж. Мечтатель! Завел машину. Строишь какие-то теории и ничего не слушаешь и не видишь. Я о музыке даже не говорю, и мне в конце концов наплевать! И я был бы очень рад видеть все это в отдельном кабинете. Но согласись же, не объявить на афише, что Серпантини будет завернута в одну тряпку, — это значит поставить всех в пренеловкое положение. Если б я знал, я не повел бы туда мою невесту. (Миша рассеянно шарит в корзинке с бисквитами.) Послушай, оставь бисквиты. Ведь противно есть, если все перетрогаешь. Смотри, как на тебя смотрит кузина. А все оттого, что ты рассеян. Эх, мечтатели.

Миша, сконфуженно мыча, удаляется в другой угол.

Старик (внезапно, хозяйке). Нина! Сиди смирно. У тебя на спине платье расстегнулось.

Хозяйка (вспыхнув) Да полно, дядя, нельзя же при всех! Вы слишком… откровенны…

Старается незаметно застегнуть платье. В комнату впархивает молодая дама, за ней идет огромный рыжий господин.

Дама. Ах, здравствуйте, здравствуйте! Вот, позвольте вас познакомить: мой жених.

Рыжий господин. Очень приятно.

Угрюмо удаляется в угол.

Дама. Пожалуйста, не обращайте на него внимания. Он очень застенчив. Ах, представьте, какой случай!..

Торопливо пьет чай и шопотом рассказывает хозяйке что-то пикантное, судя по тому, что обе ерзают по дивану и хихикают.

Дама (вдруг оборачивается к жениху). У тебя мой платок?

Жених угрюмо вытаскивает платок.

Дама. Тебе жалко, что ли?

Рыжий господин (неожиданно угрюмо). Пей, да помалкивай.

Молчат. Пьют. Вбегает молодой человек и радостно бросается к другому. В последнем легко узнать того, кто увел незнакомку.