Нобору торопливо жевал, за что его всегда ругала мать, и мысленно восстанавливал канву увиденной вчера безупречной картины и проявившейся почти в полночь абсолютной небесной синевы. И пусть Главарь говорит, что в целом свете нет ничего нового. Нобору до сих пор верит в приключения, ожидающие его в тропических джунглях. Верит в шумные яркие рынки в далеких портах, где в черных, блестящих на солнце руках негры держат бананы и попугаев.

— Мечтаешь за едой. Детская привычка, — язвительно усмехнулся Главарь, и Нобору, пойманный врасплох, не нашелся что ответить.

«Мы ведь тренируемся „ничего не чувствовать“, так что сердиться было бы глупо», — мысленно махнул он рукой. Вот и вчера — он уже научился ничему не удивляться в вопросах секса. Главарь изрядно постарался, тренируя в них способность не удивляться таким вещам. Раздобыл где-то и принес фотографии с разнообразными сексуальными позами и странными прелюдиями, подробно все рассказал и по-дружески объяснил, насколько это бесполезное и ерундовое занятие.

Подобные уроки в большинстве классов преподавали крепкие парни, опережавшие ровесников разве что в физическом развитии, но у интеллектуальной элиты в лице Главаря были иные методы. Главарь упирал на то, что их гениталии созданы для сношения с Галактикой. А окрепшие волоски, пустившие корни в недрах их белой кожи, призваны щекотать стыдливую звездную россыпь, когда они будут ее насиловать… Они обожали подобный священный бред и презирали изнывающих от сексуального любопытства тупых, грязных и жалких одноклассников.

— Когда поедим, — сказал Главарь, — пойдем ко мне домой. Все готово для нашего дела.

— А кошка есть?

— Сейчас начнем искать. Все начнется сейчас.

Главарь жил по соседству с Нобору, и ехать до его дома снова пришлось на электричке. Вообще-то им нравились подобные бессмысленные и утомительные поездки.

Родителей Главаря постоянно не было дома, и, когда бы к нему ни пришли гости, дом пустовал. Настоящий одиночка, в свои тринадцать лет Главарь прочел в доме все книги и заскучал. Он говорил, ему достаточно взглянуть на обложку любого тома, чтобы знать, о чем он.

Была особая ирония в том, что его теория подавляющей пустоты мира сформировалась именно в этом пустующем доме. Редко где, как здесь, можно было заходить в любую комнату, и повсюду царил холодный порядок. Если честно, Нобору даже в туалет здесь боялся ходить в одиночку. Пароходный гудок безжизненно перетекал из одной пустой комнаты в другую.

Иногда Главарь заводил их в отцовскую библиотеку и при свете красивых светильников из марокканской кожи, поболтав в чернильнице пером, писал и раздавал им повестку дня на почтовой бумаге с вензелями. Испорченные плотные листы европейской бумаги без сожаления комкались и летели в корзину для мусора. Как-то Нобору спросил:

— Тебя не ругают за такое?

Ответом ему была молчаливая ироническая усмешка.

Но больше всего они любили просторный амбар в пять цубо[13] на заднем дворе, куда можно было попасть незаметно для прислуги. Вдоль стен тянулись стеллажи, забитые плотницкими инструментами, старыми винными бутылями, потрепанными иностранными журналами, ненужной мебелью. Если сесть на земляной пол, где валялось несколько старых бревен, можно собственным задом ощутить холод сырой темной земли. После целого часа охоты им попался бездомный котенок со слабым тонким голосом. Пестрый, с темными глазами, он умещался на ладони.

Взмокшие, они разделись догола и по очереди облились водой из раковины в углу амбара. Все это время один из них попеременно держал кошку. Мокрой голой грудью Нобору чувствовал звонкие удары теплого кошачьего сердца. Казалось, оно билось с радостью летнего солнца, сияющего за дверью амбара.

— Как будем убивать?

— Там есть бревно. Можно ударить об него и убить. Все просто. Третий, давай, — скомандовал Главарь.

Настал момент твердого и холодного, холоднее, чем Северный полюс, душевного испытания для Нобору. Только что он обливался водой, но снова вспотел. Словно утренний морской ветер, грудь пронзило намерение убить. Собственная грудная клетка сейчас показалась ему пустой сушилкой из металлических реек, высушившей горы белых рубашек. Рубашка надувается от ветра. В это мгновение он, наверно, уже убивает. Рубит нескончаемую цепь отвратительных общественных запретов.

Нобору схватил кошку за шею и поднял. Она безмолвно повисла в его пальцах.

Он вслушался, не возникнет ли в душе сострадание, но оно только помаячило на горизонте и пропало, и он успокоился. Так в окне скоростной электрички мгновенно блеснет и исчезнет окно одного из домов.

Главарь давно говорил, что такой поступок необходим для заполнения мировой пустоты. Видимо, пустота, невосполнимая ничем другим, заполнится убийством. Наверно, в их руках реальная власть над бытием.

Нобору что есть мочи тряхнул кошку и ударил ею о бревно. То, как взлетело, разрезав воздух, зажатое в пальцах теплое и мягкое тело, было по-настоящему великолепно. Пальцы все еще хранили ощущение пуха.

— Не умерла. Давай снова, — промолвил Главарь.

Со всех сторон в сумраке амбара сверкали пять пар неподвижных глаз.

Подобранное Нобору существо уже не было кошкой. Кончики пальцев налились блистательной силой, он уловил четкую траекторию и просто несколько раз ударил существом о бревно. Вот теперь он, похоже, замечательный мужчина. Во второй раз котенок коротко и глухо всхлипнул и, отскочив от бревна и мягко описав в воздухе дугу, затих на земляном полу. Разбрызганная по бревну кровь сделала мальчишек счастливыми.

Словно в глубокий колодец, Нобору заглянул в узкую щель смерти, куда летел труп кошки. Чем ближе надвигалась ее морда, тем больше он чувствовал исполненное смелости, хладнокровное безразличие. Изо рта и носа пестрого котенка лилась черно-красная кровь, язык конвульсивно прилип к нёбу.

— Эй, посторонитесь. Дальше я.

Главарь, успевший надеть резиновые перчатки, с блестящими ножницами в руках склонился над трупом кошки. Ножницы, полные холодного интеллектуального достоинства, прохладно сверкали в сумраке амбара среди старой мебели и журналов, и Нобору подумал, что вряд ли найдется более подходящее Главарю орудие убийства.

Одной рукой схватив кошку за шею, Главарь приставил кончик лезвия к грудине и, мягко надрезав до горла, обеими руками раздвинул кожу. Обнажилось глянцевое белое нутро, словно с побега бамбука сняли кору. Казалось, на изящную шею без кожи просто надели маску кошки.

Кошка была лишь обличьем. Душа прикинулась кошкой.

Нутро… гладкое бесстрастное нутро, такое же, как у каждого из них. Они чувствовали, как их собственные черные, запуганные и пока еще живые внутренности глядят, отбрасывая тень, на поблескивающий белизной спокойный эндотелий — так глядит на воду корабль. Только сейчас прочные узы связали их с кошкой, вернее, с тем, что когда-то было ею.

В постепенно открывающемся взору полупрозрачном перламутровом великолепии кошачьего тельца не было ничего отвратительного. Просвечивали ребра, под перепонкой тепло и уютно змеились кишки.

— Ну как? Слишком голый, верно? Эй, разве можно быть таким голым? Ах ты бесстыдник, — говорил Главарь, раздвигая кожу в стороны пальцами в резиновых перчатках.

— Нахал, — подхватил Второй.

Нобору мысленно сравнил откровенное соприкосновение с миром, развернувшееся сейчас на его глазах, с увиденным прошлой ночью предельно откровенным зрелищем мужчины и женщины. Выходило, что вчерашнее в сравнении с сегодняшним было не вполне откровенным. Его прикрывала кожа. К тому же великолепный пароходный гудок и ширящийся в нем просторный мир не проникли в глубины, подобные этим… Похоже, кошка, с которой содрали кожу, своими просвечивающими подвижными внутренностями с куда более жгучей непосредственностью соприкасалась с мировой сутью.

«Что здесь сейчас начинается?» — думал Нобору, от постепенно усиливающегося зловония заткнув ноздри скатанным носовым платком и горячо дыша ртом.

Крови почти не было. Главарь ножницами распорол тонкую кожу, в глаза бросилась крупная черно-красная печень. Затем он выпустил аккуратный белый тонкий кишечник. От резиновых перчаток пошел пар. Он нарезал кишечник кружками, выдавив лимонно-желтую жидкость.

一 Режется будто фланель.

Несмотря на то что Нобору видел происходящее крайне отчетливо, душа его пребывала в забытьи. Мертвый кошачий зрачок — белое пятно на сиреневом фоне. Пасть с густо запекшейся кровью. Конвульсивно замерший между клыками язык. Он слышал, как пожелтевшие от сала ножницы со скрежетом кромсают ребра. Поискав на ощупь, Главарь вытащил крошечный перикардий, вынул из него симпатичное эллипсоидное сердце, понаблюдал, как схлынули остатки крови. Кровь быстро стекла на резиновые перчатки.

«Что здесь происходит?» Нобору вьдержал все зрелище от начала до конца, а его душа в полудреме рисовала картины того, как в дымке тоскливого угасающего духа утратившей сознание кошки обретают законченность узоры развороченных внутренностей и скопившаяся в брюхе кровь. Торчащие из тела внутренности превращаются в плавный полуостров, раздавленное сердце превращается в маленькое солнце, вырванный и свернувшийся расслабленной дугой кишечник превращается в белый коралловый риф, а кровь в брюхе превращается в теплое тропическое море. И тогда благодаря смерти кошка превращается в целый законченный мир.

«Я убил. — Словно в тумане Нобору привиделась далекая рука, вручающая ему белоснежный орден. — Я могу делать любые, самые жуткие вещи».

Главарь со скрипом стянул резиновые перчатки, красивой белой рукой тронул Нобору за плечо:

— Молодец. Что ни говори, ты теперь серьезный человек… Все-таки вид крови здорово бодрит!

Глава 6

Плохо, что едва они все вместе зарыли кошку и вышли от Главаря, как тут же столкнулись с Рюдзи. Встретив знакомого сразу после преступления, Нобору заволновался, чисто ли вымыты руки, не осталось ли крови на одежде, не чувствуется ли запах. Или, может, взгляд у него как у преступника?

Хуже всего, если мать узнает, что Нобору оказался по соседству с парком. Он ведь должен сейчас гостить у приятеля в Камакура.

Разозлившись на собственный страх, Нобору во всем обвинил Рюдзи.

Кое-как попрощавшись, мальчишки разбежались, и на жаркой дороге, где прекратилось всякое движение, остались только характерные для четырех пополудни длинные тени Рюдзи и Нобору.

Нобору испытывал мучительный стыд. Он собирался выбрать момент, чтобы спокойно познакомить Рюдзи с Главарем. Пройди их знакомство успешно, Главарь скрепя сердце признал бы в Рюдзи героя и Нобору мог сохранить достоинство.

Однако во время злосчастной и неожиданной встречи второй помощник, жалкий в своей насквозь мокрой рубашке с короткими рукавами, улыбался Нобору почти заискивающе. Это была совершенно лишняя улыбка. Не только говорящая о снисходительном, словно к ребенку, отношении Рюдзи к Нобору, но и выставляющая его карикатурным «другом детворы». Нарочито радостная, адресованная ребенку, его улыбка была неуместной и непростительной ошибкой.

Вдобавок Рюдзи сказал то, чего никак не следовало говорить:

— Вот так встреча! Как искупался? А когда Нобору, словно партизан, подорвавший мину в тылу врага, завел разговор о его мокрой рубашке, Рюдзи следовало ответить:

— Ах, это? Да так, женщина бросилась с причала — пришлось спасать. Уже третий раз ныряю в одежде.

Но Рюдзи ничего такого не сказал. Вместо этого он произнес несусветную глупость:

— Купался под фонтанчиком вон там, в парке.

Да еще эта улыбка!

«Хочет мне понравиться. А что, удобно — подружиться с сынишкой своей новой бабы», — думал Нобору, успокаиваясь.

Они направились к дому. Рюдзи, радостный, что нашел с кем скоротать оставшиеся два часа, плелся вслед за мальчишкой.

— Странные мы сегодня какие-то, — произнес Рюдзи.

Нобору не выносил подобного деликатного участия. Зато теперь он мог легко попросить:

— Не говорите маме, что встретили меня на той тропинке.

— Ага.

Радость Рюдзи быть посвященным в секрет и его мгновенное согласие вкупе с многообещающей улыбкой были все так же скучны. Вот если бы он прикинулся, что станет шантажировать Нобору…

— Скажем, что я вернулся с моря. Постойте-ка. — Нобору взлетел на гору песка, приготовленного для дорожных работ, сбросил кроссовки и вымазал в песке ноги до колен.

Только сейчас Рюдзи впервые заметил его звериную ловкость и ухмылку всезнайки. Ободренный вниманием, Нобору заодно уж вымазал и ляжки и осторожно обулся, стараясь не стряхнуть налипший песок.

— Смотрите-ка, налип как по линеечке. — Продемонстрировав ноги, он аккуратно двинулся вперед.

— Куда направляешься?

— Домой. Пойдете со мной, Цукадзаки-сан? В гостиной прохладно, у нас кондиционер.

Они закрылись в гостиной, включили кондиционер. Рюдзи устроился в плетеном кресле, а Нобору, подгоняемый домработницей, с нарочитой неохотой вымыл ноги и улегся на плетеной банкетке у окна.

Прислуга принесла напитки и снова его отчитала:

— Вот я скажу матери, как ты себя перед гостем ведешь.

Нобору взглядом попросил у Рюдзи помощи.

— Ничего. Видать, наплавался сегодня, устал.

— Вы так считаете? И все же…

Домработница явно вымещала на Нобору неприязнь к Рюдзи. Наконец она вышла. Ее тяжело покачивающийся из стороны в сторону массивный зад выражал протест перед такой откровенной несправедливостью. Благодаря покровительству Рюдзи между ним и Нобору установилось молчаливое соглашение. Нобору с жадной неопрятностью глотал сок, так что желтые капли лились прямо на кадык. Напившись, он поднял взгляд на Рюдзи и впервые улыбнулся сам:

— Я о кораблях все знаю.

— Да ты просто специалист.

— Не надо лести. — Мальчишка поднял голову с вышитой матерью подушки, в его взгляде мелькнуло бешенство. — Вы во сколько стоите вахту?

— Днем и ночью с двенадцати до четырех. Вахта второго помощника потому и называется «воровской».

— Воровская вахта… Интересно, — мальчишка улыбнулся и выгнулся словно тетива, — а сколько на вахте стоит человек?

— Один дежурный офицер и два матроса.

— А во время шторма судно сильно кренится?

— Если серьезный шторм, то градусов на тридцать一сорок. Попробуй-ка взобраться на холм с сорокаградусным уклоном — это все равно что карабкаться на забор. Такие бури — это нечто… — Подбирая слова, Рюдзи устремил взгляд вдаль.

В этом взгляде Нобору виделись океанские штормовые волны. Он с восторгом ощутил в теле легкое покачивание.

— А ваше судно это ведь трамп?[14]

— Ага, — нехотя ответил Рюдзи, слегка уязвленный.

— А бывает, что вы возите грузы для третьей стороны?

— Все-то ты знаешь. Случается, доставляем пшеницу из Австралии в Англию.

Вопросы Нобору были непоследовательными, перескакивали с одного на другое:

— Слушайте, забыл, а какой груз в основном берут на Филиппинах?

— Шорею[15], наверное.

— А в Малайзии?

— Железную руду. А на Кубе знаешь?

— Знаю. Конечно же, сахар. Не надо считать меня дураком… Послушайте, а вы бывали в Вест-Индии?