– Скажи мне – они действительно тамошние обитательницы? Не въехавшие недавно мошенницы, а порядочные девицы? Может, у их семей и вес какой в городе есть?

– Есть, – Диего обозначил пожатие плечами. – Конечно, их я знаю, хотя и не представлен. Та, что высокая, дочь моего начальника, старшего алькальда над портом, дона Хорхе де Теруана. Вторая – Ана де Рибера. Тоже донья. Обе девочки домашние, но в разном роде. Могу еще сказать, что Ана довольно симпатичная – временами у окошка сиживает. Руфину без мантильи видали, верно, лишь отец с матерью. Она у них одна, в детстве много болела – теперь берегут в четыре глаза.

– Значит, дочь старшего алькальда? – потер руки Гаспар. – Да единственная… Интересная партия. Старших-то на всю Севилью восемь. Я же хочу, чтобы мои дети заняли достойное положение, а у дона Хорхе иных внуков, кроме моих, не будет. Кто-то из них займет место деда. Уже хорошо!

Перед перуанцем маревом стоят перспективы, и кислому выражению лица друга особого внимания он не уделяет. Слова, правда, слышит.

– Может, и не займет. Должность дона Хорхе выборная, не наследуемая.

– С его связями и моими деньгами? Диего, видно, что ты еще мало пожил на свете. Место будет наше! – Гаспар начал бегать между комнатами, наткнулся на низкий шкаф. – Кстати, ты прав, мебели многовато, нужно больше простора. Нет, донья Ана, конечно, миленькая, но чего стоит смазливое личико на фоне таких перспектив? Я уже вижу маленьких донов де Нуньес-и-Теруан.

– Не будет таких.

– Это еще почему?

– Ну, даже если вы на ней женитесь…

– Женюсь, и никаких если! – И кулаком по застонавшему столику. Аж мрамор столешницы трещинами пошел… Нет, показалось, он от природы с прожилками.

Диего словно не заметил, что его пытались перебить.

– …то дети единственной наследницы будут именоваться только ее именем. Словно вас и на свете не было, а благородная северянка зачала беспорочно.

– Не позволю!

– Тогда и не женитесь. Простите, Гаспар, но вам и так придется валяться в ногах, умоляя выдать за ваши чернявые залысины и короткую шею чистую кровь. Руфина не просто донья. Она астурийка! Вы в ее глазах кусок грязи. Новохристианин. Почти мориск.

– Как ты смеешь!

Диего словно не заметил вульгарного «ты». Зато куда-то исчезли все жесты, пусть скупые и незаконченные. Осыпались шелухой, как и часть окончаний. Перед Гаспаром стоял астуриец, словно и не окатанный Севильей!

– Я режу правду. Иначе вы, южане, не понимаете. В Астурии люди зовут себя истинными христианами. Выслужили привилегию в нескольких столетиях резни, отбиваясь десятками от тысяч. Не забудут, на золото не поменяют. Женишься на Руфине? Допустим. Вам придется кланяться такой жене и называть ее в постели полным титулом. Ваши деньги она будет принимать, словно грязь. Вас…

Лицо перуанца налилось пурпуром. Как бы удар не хватил… а северянин продолжает:

– Когда прогонит, словно пса. Когда пустит под бочок. Украдкой. Морщась от отвращения. Всю жизнь будет попрекать: мол, осквернил ее северную чистоту. Ну как?

Вместо ответа – грохот кулака по дереву.

– Я вернусь, когда ты остынешь.

Выходя, Диего спиной ощутил мощные удары – как только дом не развалился. Выходит, при госте сеньор Нуньес себе воли не давал.

История третья,

в которой Руфина слушает обедню, а Гаспар Нуньес примиряется с доном Диего

Остыл горячий перуанец к концу недели. Советы друга предпочел забыть. Вместо того в воскресенье оказался в церкви, куда обычно ходит семья старшего алькальда. День не оказался исключением – семья на привычном почетном месте. Гаспар не мог заметить, что Хорхе с Бланкой смотрят строже, чем обычно, что Руфина впервые за долгие годы вцепилась в отцовскую руку – как в детстве…

Горячего взгляда сзади она не чувствовала. Девичья душа забыла про мирское чутье. Ждала. Раз «мотылек» вернулся, значит… Согласно с торжественной латынью на алтарь упал толстый белый луч, дароносица озарилась сверканием… Больше ничего, но этого достаточно, чтобы не сомневаться: спасение есть, и раз церковь отпустила твои грехи – с тобой все должно быть хорошо. Точно так, четыре года назад, обычное, ежедневное чудо вернуло уверенность в себе маленькой девочке, боящейся жизни и смерти разом и поровну.

«Если я больна, значит, что-то не так или со мной, или с миром».

Тогда она научилась не ненавидеть себя, а ненавидеть мир, частью которого являются папа и мама… Глупо. И невозможно!

Проповедь почти не запомнилась. Зато после… Давешний перуанец подошел к отцу, попросил о разговоре. И в день воскресной службы! Руфина посторонилась, но уши навострила. Достаточно, чтобы услышать, как отец отрезал:

– Вы в Севилье без году неделя. Извольте, сударь, себя показать. Впрочем, я разрешаю вам поговорить с дочерью: здесь и сейчас, один раз. Последнее слово – за ней. У нас в семье нравы северные. Девушку спрашивают.

Кажется, весь неф уставился. Надо же, заморский фазан вздумал свататься к соборной колокольне! Нет, к башне крепостной! Все, что успел сказать:

– Сеньорита…

– Нет, – фыркнула навстречу Руфина.

Если человек настолько занят, что не желает подождать, пока новые соседи к нему присмотрятся, и настолько скуп, что не желает тратиться на сваху – он заслуживает быстрого ответа. Зачем тратить его драгоценные минуты и мараведи? Сегодня Руфина добрая…

Гаспар не сразу понял, что разговор окончен. Говорил дальше. Впрочем, об этом ему напомнил дон Хорхе. Оставалось стиснуть зубы, поклониться и отойти – под улыбки, которые дамы прячут под мантильями, а кавалеры – прикрывают плащами.

Гаспар Нуньес умел учиться на ошибках. А еще припомнил, что дон де Эспиноса, невзирая на молодость безусую, уже разок спас его от лишних расходов и осмеяния. Так, неделю спустя после разговора, дон Диего вторично стал другом перуанца.

История четвертая,

в которой дон Диего де Эспиноса знакомится с ночным лицом порта, а потом доходит до шпаг

Терновник явился в назначенное время – под возглашающий вечерню колокол. Обыденно приветствовал товарищей по первому ночному обходу. Что творится у него внутри, догадывался только альгвазил Эррера. В отличие от рубак-стражников, человек, которому не только порядок на улице поддерживать, но и пакостные загадки распутывать, должен читать по лицам не хуже профессионального шулера.

Дон же Диего, при всех достоинствах, очень молод. Рвется в дело, как гончая, почуявшая запах зверя, а что лицо держит каменное и манер не забыл… Так это в Севилье ценят непосредственность и искренность. Уже кастилец надевает на тело и лицо футляр сдержанности. Астурийцы же превыше всего ценят невозмутимость. Прямая спина, неподвижная верхняя губа – так они встречают и невзгоды, и радости. Альгвазилу подумалось – а не выглядит ли для северян Севилья городом шутов? Здесь каждый кричит и машет руками, здесь женщины, невзирая на неодобрение церкви, чернят брови и румянят щеки. Здесь убивают быков на арене копьем с коня или мечом, а не выходят на него с пехотным копьем. Северяне от быков не уворачиваются, встречают глаза в глаза. Даже женщины.

Черт побери, Хорхе рассказывал, там даже вина не пьют! То есть пьют – вельможи, народ обходится перебродившим яблочным соком. Живут между морским прибоем и горными вершинами, но за славой и удачей, как все, подаются в Севилью.

Впрочем, семейка дона Диего вино явно пьет. Купить мальчишке – а кем он был еще год назад? – университетский матрикул вовсе не дешевое удовольствие. Второй вариант – могучая лапа наверху, которая попросту отдала приказ о зачислении. Сил таких три. Церковь, король. И святейшая инквизиция, уверенно сидящая между стульев власти светской и духовной. Впрочем, одного взгляда на младшего алькальда довольно, чтобы понять – за него просили не дублоны и не сутаны.

Зеленая, и близко не монашеская, мантия. Устаревший на полстолетия берет с павлиньим пером. Ни аскезы богослова – впрочем, он юрист, а не теолог. Ни скромничающей заносчивости друга инквизиции, что облекся бы в черное. Веселая дерзость человека, готового жить шпагой, не просчитывая интриг и мнений.

Но главное – оружие.

Ладные ремни, не новые, но и не изношенные. Легкие стальные ножны сами по себе оружие, а заодно – еще один объект чистки. В ножнах – эспадрон. Сложная гарда – единственное украшение – слегка потускнела в местах, куда при чистке особо не дотянешься.

– Дон Диего, позвольте взглянуть на ваше оружие. Ночью оно понадобится почти наверняка, вы же идете с нами в первый раз.

– Разумеется.

Не обижен. Хорошо. Действительно, де Эспиноса. Кажется, в Монтанье и Астурии иные рождаются для королевской гвардии. И с чего этого потянуло в сутяги? Что ж, место уличного судьи – отличный способ совместить крючкотворство с кровопролитием.

Итак, эспадрон. Не новенький. Тесно знаком с точильным камнем, но на клинке ни щербинки. Были, но сточены. Уже любопытно. Иные взрослые кавалеры зубрят клинки о камни мостовой да оконные решетки – лишь бы казаться лихими рубаками. Этот, напротив, свел каждую зазубрину.

Сталь… Дурная. Не то что не толедо – вовсе дрянь. Клинок прочен, но толст. Как в сельской кузнице ковали дикие горцы: ни ложбинок, ни ребер. Толстенный округлый лом с двусторонней заточкой. Таким проще избить, чем зарубить.

– Диего, простите, но ваше оружие негодно. На ночных улицах нужна скорость, ваш же меч тяжел, словно якорь галеона-«апостола».

Санчо вынес вердикт – и принялся ожидать юношеского гнева. Не дождался. Диего отрицательно мотнул головой, но слова произнес спокойные и взвешенные:

– Знаю. Я с ним тренируюсь, а для этого чем больше вес, тем лучше. Но другого у меня нет.

– И денег купить, что поприличней, тоже? Ладно. Пока походите с этим. Но с первого же жалованья извольте приобрести нечто более… маневренное.

– Да.

Принял оружие, лязгнул ножнами.

– Попрыгали.

Диего тоже подпрыгнул, но сразу спросил:

– Зачем, сеньор альгвазил?

– Затем. Наше дело пугать ночную шваль. Потому мы должны греметь, как стальная шина по брусчатке, и скрипеть, как несмазанная ось.

– Ясно. Я слишком тихий? Сейчас! Ножны у меня достаточно длинные…

Сунул руку в привешенный к поясу кошель. Извлек восьмерной медяк.

– Для молодого школяра, – пояснил, – самая правильная монета. Пирог с треской столько и стоит. Меньше только с тухлятиной или собачатиной.

Медный пирог отправился в ножны. Диего подпрыгнул. Тихонько лязгнуло.

– Годится?

– Вполне. Ну, да благословит нас святой Яго… Пошли.

Яркий свет факелов. Багряные блики на лезвиях алебард. Лязг и скрип амуниции. Не хватает разве знамени и барабана. Больше топота – меньше работы мечам. Спите спокойно, добрые горожане. Впрочем, откуда таким взяться – в порту, который есть продолжение корабля на суше? Отличия есть, главное – на хорошем корабле чисто! Вот крысы водятся и там и тут. Потому и там и тут держат крысоловов!

Хорошо шагается, весело.

Изредка по углам шныряет тень.

– Хосе, старина! Чего тащишь?

На место дневных понятий приходят ночные. Вот, например, человек с мокрой сетью на плече и четырехлапой «кошкой». Это не вор, честный добытчик – шарит по дну в поисках того, что потеряли рыбаки или корабли. Находит разное, как повезет. Для стражи – друг незаменимый.

– Сегодня трупов нет. Зато есть сеть, совсем целая, и медяшка, – которую ловец и демонстрирует с гордостью. Еще бы, нашарить на дне кольцо с дырой в два кулака да толщиной в палец! Тут и опыт нужен, и везение. – Перуанский галеон с паруса обронил, а я приметил, куда. Главное – под самый берег! В общем, дня три жить можно весело. А ведь у меня ни дня без улова.

– Ну да, ты ловкач. Ничего подозрительного не видал?

– По мне, так все в порту подозрительно… Но этакого особого, поди-ка, нет. Сеньор альгвазил, если вы увидите, что кто-нибудь ловит на моем месте, вы ведь его вздуете?

– Я-то вздую. А что сделает младший алькальд?

– Приговорю к позорному столбу за нарушение монополии, – немедля отзывается Диего.

– А что тот столб? Тут такой народец, молодой сеньор, им стыд глаза не выест. Хотя, конечно, никто не помешает мне купить корзину апельсинов да душу отвести как следует, швыряючи…

Патруль расходится с вежливо приподнявшим рыбацкую шляпу законопослушным гражданином. Он не один такой – но река поделена. И права незарегистрированной гильдии соблюдаются не менее строго, чем иных официальных. Иначе будут драки и поножовщина. А сеньору альгвазилу нужно спокойствие. Не потому, что он такой умный, что сам знает, как лучше, – потому, что с него именно за спокойствие и спрашивают.

Порт должен работать.

Днем и ночью, зимой и летом. У причалов кораблей, как сельдей в бочке. Места мало, но Севилья справляется. Стоит кораблю причалить, как опись сложенного в трюмы товара, еще не минув таможни, аппетиты которой велики, но известны, отправляется под своды Лонхи. Там купеческое собрание немедля расхватывает груз. И, когда чиновники подписывают разрешение, а им тоже нет смысла время тянуть, в дело вступают грузчики. Стоять и ждать некогда, у Севильи гавани нет. Вместо нее – река.

Четыре-пять дней – и корабль готов принять новый груз, отдать швартовы и двинуться вниз по течению – навстречу морю и новому плаванию.

Товар не настолько быстр, и если корабли могут быстро меняться у причалов, то грузы ждут столько времени, сколько нужно – на складах. Простецкими сооружениями без окон и архитектурных изысков, неказистыми, но прочными, живет торговля Испании. Чтобы склады работали, нужна не только сохранность строений, нужно, чтобы потоки людей и повозок текли, не прерываясь малейшими беспорядками. Отсюда и очередность забот альгвазила.

Если кого убили и похоронили в тине – город вряд ли заметит. Если кого обворуют – в обиде лишь обокраденный. Но если драка перекроет пути повозкам на несколько минут – в Лонхе будут недовольны, а значит, недоволен будет и городской совет. Если наваленный хлам снизит скорость доставки груза с кораблей на склады и обратно – об этом может услышать и первый министр. Если же случится пожар на складах, обеспокоится король.

И если причалы да дороги в полном доступе стражи, то для того, чтоб заглянуть на склад, необходима санкция алькальда. До этого самого дня во время ночных обходов Санчо Эррера нес полный груз ответственности – но не располагал многими возможностями. Разумеется, всегда можно побеспокоить старшего алькальда – если причина серьезна, даже и ночью. В конце концов, принимает же «старый ворчун» по ночам осведомителей! Но так, с судьей под рукой – гораздо удобней.

– Стой! – у Диего рука на эфесе.

– А поздороваться? – добавляет сеньор Эррера. К чему зря пугать троицу сменившихся стражей, пусть у них и оттопыриваются плащи?

– А как же, сеньор Эррера! Доброй вам ночи.

– И вам хорошо отоспаться. У Кальяри, вижу, нынче партия шоколада?

– Да, сорок бочек с «Афортунадо» и еще сотня с «Новия дель Вьенто». И, верно, не залежится, флот из Индий уже должен выйти. Цены рухнут, и надолго. Но уж мы перед тем домашних побалуем. Хотите своим, Санчо? Тебе – полголовы отколем.

Альгвазил развел руками.

– Таскаться неохота. Мне тут еще всю ночь маршировать…

Когда довольную троицу поглотил очередной поворот, Диего поинтересовался:

– Сеньор Кальяри, полагаю, знает, что его служащие поворовывают?

– Это не поворовывают. Поворовывают, когда купец недостачу на своей мошне заметит. А это – пробуют. На шоколаде сидеть и не откусить? Ни самому, ни семье с детишками прихватить? Ну, приволокут домой по шоколадной голове. Купец торгует десятками и сотнями тонн, что ему десяток фунтов? И, разумеется, он знает. Что охрана прихватит чуток товара – принято. Обычай…

При слове «обычай» непонимание в глазах алькальда рассеялось.

– Это интересно. Обычай старый?

– Скорее древний. При арабах тоже так было. Ну а теперь никто ничего не меняет потому, что всех это устраивает. Купцы учитывают потери, когда платят за место, хозяева складов – назначая жалованье охране.

– Ясно. Но не проще ли поднять им жалованье? Так, чтоб они согласились не носить домой товар?

– Ну, нет. Медь да серебро все дешевеют да дешевеют. К тому же для портового люда куда интересней добыть вещь, чем ее купить. Больше славы. Ну, вот обычай этому и потворствует.

– Ясно…

Диего молча шагает дальше. Смотрит под ноги, губы шевелятся… Наконец, роняет полупонятное:

– Соотношение формального и обычного права в легальной практике портового района Севильи.