Он включил заднюю передачу, высматривая свободное место, чтобы развернуться.

– Черт, их полно сзади! – рявкнул Магог.

В заднее стекло Пиб заметил стоявших поперек всей дороги человек двенадцать – так близко, что были видны их лица и ружья. То, что среди них находились женщины и подростки, его не обнадежило.

17

Теперь-то он сможет отыграться.

Он был уверен, что должность начальника ЦЭВИСа Центрального департамента по праву должна перейти к нему после смещения бывшего его главы, но наверху сочли нужным отправить ему прямо в лапы парня, которому не было и двадцати. И это несмотря на то, что он с блеском осуществил задуманную операцию, чтобы убрать прежнего руководителя лагеря: тот, не в силах устоять перед соблазнительным хрустом купюр, закрывал глаза на переправку арабских детей в богатые кварталы европейских метрополий, а также в Пиатру – городок в восточных Карпатах, где обосновался архангел Михаил. Доходное дельце, приносившее дивиденды и ему самому. Между собой они называли комиссионные, отчисляемые сотрудникам ЦЭВИСа торговцами человеческим мясом, «надбавкой за тинейджеров». Но он узнал через одного знакомого из бункера архангела Михаила, что в верхах решили расчистить авгиевы конюшни, в которые превратилась Европа. Иначе говоря – устроить показательные казни. Кровавые, если получится.

Он тут же отправил в управление ВКЛОГВ чудное анонимное письмецо, в котором сообщалось о махинациях непосредственного начальника и его сообщников (разумеется, умолчав о своем участии в подпольной торговле и постаравшись не навести подозрения на верных друзей). И в одно прекрасное утро в лагерь явился взвод легионеров, чтобы арестовать директора и кое-кого из его подчиненных. Он отсутствовал при аресте, во-первых, поскольку силы порядка прибыли в пять утра, во-вторых, потому что для него лучше было бы не светиться в обществе парий. Ни с кем не ассоциироваться. Иногда отсутствие – самая верная тактика поведения. Во всяком случае, на сей раз она сработала, потому что несколько дней спустя представитель европейского Министерства внутренних дел вызвал его в управление легионом в Шатору и доверил ему как заместителю начальника лагеря временное руководство ЦЭВИСом. Бывшего начальника с приспешниками допросили, осудили решением чрезвычайного трибунала и расстреляли в тот же день. Эти славные люди, в самом деле достойные восхищения, так и не сказали о его участии в торговле маленькими арабами. Впрочем, они, наверно, не повели бы себя столь деликатно, если б узнали, кому обязаны столь стремительным падением.

Он триумфально въехал в квартиру поверженного начальника. Какое блаженство – сидеть в его кресле, растянуться на его кровати, пить из его рюмок и окунуться в его ванну! Он, отпрыск мелких крестьян, разоренных сельскохозяйственным кризисом в начале XXI века, наконец-то купался в роскоши, проишачив для этого пятнадцать лет. Наконец-то занял пост, припасаемый для сынков из семейств, близких властям. Возмущенный самоубийством родителей – следствие установило, что отец, прежде чем повеситься самому, повесил мать, – он поклялся, что найдет способ оказаться внутри неприступной крепости, защищенной от жестоких ветров и злых судеб.

Однако важные шишки не дали ему это сделать. Они прислали нового шефа, восемнадцати– или девятнадцатилетнего мелкого тирана, взбалмошного и несговорчивого. На подбородке – жидкий пушок, впалая грудь, руки и ноги длинные, как лапы паука, на лбу – угри, сам – живое воплощение запальчивости и злобы.

Он потратил несколько дней, чтобы понять этот странный выбор начальства. Европейское правительство – или советники архангела Михаила, что одно и то же, – приступили к осуществлению последнего этапа обширного проекта: вернуть в христианские земли первоначальную чистоту. Для этого требовалось истребить остатки исламского отродья. Чтобы следить за систематическим уничтожением заключенных, требовались несгибаемые честные работники. Так сказать, незатупляющиеся мечи, еще неотесанные, но податливые и легко обучаемые умы. Архангел Михаил снова делал ставку на безусых юнцов: его легионерам, известным особой стойкостью и жестокостью, было от шестнадцати до двадцати лет.

Он повел себя правильно и не стал возмущаться и возражать начальству. Вновь утвержденный в должности зама, он покорно съехал с квартиры и снова устроился в прежнем жилище, крохотной и мрачной трехкомнатной квартирке под самой крышей, где летом можно было умереть от жары, а зимой – от холода. Давая полезные советы вновь прибывшему, он пристально следил за ним, дожидаясь промашки. В годы тяжелой юности он воспитал в себе бдительность и терпение. Прежде чем вступить в ряды помощников легионеров, он отправил на тот свет кучу обыкновенных прохожих. Он убивал за пару грошей, за бутерброд, бутылку, тряпку. Но только ножом. Пусть фараоны думают, что это дело рук зомби, психованных людоедов, которые вылезают по ночам на улицы европейских городов. Он пользовался ситуацией, чтобы позверствовать, – просто так, из желания увидеть, как действует на людей пытка. Он испытывал физическое наслаждение, наблюдая безумный ужас мужчин и женщин, которых он собирался убить. Он наслаждался их мольбами, их стонами. Но однажды сам попал в руки двух более ловких, чем он, психов, двух настоящих сумасшедших, которые решили живьем содрать с него кожу и начали, сволочи, с низа живота. Ему удалось вырваться, и он, придерживая кишки, чтобы они не вывалились, добрался до отделения скорой помощи, где его чуть не укокошили стажеры, пока зашивали на скорую руку. В память об этом происшествии у него остался незаживающий шрам, в который то и дело попадала инфекция. Шрам воспалялся, становился ярко-бордовым и спугивал тех редких женщин, которые оказывались в его постели, в том числе и профессиональных служительниц любви. Он мог их обманывать, пока на нем была рубашка или майка, но рано или поздно рука или взгляд партнерши опускались на его живот, обнаруживали отекший рубец и вскакивали с таким выражением лица, как будто коснулись прокаженного или больного БПЗ. Бледные, корчась от отвращения, они стремительно исчезали, иногда даже не успев как следует одеться и причесаться. Он уже не пытался их удержать, он слышал, как они приводят себя в порядок на лестнице, тяжело дыша и громко вздыхая. Возможно, должность начальника ЦЭВИСа – с втрое большей зарплатой и массой других преимуществ – позволила бы им быть снисходительнее к его недугу.

Начальник лагеря допустил промашку. Он влюбился в метиску. Поначалу, правда, он думал, что этот мерзавец спит с собственной матерью: он дважды видел, как они горячо и страстно обнимались и прижимались друг к другу, не хуже влюбленных. Инцест строго преследовался по закону архангела Михаила, и он уже было поздравил себя с интересным поворотом дела. Но потом его новый начальник увлекся этой заключенной, да так сильно, что вырвал ее из рук Клопа и отправил домой мать, чтобы переселить в ее квартиру девчонку. Гостья еще ни разу не приходила в спальню своего спасителя, но их встреча была не за горами, если судить по их томным взглядам, возбужденным речам и мимолетным касаниям. Этот гаденыш допустил ошибку, подделав некое досье, чтобы скрыть мусульманские корни своей дульсинеи. А также пришив Клопа и его банду, ПИ – помощников-исламистов, – которых предыдущее начальство оставило, чтобы они наводили ужас на заключенных. Двойная глупость, которую нужно было использовать так, чтобы никто не заподозрил его в личной заинтересованности. Надо было дождаться, покуда голубки не предадутся страсти, застать их врасплох в постели, – хорошо бы в присутствии пары свидетелей с хорошей репутацией, – выудить подделанное досье, доложить о непоследовательных решениях нового начальника, которые шли вразрез с христианской моралью и с интересами христиан. При таких обвинениях этот мерзавец будет как минимум смещен со своего поста, а скорее всего отправлен на Восточный фронт или даже, если судьи будут сильно не в духе, отправлен на казнь.

Он доведет до конца это дело. Эту грязную работенку. Он докажет начальству, что ему можно доверить чистку лагерей. Ему было глубоко наплевать на пророков и на их речи, он не верил ни в Бога, ни в черта, но раз уж судьбе угодно было, чтобы он родился христианином, раз уж его собственные интересы совпадали с интересами хозяев Европы, он без зазрения совести отправит усамов в печь… Запах горелого мяса, идущий из печных труб, не мешал ему спать спокойно. В прошлом месяце двое инженеров, подгоняемые европейским министерством внутренних дел, починили гигантскую духовку. Несколько дней в воздухе стояла удушающая вонь – пахло остатками костной муки. Казалось, чье-то зловонное дыхание окутывает все соседние равнины.

У него зазвонил телефон. Будильник на тумбочке показывал два пятнадцать. Толком не проснувшись, он резко схватился за трубку. Ему показалось, что рана его раскрывается, как будто она на молнии, и из нее снова вываливаются кишки.

– Судя по всему, это произойдет сегодня ночью.

Он узнал голос одного из своих людей, который стоял на часах у квартиры начальника лагеря. Он настолько боялся подслушивающих устройств, что требовал от своих осведомителей не передавать никакой секретной информации по телефону. Он зажег лампу, приподнял пижамную куртку и взглянул на свой темно-красный шрам: из него сочилась не кровь, а жидкость. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать сказанное на другом конце провода.

– Ты уверен?

– Я бы не стал вас будить среди ночи, если бы своими собственными глазами не видел, как…

– Без подробностей. Я тебе верю. Мы подождем несколько ночей, а потом начнем действовать.

– А если… голубка не вернется в гнездышко?

Он просунул руку под пижамные штаны, чтобы высвободить зажатые тканью яички.

– Вернется, не беспокойся. И спасибо, что предупредил.

Он повесил трубку, погасил лампу, натянул на себя одеяло и стал рассеянно заниматься мастурбацией, думая о том, что действия людей очень легко просчитать.

Расставшись с невинностью, начальник ЦЭВИСа Центрального района совершенно преобразился. Несколько жарких ночей любви – по словам часовых, крики, стоны и вздохи слышались до самого утра – стерли с него последние признаки детства и придали ему известную уверенность в себе, хотя от бессонницы у него появились резкие круги под глазами. Его голос стал степеннее, а походка – решительнее. Он изменился и внутри: во взгляде засквозила непривычная мягкость, какой-то интерес к себе подобным, в том числе и к заключенным. Казалось, он уже не так торопится отдать приказ об окончательной эвакуации выходцев из исламских стран. Он сообщил начальству, что печь якобы нуждается в установке дополнительных фильтров – в рапорте, разумеется, строго секретном, утверждалось, что токсины, содержащиеся в дыме, могут оказать вредное воздействие на здоровье живущего поблизости от лагеря населения. Начальник предпочитал проявить осторожность и не запускать печь до следующих анализов. Осторожность? Или это хитрый маневр для получения отсрочки, подсказанный усамской змеей, заползшей в его постель? Начальник не остановился на этом: он предпринял меры для того, чтобы сделать… «переносимыми» условия существования заключенных и назвал эти меры «простыми человеческими соображениями». «Мы не должны переставать вести себя как добрые христиане только потому, что эти люди – враги нашей Веры», заявил он.

Его заместитель уже потирал руки в предвкушении победы: охмуренный одной из тех крольчих, которые тридцать лет назад едва не превратили Европу в жалкий придаток исламских стран, начальник сам подставлял ему свою шею. Настало время действовать. Если ждать, то можно схлопотать кучу неприятностей. Предположим, этот придурок станет и дальше поступать сообразно своей логике и освободит заключенных ЦЭВИСа! Всех его подчиненных неизбежно арестуют и осудят за бездействие или, хуже того, – за соучастие.

Он подобрал свидетелей с безупречной репутацией: одну секретаршу из лагерной администрации, мэра и кюре соседнего городка – двух почтенных шестидесятилетних стариков, у которых ни совесть, ни руки не были до конца чисты. Часовые должны были его предупредить о перемещениях юной арабки и открыть двери в спальню среди ночи. Он никому не доверил подготовку средства для получения наглядных доказательств и остановил выбор на зеркальном фотоаппарате со старой, проверенной, содержащей серебро пленке, известной еще со времен черно-белой фотографии, с выдержкой в тысячу единиц, хотя эта система и была слабее, чем цифровая. Последняя, правда, перестала развиваться с тех пор, как Отцы Церкви признали информатику дьявольской наукой.

Вечером, после ужина, который он, как обычно, провел в компании начальника и заведующего хозяйственной частью, он почувствовал острое и истерическое желание раздеться и посмотреть на свой шрам в зеркало гардероба, стоящего у него в спальне. Шрам начинался от солнечного сплетения, катился вниз по животу, как горный поток, исчезал на лобке и, казалось, вновь появлялся несколькими сантиметрами ниже в виде узловатого, скрученного и такого же красноватого пениса. Из-за шрама грудные и брюшные мышцы стали асимметричными, их покрывал толстый слой жира. Все в целом выглядело малоэстетично, но он в конце концов привык к этому нарывающему шву и даже испытывал нежность к своему искалеченному телу. Он ощущал себя не таким, как все, отмеченным тайной печатью людей, которым обещано великое будущее. Его рубец не имел ничего общего со следами веревки, оставшимися на шее родителей и являвшими собой символ поражения и отречения, – он впечатался в его цветущую плоть знамением его отмеченности, источником его неистовства. Рубец давал ему такую силу, что в сравнении с ней неудачи с женщинами казались мелкими неприятностями, обычными историями. В один прекрасный день он встретит подругу жизни, которая узнает его вопреки внешности, он встретит родственную душу, которую до сих пор безрезультатно искал на темных многолюдных улицах европейских мегаполисов.

Бой часов прервал его мрачные мысли, которым он предавался в тишине, нарушаемой лишь шумом проливного дождя. Он вздрогнул. По его щекам текли слезы. Он сначала решил, что это запотело зеркало. Будильник за его спиной показывал одиннадцать часов. Одиннадцать! Он больше полутора часов стоял перед своим бледным отражением. Он поспешно оделся, тщательно отер слезы с глаз и щек, выключил телевизор и вышел в тамбур перед дверью своей квартиры. Секретарша, мэр и кюре соседнего городка, сопровождаемые четырьмя охранниками в черных мундирах, теснились на узкой лестничной площадке. Сдержанные лица, трагические маски, выплывающие из темноты.

– ЦЭВИСу Центрального района как будто не везет на директоров, – жеманно проговорила секретарша.

Это была кругленькая пухленькая дамочка с выпирающими бедрами, животом и грудью. Мокрые пряди волос, выбившиеся из-под платка, падали на ее миловидную мордашку. Мэр и кюре явно любили хорошо покушать: лица у них были округлые, румяные, животы заметно выпирали. Мэр был одет в серый костюм, мокрый от дождя, а кюре – в давно не стиранную сутану, от которой несло спермой, табаком и потом. Он понаслаждался несколько минут их вымученными улыбками, тревожными взглядами. На эту парочку у него было собрано солидное досье: должностные злоупотребления, участие во многих неприглядных аферах. Их запросто можно было бы отдать под трибунал легионерам. Аморальность этих типов превращала их в превосходных свидетелей безнравственности. Он посторонился, приглашая всех пройти.

Мэр указал на фотоаппарат, лежавший на журнальном столике в гостиной:

– Мы действительно вам нужны? Разве фотографии не достаточно?

Он предложил им сесть и не торопясь разлил по рюмкам грушевую водку, которую делал один его знакомый фермер. С тех пор как европейское правительство вновь стало отдавать предпочтение производству местного спиртного, старые самогонные аппараты были извлечены из музеев и перекочевали в деревню, заняв там основное место. А тем наивным душам, которые восстали против незаконного производства алкоголя, глава французской делегации в Брюссельском Парламенте объяснил, что речь идет всего-навсего о возрождении древних обычаев, что европейцы, и в частности французы, – достаточно сознательные люди, чтобы избегать чрезмерного употребления спиртного.

– Для чрезвычайных судов фотография – это одна из улик, но не безусловное доказательство.

– А что сделал ваш новый начальник? – поинтересовался кюре. – Увеличил торговлю арабскими детьми?

Он чуть было не ответил, что священники, конечно, не нуждаются в подобной торговле, чтобы удовлетворять свои плотские желания. Его рубец продолжал подмокать, и рубашка прилипала к животу.

– Он спит с усамой. Он подделал ее досье, чтобы скрыть ее арабские корни.

– И все?

Он с трудом сдержался, чтобы не сорвать с себя рубашку и не швырнуть ее в лицо этому служителю церкви. Но он только бросил на него грозный взгляд.

– Этот грех и вправду может показаться не таким уж тяжелым в сравнении с иными проступками, – проговорил он, не спуская глаз с собеседника.

– Я… я совсем не то имел в виду, – пробормотал кюре.

– Поймите меня правильно: связь начальника с женщиной, ненавидящей нашу веру, может иметь ужасающие последствия для ЦЭВИСа Центрального района, а следовательно, и для всех нас. Я говорю не только о нашем долге, но и о наших интересах.

Кюре, побледнев, выпил рюмку до дна и покачал головой.

– Вы думаете, новый директор сдастся нам без… без сопротивления, не приняв никаких контрмер? – озабоченно спросил мэр.

– Не волнуйтесь. Я припас кое-какие досье.

Они погрузились в томительное ожидание, нарушаемое лишь шорохом дождевых струй и гудением самолетов. Секретарша украдкой бросала на него взгляды поверх пустой рюмки, которую она не отнимала ото рта. Он вспомнил, что она не замужем, вообразил, что она тоже ищет родственную душу, отметил, что она не лишена обаяния, мысленно представил себе ее обнаженной и попытался предугадать, как она отреагирует в постели на его шрам. Сколько ей лет? Тридцать два или, может, тридцать три… Во всяком случае, еще способна рожать. Давным-давно он поклялся себе, что у него никогда не будет детей. У него не было никакого желания заново создавать связи, которые разорвало самоубийство родителей, никакого желания портить себе жизнь разными бесполезными сантиментами. Однако уже одно только присутствие этой секретарши – как там ее зовут?… Ах да, Мадлен, сокращенно Мадо – забавным образом поколебало его незыблемое решение. Он внимательно посмотрел на ее руки – маленькие, с пухлыми пальчиками. Он охотно доверил бы им свою кожу и свой член. Он предложил ей долить грушевой водки.

– Только самую малость, – хихикнула она. – А то я не смогу встать.

Наливая ей несколько капель в рюмку, он слегка коснулся ее колен. Она покраснела, но не отодвинулась. Ему даже показалось, что она слегка раздвинула ноги, словно приглашая залезть к ней под юбку. От нее шел резкий аромат духов, мощный запах сдерживаемого желания. Он отступил и сел, положив ногу на ногу. Кровь прилила к шраму. Он продолжал наливаться, твердеть и выдаваться вперед почти так же, как его пенис. Громкий телефонный звонок помог ему справиться с замешательством.

– Голубка в гнездышке.

– Давно?

– С полчаса.

Он повесил трубку и жестом приказал остальным следовать за ним. По длинным лестницам и коридорам, погруженным в полумрак, они дошли до квартиры начальника лагеря, расположенной на втором этаже административного корпуса. Трое часовых в черных мундирах, вооруженные автоматами с серебряными пластинами, встретили их в полном молчании. На несколько мгновений все замерли, прислушиваясь, но различили только шум дождя, завывания ветра, гул мотора – может, самолет? Сирены молчали. Ни одного вздоха или стона, который бы свидетельствовал о ночных оргиях преступной пары.

– Ты абсолютно уверен, что она там? – спросил он у часового, который его оповещал.

– Я видел, как она прошла мимо меня, вошла внутрь, но не выходила.

Он прижал ухо к двери. В квартире стояла звенящая тишина, как будто голубки улетели. Он спросил себя, не предупредил ли их кто-нибудь? Не предали ли его? Быть может, его начальник успел обещаниями или деньгами подкупить некоторых часовых? Он-то прекрасно знал, что горстки евро часто бывает достаточно, чтобы распались старинные крепкие связи.

– Что будем делать?

Горячее дыхание секретарши обожгло ему щеку. Несмотря на сильную боль в рубце, он ответил ей широкой улыбкой.

– Идемте.

Он приказал часовым открыть дверь. Они вышибли ее ударами ног, устремились в квартиру, пробежали по двум комнатам, окутанным мраком, обследовали спальни.

– Они здесь!

Часовой указал на две белых фигуры, распростершиеся на кровати. Кто-то нажал на выключатель, и комнату залил резкий свет, осветил комод в деревенском стиле, шкаф без определенного стиля, вещи, сваленные в кучу на тумбочке у кровати.

– Боже милостивый!

Голубки лежали голышом на спине. А она ничего, эта усама, промелькнуло в его мозгу. И потом он заметил кровь. Она была повсюду, пропитала простыни, разлилась блестящими липкими лужицами по обе стороны кровати. Решив действовать радикально, они вскрыли себе не вены на запястье, а бедренные артерии. Это было настоящее хирургическое вмешательство. Не больше трех-четырех минут, чтобы выпустить всю кровь из тела. Никаких страданий. Почти безупречное самоубийство. Один из скальпелей был по-прежнему зажат у девушки в руке, которая лежала на бедре начальника лагеря. Второй валялся на ковре между кроватью и стеной.

– Какой… ужас! – воскликнула секретарша.

– Я обнаружил вот это…

Часовой протянул заместителю начальника листок бумаги, исписанный сверху донизу широким твердым почерком, нечто вроде завещания. Он быстро проглядел его. Они объясняли самоубийство тем, что не могут открыто любить друг друга. Их страсть, не подвластная разуму, заставит их когда-нибудь и уже теперь заставляет предавать идеалы, предавать своих братьев. Сознавая, что ничего не могут сделать в этом мире, раздираемом ненавистью и фанатизмом, они предпочли исчезнуть с лица земли, чтобы не слышать осуждения со стороны себе подобных. Они отдали себя на волю Божью – Бога христианского и Бога мусульманского, умоляя Того и Другого простить им, по бесконечной доброте, их поступок.

Он скомкал листок и швырнул его об стену. Самоубийство подтверждало вину его начальника, но лишало его самого тех выгод, которые мог принести показательный судебный процесс. Он надеялся, что высшее начальство предоставит ему возможность выказать свое рвение и умение при массовой эвакуации заключенных-арабов.

– Вы… вы не будете фотографировать?

Он сам не понял, как ему удалось сдержаться и не врезать мэру в его мясистый нос.

– Можете идти, вы мне больше не нужны.

Он подождал, пока мэр, кюре и часовые отойдут к двери спальни, чтобы шепнуть на ухо секретарше:

– А вы можете остаться, если хотите…

Она улыбнулась ему в ответ. И у него возникла уверенность, что она не исчезнет в панике при виде его шрама.

18

Лес кажется уютным, но по ночам живет таинственной, полной различных звуков жизнью, он скрипит, подрагивает, ворчит, вздыхает и неистово машет тысячей рук и ног.

Пиб с трудом мог вспомнить, каким. образом оказался в этом живом лабиринте.

– Тормози! Тут ствол!

Гог жмет на тормоз, джип заносит на мокрой траве, и они врезаются в дерево. Ремни безопасности трещат и рвутся, как сгнившая тряпка. Братья слетают с сидений и припечатываются лбами о ветровое стекло. Пиб катится по сидению, ударяется о дверцу, откатывается обратно, но успевает инстинктивно закрыть лицо руками: на нем ни синяка, ни царапины. Мотор в последний раз глухо ревет и окончательно глохнет. В кабине воцаряется оглушительная тишина.

Пиб слышит чьи-то голоса. Он хочет встать, но его отяжелевшее тело не слушается. Он ощущает на лице и шее острые холодные касания, наверно, это осколки разбитого стекла. Прежде чем потерять управление джипом, Гог, решивший удирать напрямик через лес, изо всех сил жал на педаль газа и смог-таки проехать несколько сотен метров.

Наполовину оглушенные, братья лежат на передних сидениях. Лицо Магога разбито, подбородок и верх рубашки залиты кровью. У Гога на лбу огромное красное пятно, которое вот-вот превратится в синяк.

Встревоженный громкими голосами, Пиб все же приподнимается. Он видит, как среди деревьев к ним движутся люди, просовывается между сидениями и трясет Гога за плечо.

– Они уже здесь! Надо уходить!

Гог тупо смотрит на него. Слова до него не доходят. Магогтоже не в лучшем виде. Он издает душераздирающие стоны. Нечего и рассчитывать, что братья смогут завести машину и уйти от преследователей. По поводу намерений последних также не стоит строить иллюзий: люди не устраивают облаву в лесу ради того, чтобы просто завести знакомство. Джип на ходу, бензин, одежда, еда, оружие, а может быть, и деньги, – все это желанная добыча для банды маргиналов. Все эти нелегальные исламисты, противники режима, сбежавшие из тюрем и лагерей люди, вынужденные питаться объедками, по сути были теми же «подонками», только обитавшими в сельской местности, а не в городах.

– Да шевелитесь же, черт возьми!

Пиба охватывает паника. Он машинально достает пистолет и снимает с предохранителя. Один внутренний голос умоляет его поскорее уносить ноги, другой приказывает оставаться вместе с Гогами, не бросать их на произвол судьбы. Пиб никак не может собраться с мыслями. Они беспорядочно скачут в мозгу, причиняя боль, словно гарпии. Ведь Гоги его приютили, накормили. Что ж, теперь из-за этого превратиться в их ангела-хранителя? Черт возьми, бандиты совсем близко! Глупо умереть из-за двух парней, которые хранят свое дерьмо в баночках! К тому же никакого шанса победить двадцать вооруженных до зубов человек. Но что толку бежать и очутиться в полном одиночестве в лесу? Ну ни хрена себе переплет! И где эта фигова Стеф? Почему она смылась? Почему она бросила меня одного? Кишки свело от боли. Ужасно хочется писать. Магог что-то там бормочет. Вместо слов у него из рта вылетают и разрываются, как пузыри, какие-то непонятные звуки. Он просит пить… Или говорит, что мне надо уходить?… Черт, дверца… Помялась… Заклинило. А другая? Скорее, скорее… Кажется, она весит три тонны. Воздух в лесу сырой, пахнет плесенью. Выстрел. Пуля просвистела в нескольких сантиметрах от его ноги. Бомбы исламистов, фараоны, грабители, камикадзе – весь мир ополчился против него. Некогда отвечать. Надо притаиться за деревом, в которое врезался джип. Пули летят с обеих сторон от ствола. Черт, черт, черт! У этих подонков автоматы. Трещат снаряды, царапающие крышу джипа, жалобно стонет спущенное колесо…

До ближайшего дерева пять метров. И еще пять до следующего. А там – укрытие: кусты, папоротники, стволы деревьев, сплетенные ветки. Это – единственный способ уйти. Его единственная надежда. Считай до трех. Один, два, тр… Ни хрена себе! Стреляют без остановки. Этим ублюдкам не жалко патронов, они хотят его непременно прикончить. Почему? За что? Он ничего им не сделал. Может, боятся, что он улизнет и донесет про них легионерам. Глупость, он понятия не имеет, где их искать. А если бы и знал, то не пошел бы стучать черным ангелам.

Ну вот, стрельба стихла… Два, три! Он бросается к кустам. Град пуль, громкие крики, суета, хруст сухих веток. Сейчас они окружат его. Была не была! Согнувшись пополам, Пиб рванул зигзагом в гущу леса. Пули срывают листья и ветви над его головой. Впереди еще несколько метров… Ему не хватает дыхания, в боку колет, ноги дрожат – он всегда проигрывал забеги, его опережало шесть-семь девчонок. Учитель по физкультуре ехидно замечал: кто побеждает в гонках на скорость, а кто – на выносливость. Пиб принадлежал ко вторым, хотя так и не смог понять, в чем между ними разница. Он знал лишь, что мальчишки над ним издевались, а девчонки – до чего же противные! – хихикали за его спиной. Он терпеть не мог бегать просто так. Что стало с его одноклассниками – с Пьер-Жаном, Андре, с остальными? Что им наплела классная, объясняя, почему его нет? Наверно, они решили, что он погиб при бомбежке? Пожалел ли его кто-нибудь?

Присев от страха, Пиб ныряет в кусты. Несется напролом, не обращая внимания на колючие ветки и широкие листья, хлещущие, как ремни, по лицу, шее и рукам. Он не оборачивается, чтобы не терять времени. Крики, выстрелы остаются позади, стихают, умолкают. Его сердце колотится как бешеное, кажется, что оно превратилось в стук. Он все дальше уходит в живой лабиринт. Он бежит, бежит, бежит, до тех пор пока не изнемогает от боли и усталости. Ему хочется одного – упасть у подножья искривленного дуба и разрыдаться.

Какая тут может быть осторожность!

Измотанный, он наконец уснул под огромным дольменом, который, судя по оставшимся вокруг кострищам, пластиковым пакетам и пустым банкам из-под пива, когда-то привлекал туристов. Его разбудили холод и сырость, идущие от камней.

Темноту не нарушал ни единый огонек, ни лунный луч, ни звезда в небе, ни мерцание в капле воды. Поначалу Пиб справлялся со страхом, думая о Стеф. Ему передалась ее отвратительная привычка все осмеивать, смотреть на любые обстоятельства спокойно и ясно. Стеф почти не приоткрыла своей тайны, даже прогуливаясь голышом в душевой общежития Южного Креста. Она пронеслась по жизни Пиба, и след ее простыл, но при этом продолжала жить в нем гораздо ощутимее, чем тени мамы и папы, Мари-Анн и Соль. Она не один раз говорила, что появляется, как только Пибу это необходимо. И вот теперь, когда ему это так нужно, ее нет.

В сумерках Пибу почудилось какое-то движение. Сперва он подумал, что дрожит от холода, но затем не мог не признать, что главной, если не единственной, причиной дрожи был страх. Какие-то сатанинские существа плясали, свистели, что-то бормотали вокруг него. Он пожалел, что не замаскировал ветками свое убежище, чтобы спрятаться от их глаз. О том, чтобы сейчас же отправиться на поиски более надежного пристанища, не могло быть и речи. Дольмен по крайней мере защищал его от дождя и порывов ветра. Сама идея идти в темноте приводила его в ужас. Ничего не оставалось, как пережидать до рассвета адский шабаш лесных бесов. Его тайное «я» нашептывало, что если он так боится, то ему не дожить до утра. Что дьявольских существ на самом деле нет, а сам он в них до конца не верит. Что тот, кто внушает ему такой ужас, простой обманщик, обыкновенное пугало. Нужно только его вытурить, выгнать из собственной души, и тут же наступит покой… Однако даже если допустить, что лесных существ на самом деле нет, то про диких зверей этого сказать нельзя. Волки, медведи, кабаны, львы, тигры являлись ему во сне, чтобы растерзать на куски. В школе некоторые учителя уверяли их, что хищники поселились в европейских лесах много веков назад, хотя священники и служители архангела Михаила утверждали обратное. Папа всегда соглашался с последними, потому что верования, в отличие от знаний, не меняются с течением времени. В телевизионных репортажах о животных доказывалось, что ни тигры, ни львы не водятся в Европе, но в прошлом веке во французских лесах и горах вновь развели медведей и волков – еще одна из многочисленных глупостей, допущенных правительством до эпохи архангела Михаила. Вот что происходит, если отвернуться от небесных законов: возврат к хаосу, к дикости. Опершись на камень, продрогший Пиб выставлял пистолет напоказ и целился в темноту, надеясь этим напугать притаившихся вокруг врагов. Он с грустью вспоминал о погребе в родном доме, о шумной возне родителей, о ровном сопении сестренки. Его глаза то и дело закрывались сами собой, как поломанные ставни, но он тут же вздрагивал и просыпался, заслышав какой-нибудь шорох или хруст. Пиб не сразу соображал, где он, а потом вспоминал, что попал в глубокое враждебное чрево. Тогда его захлестывало чувство одиночества, и он погружался на несколько мгновений в отчаяние и ужас, а затем его мысли растягивались, расплывались и улетучивались, глаза опять закрывались, голова склонялась, падала на грудь, и он с храпом окунался в безмятежные глубины подсознания.

Никогда еще ночь не казалась ему такой длинной. Много раз чье-то горячее дыхание обжигало ему лицо, чьи-то когти впивались в грудь, и он вырывался из кошмара задыхаясь, в холодном поту, как ныряльщик, с трудом поднявшийся на поверхность.

Пиб проснулся от того, что ему жгло веки. Он лежал на утоптанной земле, прижавшись щекой к кучке золы, которая от влажности стала кучкой черной грязи, пальцы судорожно сжимали рукоять пистолета. При дневном свете ночные страхи рассеивались. Хотя было свежо и все окутывал туман, хотя Пиб хотел спать, есть и замерз, он испытал необыкновенную радость. Он провел целую ночь в лесу, и ни одно дьявольское создание не наслало на него порчу, ни один дикий зверь его не разодрал. Он даже не описался. Он вышел победителем из испытания, которое еще несколько часов назад считал абсолютно непреодолимым. И хотя страх все еще теплился внутри него, он был счастлив от того, что жив, он впал почти что в эйфорию. Во всяком случае, был полон решимости. Он положил руку на одну из опор дольмена – это был инстинктивный жест, своего рода благодарность граниту за то, что он служил ему кровом, – и оглядел стоящие вокруг дубы. Серо-зеленые листья и мелкие шарики омелы, уцепившейся за дубовые ветки, блестели от капель дождя. Из-за окутанных туманом морщинистых стволов деревья казались Пибу почтенными старцами, покровителями, исполненными мудрости и доброты.

Он вышел из укрытия, убрал пистолет в карман куртки, запачканной землей и золой, размял затекшие ноги. Резь внизу живота напомнила ему, что надо срочно опорожнить мочевой пузырь. Он несколько секунд сражался с молнией на ширинке, после чего высвободил наконец одеревеневший член, который был зажат в складке брюк. Ему пришлось подождать, пока он не размягчится, чтобы выдавить первые капли. Пиб с гордостью отметил, что жесткие черные волосы покрывают большую часть лобка. Да, похоже, он навсегда расстался с детством в эту ночь у дольмена.

Жаль, что Стеф… Целый поток грустных мыслей пронесся в его голове. Он энергично прогнал их.

Вокруг не было слышно ни чириканья, ни жужжания. Тишина не таила никакой угрозы. Возможно, птицы и насекомые дожидались окончания дождя, чтобы огласить лес своим пением. Пиб вгляделся в окружающую его местность. В какую сторону направиться? Под густым слоем туч невозможно было понять, где именно встает солнце. У Пиба не было ни одной приметы, только единственное желание: не натолкнуться на парий, которые перегородили дорогу джипу Гогов. Что стало с братьями? Пощадили их нападавшие или нет? Остатки угрызений совести снова подкатили тошнотой к горлу Пиба. Напрасно он искал себе всевозможные оправдания, он повел себя как порядочный трус: бросил двух мужчин, которых должен был охранять. Эта чертова жизнь вечно толкала его в кошмарные ситуации! Он в сердцах пнул ногой гнилую ветку, и та развалилась.

Пиб обнаружил под ней следы тропинки, спрятавшейся в папоротниках. Он шел по ней довольно долго, но затем потерял ее и стал пробираться сквозь чащу. Он попытался утолить жажду, слизывая бегущие по листьям струи воды. Но от этих нескольких капель он только еще больше захотел пить. Он нашел потерянную тропинку, а может, это была уже другая, и пошел по лесу, в котором устремленные ввысь деревья поддерживали небесный свод, словно колонны. Когда он прошагал какое-то время, как ему показалось, часа три или четыре, то у него возникло ощущение, что он ходит по кругу. Голова закружилась, и он вынужден был присесть на большой камень. Если он до вечера ничего не съест, то у него не будет сил идти дальше. Он огляделся, но не нашел ничего, что походило бы на какой-нибудь дикий плодили вообще на что-нибудь съедобное. Из-под листьев грибы высовывали коричневые блестящие шляпки, но Пиб помнил, что некоторые из них смертельно ядовиты. Надо сжать зубы и продолжать путь. Куртка у него промокла, в ботинках хлюпало, брюки прилипали к ногам. Он шагал как заведенный, подавляя возникавший на каждым шагу соблазн сдаться.

Когда голод стал невыносимым, а сам он готов был впасть в отчаяние, он вдруг вышел на какую-то старую дорогу. Может быть, это та, по которой ехали братья Гог? Однако вид потрескавшегося асфальта с проросшей сквозь него травой придал Пибу силы. Дорога наверняка приведет его в какое-нибудь обитаемое место. Дождь прекратился, в зеленом своде листвы, который шумел и колыхался, мерцали мимолетные розетки, солнечные лучи неспешно просачивались сквозь ветви. Пиб прошел еще два или три километра и наконец увидел дом, окруженный тем, что когда-то было садом. Крыша его просела, стены были скрыты под хмелем, двери и окна изъедены червями. Не дом, а развалина. У Пиба опять закружилась голова, не только от разочарования, но и от лихорадки и голода. Он было решил обследовать сад: вдруг среди колючих зарослей найдутся какие-нибудь фруктовые деревья… Но задача оказалась столь трудной, что он быстро ее оставил.