В поселке все браконьерские сети конфисковали. Рыбу сдали в магазин. На нарушителей-сетников составили протоколы. Лодку Усачева до решения суда сдали на хранение в поселковый Совет. Ружье, которое оказалось незарегистрированным, Костылев увез с собой, чтобы передать в районное отделение милиции.

— Спасибо, Завалишин! Здорово помогли мне, — тепло сказал Костылев Федору, крепко пожимая ему руку при прощании.

— За что спасибо? Вот еще, — удивился Федор и добавил:— Меньше пакостников будет на озере.

— По закону от штрафов с браконьеров вам полагается большая премия. Скажите свой домашний адрес. Куда выслать деньги?

— Не надо мне никакой премии. Я от души, по желанию помог, а тут — деньги! И адреса для этого не скажу, — даже с обидой ответил Федор.

Костылев внимательно посмотрел на рабочего. Затем благодарно похлопал Федора рукой по широкому крутому плечу.

— Вот вы какой? Ладно, когда потребуется, я найду вас и через заводоуправление. Еще раз спасибо, товарищ Завалишин!

Береговой тропинкой Федор направился в Долгую курью к Ефиму. Он не жалел о потерянном выходном дне и сорванной рыбалке. Нет! Порой он взглядывал на синевшую гладь озера, и какое-то новое чувство зарождалось в нем. Тихое озеро казалось ему таким же родным, как и завод, где не положены нарушения, а тем более хулиганство, хищения... В сердце рабочего росла большая гордость. Знакомое чувство. Совсем как в родном цехе, когда он перевыполнял сменное задание, стыдил и одергивал лодыря, помогал отстающему товарищу или вносил ценное предложение.

Вот и Долгая курья. На стане еле-еле дымил забытый костер. Вдали Ефим на лодке.

— Э-ге-гей! — закричал Федор, сложив руки рупором. — Валяй сюда-а!

— Сейчас. Кружки сниму-у. Чай кипяти! — еле слышно ответил товарищ.

«Чай кипяти... А где у него все запрятано?» — пробурчал Федор и начал искать. Наконец все вещи обнаружил замаскированными старой травой в густом черемушнике.

Нарубив сухих дров, подживил костер и повесил над ним котелок с водой.

Подъехал Ефим.

— Ну, как улов? Клевали щуки? — нетерпеливо спросил Федор.

— Клевали. Одну, килограмма на два, с жерлицы снял да трех кружками наскреб. Из них есть «старушка» — килограммов на шесть! А разной мелочи мало, — ответил Ефим.

— Вот и хорошо. Хватит нам! — сказал Федор, вытягивая нос лодки на берег.

— А где тебя черти весь день носили? — вдруг недовольно обрушился на друга Ефим. — Уехал и как сквозь землю провалился!

— Знаешь где, — спокойно объяснил Федор, — с браконьерами проваландались. Здорово, брат, получилось. Тридцать две сети забрали и полтора центнера рыбы! Молодец Костылев. Вот мужик! Я и не думал, что он такую войну ведет на озерах с разными прощелыгами.

— Что толку? Завтра новые появятся!

— Нет! В поселковом Совете Костылев при мне двух мужиков проинструктировал и вручил им удостоверения общественных инспекторов. Теперь озеро под контролем! — ответил Федор. — Что, уху будем варить или как?

— Какая теперь уха. Чайку попьем, да и в путь. Сам знаешь, какая разбитая дорога!

...Через полчаса друзья выехали в поселок. За распашными веслами уселся Федор. Ефим с кормы забросил в озеро дорожку.[7]

— На счастье... Может, какая щучонка и попадется! — сказал он.

У „КРОХАЛЯ“

В 1928—1929 годах летом и зимой мне довелось работать в рыбохозяйственном отряде Башкирской экспедиции Академии наук СССР. Экспедиция изучала озера Аргаяшского кантона.[8] Обследовались также и водоемы Ильменской группы.

Зимой мы передвигались в специальном вагончике с окнами и печкой. Все пробы воды и грунтов, а также ловлю планктона производили через особый люк в половицах вагончика. Тепло и удобно!

А летом, как кочующие цыгане, от озера до озера перевозили большую лодку, груженную личными вещами, продуктами, экспедиционным снаряжением и материалами. Наш «швертбот» с распашными веслами и мачтой для паруса свободно поднимал всю экспедицию из пяти человек.

Работа нас захватывала. Мы открывали тайны уральских озер, а в них нуждались рыбохозяйственные организации, чтобы правильно вести добычу и разведение рыбы.

Не всегда хорошо получалось у нас с выловом рыбы для исследования. Хотя у экспедиции имелись свои сети разной ячеи, уловы были случайны и часто мизерны. Не зная еще особенностей нового водоема, рыбьих троп, мы частенько ставили ловушки там, где не следует. А нам необходимо было заполучить рыбу с каждого водоема всех пород и возрастов. Поэтому стремились на каждом озере быстрее связаться со всеми промысловиками и любителями. Хороший, знающий рыболов был для нас желанным человеком. Мы искали такой «клад».

Обследовались озера Большое и Малое Миассово соединенные широким протоком. Оставив в палатке двух человек для обработки материалов, мы втроем: начальник экспедиции Подлесный, рыбовод Коля Haдеждинский и я — проводили очередной «разрез» озера. По прямой линии, через каждые пятьдесят гребков парных весел, производили промеры глубин, через сотню гребков устраивали «станцию». Лодка ставилась тогда на якорь, и с нее белым диском определялась прозрачность озера; батометром с разных глубин брались пробы воды для химического анализа; особой шелковой сеткой отлавливался планктон; дночерпателем вынимался определенный по площади квадратик грунта, который затем промывался через грохотки, чтобы получить качественное и количественное содержание организмов дна[9] с данного участка. Проводились и другие наблюдения.

Уже вечерело. Мы торопились закончить разрез и подойти к намеченному каменистому мысу, за которым начиналась Няшевская курья. А из-за леса вы ползала темная туча. Послышались далекие раскаты грома. Набежавший ветер начал сбивать лодку в сторону от линии разреза.

— Бросаем работу, товарищи! Гроза идет, потом закончим. Давайте просчитаем оставшиеся до мыса гребки — и в курью на ночлег. Там должен быть кордон лесничества, — сказал Подлесный.

Мы отсчитали оставшиеся гребки и завернули в тихую курью. А сзади, по озерному раздолью, уже бежали белые гребни волн. В соснах, росших на самой вершине мыса, загудел ветер.

— Нажимай, Коля! — крикнул я товарищу, усевшись напротив и при каждом гребке помогая ему проталкивать в воде длинные весла.

Долговязый и жилистый Надеждинский греб размашисто сильно, умело. Нос «швертбота» легко резал воду. Мы быстро приближались к кордону. Но едва лодка врезалась в песок у пристани, начался дождь. Мы засуетились: что станет с багажом! У берега стояло какое-то строение, а жилой дом кордона виднелся дальше у леса.

— Выносите вещи пока сюда. Здесь баня! — закричал Надеждинский, уже сбегавший к строению. Он подхватил плащ-палатку и постель. Мы забрали остальное и побежали за ним.

Сложив багаж в предбаннике, вернулись к лодке, чтобы прибрать снаряжение и закрыть все брезентом.

В старой бане было чисто, прибрано. Сделана она была «по-белому» и при нужде вполне могла заменить летнее жилое помещение.

— Вот нам и дача! Я занимаю поло́к[10]. Начальник всегда должен быть выше, — пошутил Подлесный.

— С удовольствием уступаю, — так же шутливо ответил Надеждинский, — на этом полке мне пришлось бы уподобиться складному метру.

Все рассмеялись. Подлесный достал свечу, зажег ее и сказал:

— Давайте, друзья, закусим! У нас в меню: хлеб, масло, вареная рыба. Как только стихнет дождь, сходим и представимся леснику. Без разрешения дачку-то заняли!

В это время дверь открылась и вошел человек в кожане. Он был пожилой, среднего роста, с шелковистой рыжей бородой. Между глубоко сидящих белесоватых глаз вытянулся длинный красный нос... Совсем как у крохаля — утки, питающейся рыбой.

— Кажись, квартиранты пожаловали! Откуда будете, кто такие? — спросил мужичок, подавая каждому из нас жесткую и мокрую руку.

— Вы что, хозяин, лесник? — спросил Подлесный.

— Он самый. Лесник Мухорин, — ответил дядька, присаживаясь на скамью. — А вы?

Подлесный объяснил, кто мы и зачем приехали. Затем добавил:

— Только что собирались к вам сходить и о ночлеге договориться, а вы сами пожаловали.

— Ночуйте. Здесь лучше. Дома-то у меня семья большая и... блохи спокою не дадут.

Разговорились. Оказалось, что сам Мухорин и его старшие ребята — замечательные рыболовы-удильщики. Могут раздобыть в озере любую рыбку. А нам это и надо!

— Еще в голодный год вся семья только рыбой жила... Да и родня из Верхних Карасей около меня кормилась. Страшно вспомнить. Съели этой рыбы столько, что у костра и сейчас еще кучи рыбьих костей лежат, как мослы у волчьего логова! Известно, русский человек завсегда другому кличку либо прозвище дает. Вот и меня в народе «крохалем» прозвали. Это утка такая, что одной рыбой питается! Знаете? Спроси сейчас в Верхних Карасях: где Мухорин живет? А тебе скажут: это который? Крохаль? На кордоне он проживает! Вот оно как. Но я не обижаюсь, — сказал лесник и добродушно рассмеялся.

Мы выслушали хозяина, взглянули на его белесоватые глаза с красным крохалиным носом и тоже дружно расхохотались. Уж очень метким было народное прозвище даже «по обличию».

— Значит, рыбку нам любую достанете? Вот и замечательно. Завтра же начинайте ловить. Мы хорошо заплатим, — сказал Подлесный.

— Доста-а-нем! А за плату спасибо. Семья у меня. Ну, отдыхайте! Устали, поди? Здесь, в бане-то, спокойнее, — сказал Мухорин, поднимаясь со скамейки.

— А почему, интересно, на кордоне и вдруг такая большая и богатая баня построена? — спросил я.

— Почему? У нас тут в кварталах большие «подсочки» были. Много рабочих сосновую живицу собирали, так вот для них лесохим и построил. Старая уж стала, ремонта требует, — ответил лесник и, попрощавшись, вышел из помещения.

— Ну, «крохаль»! Видимо, рыбка нам здесь клюнет! Завтра надо под парусом сгонять и привезти сюда остальных ребят. Здесь будет наша штаб-квартира, — оживленно заговорил Подлесный.

Кроме меня, Надеждинского и Подлесного в экспедиции участвовали Женя и Илья. За ними и решил послать Подлесный наш «швертбот» под парусом. Женя — смуглая веселая хохотушка. По специальности — гидрохимик. В экспедиции производила анализы проб воды, спиртовала рыб, помогала определению питания рыб. Илья — рабочий, рыбак. Небольшого роста, расторопный парень. В экспедиции ставил и сушил сети, кашеварил, доставал продукты питания, транспорт.

Все поели и стали укладываться на ночлег. Мы с Надеждинским расположились на полу, раскинув плащ-палатку. А Подлесный долго пыхтел, расстилая на полке походную постель с подушкой и простыней. Потом он почистил зубы, намазал лицо и руки душистым вазелином и еще чем-то. Для чего-то понюхал из флакончика с нашатырным спиртом. Да что греха таить: любил наш начальник «личную гигиену», ухаживал за лицом и телом так, что любая девушка позавидует! Это в сорок лет при внушительном животике. Наша простая и веселая лаборантка Женя частенько подшучивала над ним, обращаясь, например, с таким вопросом:

— А не одолжите ли мне, Антон Варфоломеевич, губной помады и пудры «Ландыш»? Такое несчастье, я свою косметику в Уфе забыла!

...Мы уже начали дремать, когда Подлесный, наконец, закончил свой туалет и, забравшись на постель, довольно завозился.

— Вот теперь и поспим, — донеслись его слова.

И вдруг... что-то треснуло, шумно грохнулось,

Плеснулось и рядом раздались испуганные, приглушенные выкрики:

— Ох! Бр-р-р... Что там?

Мы подскочили, сели и... обомлели! Наш начальник барахтался в глубокой яме под обвалившимся полоком. Но вот, дико вращая глазами, он поднялся и начал карабкаться к нам, весь измазанный вонючей грязью!

— Ближе к печке держитесь, к печке! Вы извозите жижей и нашу постель, — закричал опомнившийся Надеждинский, помогая Подлесному выбраться из ямы.

— Бегите скорее в озеро, обмывайтесь! — закричал и я.

Подлесный вылез и, ничего не говоря, выскочил; из бани. Мы взглянули друг на друга и, как по команде, залились дружным смехом.

— Вот тебе и душистый вазелинчик! — закатывался Надеждинский, покачиваясь и поджимая живот.

— Хорошо, что здесь нет Жени. Она бы заболела от смеха! — сказал я успокаиваясь. — Что теперь с его постелью будет!

— Пусть лежит в яме до утра...Ик! Он завтра совсем выбросит ее, разве отстираешь? Ик! — еле ответил товарищ. От гомерического смеха у него открылась икота.

Около часа Подлесный отмывался в озере. Продрогший и сконфуженный забежал в баню. Молча растерся мохнатым полотенцем и забрался спать к нам в середину. Этим и закончился наш первый вечер в, «штаб-квартире» на кордоне.

* * *

«Крохаль» и его ребята завалили нас рыбой. Глядя на их богатые разнопородные и разновозрастные уловы, мы невольно поражались. Вот это рыбаки! Как они прекрасно знали озеро, тропы, повадки пищу рыб!

Придут, поставят улов и с жадным любопытство наблюдают за тем, что мы с ним делаем. Как про изводим промеры рыб, определяем содержимое желудков или возраст и пол. Однажды Мухорин спросил:

— Как вы у рыб года-то считаете?

— А как вы в лесном хозяйстве определяете возраст дерева? — задал я встречный вопрос.

— У дерева? По кольцам на поперечном срезе. Но тут надо уметь. Кроме крупных годичных колец есть еще и мелкие, они не в счет.

— Ну вот. Мы тоже по кольцам считаем на чешуе или костях. И тоже надо уметь. Кроме годовых колец есть и другие, которые новичка могут попутать.

— К примеру, у ерша как? У окуня, чебака либо щуки?

— У ерша хорошо видны кольца на отшлифованном слуховом камешке-отолите; у окуня — на жаберной крышке; у чебака — на очищенной обезжиренной чешуе, а щука... тут лучше позвонки, — сказал я.

— Вот как? По-разному, значит. А можно в трубку посмотреть? — спросил Мухорин, показывая на сильную лупу.

— Можно, — согласился я и показал ему разные чешуйки, кости рыб.

— Интересно. В деревне Верхние Караси у меня сват живет. Еще до революции, когда молодой был, поехал он с товарищем острожить. И вот встретили они большую щуку. Как бревно стоит! Испужались, а потом сват как ударил этого черта острогой. Что тут поднялось, мать честная! Страсть! Рванула рыбина и понесла, а сват за острогу-то держится, не отпущает. Всю ночь возила их эта щука по озеру. А как солнышко взошло, упарилась вконец, остановилась. Тут ее топором и добили, привезли в деревню. Страшно смотреть! Вся, говорили, мошком заросла, зубы как у бороны. Уж сколько она весила — не знаю. Одни говорили, что три пуда, другие — пять. Из брюха-то, сказывали, трех гусей заглотанных вытащили! Вот оно как. Ладно, а куда с такой рыбиной летом в деревне деваться? Продать? А кто купит? Почти каждый про себя промышляет. Разрубил сват добычу на части, да и роздал друзьям-приятелям. Ешьте!

Та-ак. Через долгое время поехал я в деревню с женой и дочкой Аленкой. Зашли к свату. И вот Ален-ка увидела на стене какие-то косточки. Нанизаны они на шнурке, да на гвоздике, как бусы, и висят. Известное дело, Аленка моя — ребенок. Дай ей эти косточки и все. Даже в слезы пустилась.

— Что это у тебя? — спросил я свата.

— Позвонки от той большой щуки, — ответил он. Снял костяные бусы с гвоздика и отдал Аленке.

Так щучьи позвонки и попали ко мне. Наверное, и сейчас где-нибудь валяются. Вот бы у этой рыбины года подсчитать! Лет сто потянет, нет? — спросил Мухорин, закончив рассказ о чудовищной рыбе.

— Таких щук не встречали, — сказал Подлесный, — принесите позвонки, попробуем разобраться.

— Нет, это же очень интересно! Проверка народного сказа о чуде-юде, которое трех гусей заглотило. Несите скорее, товарищ Мухорин! — возбужденно вскрикнула Женя и даже захлопала в ладошки.

Через час лесник возвратился.