Когда я во сне учил людей заваривать чай, я знал, что это ерунда и обман.

А сейчас я пишу со знанием дела.

У меня на пальцах несколько серебряных колец. Больше трех, точно.

Кольца падают и проваливаются в щели между диванными подушками.

Я пытаюсь их вытащить. Чем сильнее я просовываю руку в щель между подушками, тем шире эта щель становится и тем глубже проваливается кольцо. Там какойто мусор, катышки шерстяной ткани, поддон из сухой пыльной фанеры и пыльная пригородная улица, с посеревшими, когда-то зелеными, заборами, со щебнем на обочине разбитой асфальтовой дороги и с тремя бродячими собаками. Бродячими, но здешними. У одной даже ошейник есть.

Две собаки лежат, одна сидит.

Я подхожу ближе. Вижу кольца – все сразу. Вот они, пять штук, красивые, тусклого серебра, перстни, с темными резными камнями, с печатками, и одна «косичка», кажется, – лежат эти кольца на пыльной щебенке, прямо перед собаками.

Я подхожу еще ближе. Собаки лениво встают, дают мне дорогу. Рядом в траве лежит пустая бутылка из-под вина. Старая советская этикетка. Чуть ли не «Белое крепкое» (знаменитое «Бiле мiцне», биомицин, как звали его тогдашние остряки-алкоголики).

Все свернулось в кольцо, все закольцовано. Наверное, вина, о которых я пишу, такая же дрянь, как советский дешевый портвейн. Но их точно так же любят, ценят, жить без них не могут. Разбираются в марках, в оттенках вкуса.

Да, но остаются кольца. Я подбираю их с земли. Собаки смотрят на меня светло-карими немигающими глазами.

Балкон на Каретном

Стою на балконе в нашей старой (родительской) квартире в доме на Каретном. У нас там два балкона было – на кухне и в моей комнате. Вот я на моем балконе и стою: он смотрит во двор. Одиннадцатый этаж, да еще потолки три двадцать – высота страшная.

Мне страшно? Или нет? Я смотрю вниз, как машины медленно объезжают двор по внутреннему периметру.

В середине – нечто вроде сада: газон и кусты. Это крыша подземного гаража, у нас в доме был подземный гараж, редкость по тем временам, вот. Интересно смотреть, как машина въезжает со стороны Каретного ряда, едет против часовой стрелки, сначала вниз, потом направо, потом вверх – это мне с балкона так видно, – и потом останавливается у въезда в гараж. Там на табурете сидит завгар и механик Иосиф Игнатьевич, худой, хромой, лысый старик. Видно сверху, как человек выходит из машины, пожимает руку Иосифу Игнатьевичу, сует монетку ему в ладонь – это, конечно, не видно, это я знаю, что поставить машину на место стоит пятьдесят копеек. Машина – белая «Волга», это наша машина, а человек – это мой папа.

Я чуть припрыгиваю на балконе. Балкон дрожит, но мне не страшно, я знаю, что это бетонная плита, которая тянется до конца комнаты, и на ней стоят стены, и она не вывихнется и не обломится. У балкона тонкая сварная решетка. Она дрожит опаснее – видны тонкие капли сварки на прутьях. Решетка слегка ржавая. Нагибаю голову вниз. Балконы уходят к первому этажу, как рельсы вдаль: самый дальний – на втором этаже – совсем маленький. Сосущий радостный страх – улететь-упасть.

Снизу, с балкона десятого этажа, высовывает голову и смотрит наверх красивая девочка Алла Зернова, моя ровесница или чуть помладше, ученица балетной школы.

– Привет! – говорит она.

– Привет! – говорю я.

Я снова смотрю туда, где въезд в гараж и наша машина.

Где папа? Нет его. Наверное, он уже вошел через двери, ведущие во двор, то есть через черный ход.

Нет. Он просто мне приснился.

Коллекция

Оказывается, у меня есть не только библиотека. То есть не только книги, которые я читаю или которые не читаю, а они себе стоят на полках; книги, которые я сам купил или которые мне подарили, – нет, не только это.

Оказывается, у меня есть книжная коллекция, целый шкаф с разными редкостями в кожаных переплетах с осыпающимся золотым тиснением. Стою перед этим шкафом, думаю – открыть дверцу, не открыть? Что взять?

Ничего не хочется. Никакого желания взять в руки старинную красивую книгу. Неприятное чувство. Как будто аппетит пропал. Как будто пришел домой к накрытому столу, а есть не хочется. Тошно глядеть на миску с салатом, на чистые тарелки, тошно вдыхать запах супа.

Тошно даже подумать, что придется брать книгу, садиться и читать.

Второй сон. Реклама

Скучающие знаменитости в супермаркете. Они торгуют – то есть стоят у полок с разноцветными пакетами, бутылками, шампунями и зубными щетками. Знаменитые актеры, спортсмены, телевизионные персоны.

Узнаваемые лица. Все красиво одеты, причесаны-накрашены, мужчины тоже подгримированы, как перед телесъемкой. Улыбаются, руками делают вежливые приглашающие жесты. Указывают на полки с товарами. Очевидно, это такая рекламная акция. Кругом плакаты: «Купите шампунь у Насти Кругликовой!», «Владимир Брумберг расфасует вам мандарины!» Еще какие-то фамилии. Громкоговорители орут то же самое. Что-то про «незабываемый вечер в нашем супермаркете». Но к знаменитостям никто не подходит. Покупатели стараются обойти их стороной, и я тоже.

Сердца из мяса

Именно так: не коровьи или там свиные сердца, а куски мяса, вырезанные в форме сердечка, в форме червового туза. Мы – какая-то большая компания малознакомых мне людей, – мы их едим, обжаривая на сковороде. Мясо очень хорошее, мягчайшая вырезка.

Но все это не просто так. Нужно часть мяса отдать людям, которые останутся здесь, а часть надо взять с собой и убежать. Об этом спор: кому будет тяжелее и кому нужнее еда – тем, кто останется здесь, или тем, кто убегает? Кто рискует сильнее? Остающиеся говорят, что здесь не будет еды, как минимум, неделю, а то и больше. А может быть, вовсе не будет. А убегающие говорят, что неизвестно, найдут ли они еду в первые дни своего путешествия. И вообще неизвестно, что с ними будет.

Мы все, мужчины и женщины, сидим за большим деревянным столом и делим это мясо. Не только словами, но прямо ножами режем большие пласты: это нам, это вам…

Дело происходит то ли в маленьком доме отдыха в первые дни войны, то ли в тюрьме, которую покинула охрана, но сама тюрьма в безлюдном далеком краю, и бежать некуда. То ли в приюте для эмигрантов посреди чужой страны.

Врач

Большая шумная улица. Много народу. Коляска с ребенком. Ребенку плохо, его мама мечется в толпе, хватает всех за руки, кричит: «Помогите! Здесь есть врач?»

Толпа становится гуще. Врача находят, врач прибегает, протискивается к коляске. У ребенка начинается рвота, сумка врача оказывается испачканной. Врач возмущается и хочет уйти, ругая маму ребенка. Посторонняя женщина по имени Марина пытается врача задержать.

Врач – худая обидчивая женщина. Между нею и Мариной начинается перепалка. «Как вам не стыдно, вы же врач!» – кричит Марина. «Пусть она научится следить за ребенком!» – кричит врач. Толпа сдвигается, и я уже не вижу, чем дело кончилось.

Игрушка

Город-азбука. Смотрю на него сверху. Квартал «А», квартал «Б».

Непонятно, игрушечный город или настоящий.

«Чайка»

Мой автомобиль стоит посреди двора. То есть он не мой, вдобавок я вообще не умею водить, но я за него отвечаю.

Нужно его чуть-чуть сдвинуть с места, буквально на полметра продвинуть вперед. Пытаюсь толкнуть его руками. Не получается – он стоит на передаче.

Отпираю дверцу, сажусь за руль, выжимаю сцепление, ставлю на нейтралку – и тут он начинает двигаться.

Жму на тормоз. Он всё равно едет. Жму сильнее. Останавливается, но не окончательно. Двигается едва-едва, чуть-чуть.

Во дворе шумно. Кругом паркуются другие машины, и еще канаву роют, вскрывают асфальт. Стучат отбойные молотки. И я не могу из-за этого шума понять, работает ли мотор моей машины.

Так продолжается очень долго. Кругом во дворе теснота, люди ходят, машины едут.

Передо мной разворачивается старая «чайка» с деревянным кузовом-универсалом. «Чайка-пикап», как сказали бы в мои детские годы. Были тогда такие «москвичи-пикапы», деревянный кузов был в светлую клетку: темная фанера и бежевые рейки.

Но «чаек» таких не было, я это даже во сне понимаю и удивляюсь, и смеюсь.

Возвращение

Я схожу с поезда на вокзале. Спускаюсь в метро. Теперь в метро новые талоны, их нужно покупать не в кассах, а в автоматах. Автоматы стоят в округлых прозрачных помещениях, туда надо зайти – мне кто-то объясняет, – зайти, опустить в прорезь рубль и получить талон.

– Как? – спрашиваю я. – Рубль?

– Да, рубль. Одна поездка – рубль.

– Что, метро так подешевело?

– Нет, деньги другие.

Боже. Что же делать? Осматриваюсь. Вижу обменный пункт в углу вестибюля. Протягиваю в окошечко деньги, даже не понимаю точно, какой курс. Получаю несколько новеньких рублей.

Иду за билетом. В помещение, где стоит билетный автомат, надо входить строго по одному, там особый турникет. Передо мной – две дамы. Сначала одна долго возится у автомата, потом другая.

Я зеваю, я устал с дороги, я хочу приехать домой и завалиться спать.

Вдруг у меня звонит мобильник. Я радостно кричу:

– Алло! Привет! Как хорошо, что ты звонишь! Я уже здесь! В метро!

Знакомый голос говорит, что я рано приехал. Что у меня нет ключей от двери, и поэтому я не смогу войти.

И что вообще я приехал не туда.

Девочка

Маленький, совсем маленький ребенок, крошечная девочка, просыпается в детской кроватке.

Я улыбаюсь, начинаю агукать, говорю:

– А вот сейчас мы наденем ползуночки…

Ребенок говорит:

– Папа! Хватит сюсюкать! Я сама оденусь.

Говорит совершенно взрослым голосом. Берет с детской прикроватной тумбочки крохотную, но совершенно взрослую одежду.

– Папа, – говорит она. – Выйди, я оденусь.

Выхожу, стою под дверью и думаю: но это не Ира. Или все-таки Ира?

Дорофеев и небеса

Приснился готовый рассказ. Рассказ про сон. То есть сон про сон.

Приснилось синее небо и человек по фамилии Дорофеев.

Дорофеев сидел на кровати в гостиничном номере и старался не смотреть, как его жена переодевается, чтобы идти купаться. Но все равно смотрел. Она была еще довольно молодая, тридцать восемь лет. Она сняла трусики и стала натягивать бикини. Она еще не успела загореть, они приехали только вчера, и попа у нее была еще совсем белая. Довольно красивая, кстати.

Дорофеев удивился, что смотрит на нее как будто через стекло. Как будто это посторонняя тетка с голой белой попой.

«Жена, – подумал Дорофеев. – Женщина. Жребий. Жизнь».

Он удивился, что всё получается на букву «ж». И продолжал в уме:

«Жара. Жалюзи. Жуть».

– Полотенце взял? – спросила жена, обернувшись.

Дорофеев кивнул и вдруг вспомнил три вещи.

Он знает турецкий язык: окончил МГИМО.

Он отлично ныряет: первый разряд по плаванию.

В детстве делали операцию по поводу фимоза: отрезали крайнюю плоть.

Все сходилось.

Поэтому он сильно нырнул и поплыл от берега.

Вынырнул далеко-далеко, у маленького острова.

Выбрался на берег. Лег на камни. К нему подошел мальчик. Дорофеев по-турецки попросил воды. Мальчик принес глиняную чашку. Мальчик был слабоумный. Он жил на этом острове с глухонемой бабкой и слепым дедом. Мать у него умерла, а отец утонул. Мальчик решил, что Дорофеев – это его отец, который выплыл.

Дорофеев остался жить с ними. Он ловил рыбу и жарил на костре, на черной шершавой сковороде. Доил козу и делал сыр. Отжимал масло из оливок. Сидел на берегу, босой, худой и бородатый, и медленно думал на букву «ж»:

«Жажда. Жалость. Желтизна».

Мысли жужжали, как шмели. Потом улетали, и в голове оставалась волшебная пустота старого винного кувшина.

Дорофеев запрокидывал голову и глядел в небеса. Синие и глянцевые, как на рекламном плакате в офисе туристической фирмы.

– Ну что, берем? – сказала жена. – Давай решайся, хорошие ведь путевки. И недорого вроде.

– А? – очнулся Дорофеев. – Нет, нет. Лучше в Египет.

< Я уже напечатал этот рассказ, но вот захотелось его повторить. >

Окна

Через кривые каплевидные окна вижу сельскую улицу.

Белая стена, и в ней много окон.

Непонятно, что это за дом, в котором я сижу посреди пустой комнаты.