Первый номер «Сверчка» с подзаголовком «Веселые картинки для маленьких ребят» был подписан к печати 7 декабря 1936 года.

Приближался тридцать седьмой.

Л. Э. Разгон вспоминает:

«1937 год мы с Оксаной[37] встречали в Кремле у Осинских. Не помню, чтобы какая-нибудь встреча Нового года была такой веселой. Молодой, раскованный и свободный Андроников представлял нам весь Олимп писателей и артистов; Николай Макарович Олейников читал свои необыкновенные стихи и исполнял ораторию, текст которой состоял из одного слова „гвоздь…“[38]. И под управлением Валериана Валериановича Осинского мы пели все старые любимые наши песни: „Колодников“, „Славное море — священный Байкал“, „По пыльной дороге телега несется…“. Все это тюремные песни из далекого и наивного прошлого. Которое не может повториться. Оно и не повторилось. Ибо будущее было совсем другим»[39].

После Нового года, работая в «Чиже», Н. Олейников еженедельно ездит ночным поездом в Москву с заготовками к очередным книжкам журнала «Сверчок», авторский коллектив которого почти полностью составили ленинградцы. Здесь писали А. Введенский. Д. Хармс. Л. Савельев, С. Маршак и, конечно, сам редактор. Иллюстрировали журнал Б. Малаховский, Н. Радлов, В Конашевич, В. Лебедев, А. Успенский, Э. Будогоский и другие талантливые художники.

С наступлением летних месяцев Олейников выехал с семьей на дачу.

В очередной раз появившись с издательскими хлопотами а Ленинграде, в ночь на 3 июля 1937 года он остался в городе. На рассвете за ним пришли сотрудники НКВД.

«Ираклий Андроников (…) приехал по делам из Москвы и рано вышел из дому. Смотрит, идет Олейников. Он крикнул: „Коля, куда так рано?“ И только тут заметил, что Олейников не один, что по бокам его два типа… (…) Николай Макарович оглянулся. Ухмыльнулся. И все!»[40]

Вернувшись из пригорода, жена нашла квартиру опечатанной.

Вскоре после ареста Н. М. Олейникова были арестованы Т. Г. Габбе, А. И. Любарская и еще по меньшей мере девять сотрудников редакции. Группе редакторов, оставшихся на свободе, было предложено подать заявление об уходе «по собственному желанию».

В издательстве была выпущена стенгазета, именовавшая Олейникова «врагом народа» и «ставленником шпиона Файнберга». Газета не оставила без соответствующего ярлыка ни одного из арестованных и называла их всех вместе «контрреволюционной вредительской шайкой врагов народа, сознательно взявшей курс на диверсию в детской литературе». В качестве вывода следовал призыв: «Добить врага!»[41]

2 августа 1937 года Н. Олейников получает разрешение написать из тюрьмы записку домой. Этот клочок бумаги чудом сохранился. Больше писем не было.

II ноября 1937 года в Союзе писателей состоялось собрание, потребовавшее от С. Я. Маршака, чтобы он отрекся от «шайки врагов народа». Этого не произошло. Но вскоре Маршак покидает Ленинград и навсегда расстается с редакционной деятельностью.

24 ноября 1937 года Н. М. Олейников был расстрелян.

Спустя двадцать лет, 5 июля 1957 года, после многочисленных запросов Л. А. Олейниковой, которая вскоре после ареста мужа была выслана из Ленинграда, Главная военная прокуратура сообщила, что дело Николая «Макарьевича» направлено для окончательного разрешения в военную коллегию Верховного суда СССР.

Через два с небольшим месяца Военный трибунал Воронежского военного округа известил о полной посмертной реабилитации Н. М. Олейникова и прислал свидетельство о его смерти от «возвратного тифа» 5 мая 1942 года (дата выдачи — 2 октября 1956 года).

14 января 1958 года Ленинградский обком партии восстановил Н. М Олейникова в КПСС.

При жизни Николая Олейникова было напечатано всего три его стихотворения («Служение науке». «Муха» и «Хвала изобретателям»), не считая анонимных стихов в детских журналах.

Не было ни публикаций в периодике, ни сборников. Но стихи жили. Их читали в клубных залах и на дружеских вечерах, переписывали, заучивали наизусть. Отдельные строки превращались в поговорки, включались (без ссылки на автора) в юмористические рассказы и пьесы.

За несколько десятилетий разошлось огромное количество списков стихов Н. Олейникова, которые, к сожалению, изобилуют неизбежными при любительской перепечатке неточностями и искажениями текста.

С конца шестидесятых годов, после опубликования стихов Н. Олейникова в «Вопросах литературы», распространилось ошибочное мнение о том, что Олейниковым якобы был создан обобщенный образ некого «технорука Н.». от имени которого временами ведет повествование автор. Утверждалось также, что помимо «стихов технорука Н.» имеются «стихотворения Макара Свирепого» (сюда были отнесены «Перемена фамилии», «Таракан», «Карась», «Блоха мадам Петрова»)[42]. Правдоподобие этого утверждения усиливалось тем. что публикация, данная под моим именем, была озаглавлена «Новые стихи технорука Н.»[43]. Вслед за А. Дымшицем многие отечественные и зарубежные литературоведы стали всерьез говорить о существовании такого псевдонима Н. Олейникова.

Это явное недоразумение. Н. Олейников никогда не подразделял свои стихи на группы, установленные А Дымшицем, и не подписывал их псевдонимами. К числу исключений можно, с некоторой натяжкой, отнести единственное восьмистишие. под которым значится: «Балетоман Макар Свирепый».

Известны три псевдонима Н. Олейникова, относящиеся к ленинградскому периоду его деятельности: Макар Свирепый, Николай Макаров и Сергей Кравцов. Откуда же мог появиться «технорук»?

В 1928 году, когда отмечалось пятилетие журнала «Забой», Н. Олейников послал донецким друзьям и соратникам приветствие, в котором перечисляются все псевдонимы, использованные нм в годы работы в Бахмуте и Ростове:

Целование шлет           Николай Олейников С кучей своих нахлебников: Макара Свирепого,           Кравцова и Н. Технорукова, Мавзолеева-Каменского           и Петра Близорукого, Славкой шестерки в одном лице — «Забойской артели» —           на донецкой земле!

В 1968 году А. Я Дымшиц любезно согласился представить в журнале «Вопросы литературы» предложенную мною подборку стихов Олейникова, порекомендовав разделить ее на две части. О существовании «Н. Технорукова» ему было известно. По-видимому, отсюда и возник «технорук Н.», наличие которого позволяло не только дать общепонятную трактовку публикуемых стихов, но и убрать из «Послания, бичующего ношение одежды», предназначенного дли опубликования в одном из ближайших номеров журнала, неуместное по нормам того времени слово «политрук»:

Доверься, змея, политруку — Я твой изнутри и извне.

«Политрук» был заменен «техноруком», уже знакомым читателю по предыдущей публикации.

Стихи Николая Олейникова создавались в эпоху всепроникающей серьезности, когда пресса не знала иной тематики, кроме победных реляций и поношения недругов, литература специализировалась на производственных полотнах, поэзия грохотала литаврами и барабанами, и обыватель, всезнающий и многоликий, вещал с трибун от имени народа. Память об этом необходима для полного понимания сказанного поэтом.

21 марта 19Н8 года в Центральном Доме литераторов состоялся вечер из цикла «Антология русских поэтов XX века», посвященный Николаю Олейникову. Здесь были, едва ли не впервые, произнесены надлежащие слова о философском аспекте стихов Олейникова.

«Поэт, задумчивый и скромный», — сказал о нем А. Афиногенов[44].

«В нем чувствовалось беспощадное знание жизни», — отмечал В. Каверин[45].

«…Казалось бы, все умерло, все убито, (…) давно нет Олейникова, но слово его живет, оно и сегодня может обрадовать читателя, как в тот первый миг, когда оно впервые легло на бумагу», — писал И. Рахтанов[46].

Сегодняшний день позволяет увидеть новыми глазами творчество Н. М. Олейникова. Поэт и гражданин, в трудное время всеобщей подавленности он поднял свой голос против конформизма, подлости и приспособленчества, против обывателя в быту и обывателя в каждом из нас, в защиту и чувств и права каждого человека на индивидуальность.

I

Начальнику отдела*

Ты устал от любовных утех, Надоели утехи тебе! Вызывают они только смех На твоей на холеной губе. Ты приходишь печальный в отдел, И отдел замечает, что ты Побледнел, подурнел, похудел, Как бледнеть могут только цветы! Ты — цветок! Тебе нужно полнеть, Осыпаться пыльцой и для женщин цвести. Дай им, дай им возможность иметь Из тебя и венки и гирлянды плести. Ты как птица, вернее, как птичка Должен пикать, вспорхнувши в ночи. Это пиканье станет красивой привычкой… Ты ж молчишь… Не молчи… Не молчи

1926

«Кузнечик, мой верный товарищ»*

Кузнечик, мой верный товарищ, Мой старый испытанный друг, Зачем ты сидишь одиноко, Глаза устремивши на юг? Куда тебе в дальние страны, Зачем тебе это тепло? У нас и леса, и поляны, А там все песком замело.

(1927)

Карась*

Н.С. Болдыревой

Жареная рыбка, Дорогой карась, Где ж ваша улыбка, Что была вчерась? Жареная рыба, Бедный мой карась, Вы ведь жить могли бы, Если бы не страсть. Что же вас сгубило, Бросило сюда, Где не так уж мило, Где — сковорода? Помню вас ребенком: Хохотали вы, Хохотали звонко Под волной Невы. Карасихи-дамочки Обожали вас — Чешую, да ямочки, Да ваш рыбий глаз. Бюстики у рыбок — Просто красота! Трудно без улыбок В те смотреть места. Но однажды утром Встретилася вам В блеске перламутра Дивная мадам. Дама та сманила Вас к себе в домок, Но у той у дамы Слабый был умок. С кем имеет дело, Ах, не поняла, — Соблазнивши, смело С дому прогнала. И решил несчастный Тотчас умереть. Ринулся он, страстный. Ринулся он в сеть. Злые люди взяли Рыбку из сетей, На плиту послали Просто, без затей. Ножиком вспороли, Вырвали кишки, Посолили солью, Всыпали муки… А ведь жизнь прекрасною Рисовалась вам. Вы считались страстными Попромежду дам… Белая смородина, Черная беда! Не гулять карасику С милой никогда. Не ходить карасику Теплою водой, Не смотреть на часики, Торопясь к другой. Плавниками-перышками Он не шевельнет. Свою любу «корюшкою» Он не назовет. Так шуми же, мутная Невская вода. Не поплыть карасику Больше никуда.

1927

Любовь*

Пищит диванчик Я с вами тут. У нас романчик, И вам капут. Вы так боялись Любить меня, Сопротивлялись В теченье дня. Я ваши губки Поцеловал, Я ваши юбки Пересчитал. Их оказалось Всего одна Тут завязалась Меж нами страсть Но стало скучно Мне через час, Собственноручно Прикрыл я вас Мне надоело Вас обнимать, — Я начал смело Отодвигать Вы отвернулись, Я замолчал, Вы встрепенулись, Я засыпал. Потом под утро Смотрел на вас: Пропала пудра, Закрылся глаз. Вздохнул я страстно И вас обнял, И вновь ужасно Диван дрожал. Но это было Уж не любовь! Во мне бродила Лишь просто кровь. Ушел походкой В сияньи дня. Смотрели кротко Вы на меня. Вчера так крепко Я вас любил, Порвалась цепка, Я вас забыл. Любовь такая Не для меня. Она святая Должна быть, да!

1927

Муре Шварц («Ах, Мура дорогая»)*

Ах, Мура дорогая, Пляши, пляши, пляши, Но, в плясках утопая, Не забывай души. Душа есть самое драгое, Что есть у нас, что есть у вас. О детство, детство золотое, Ушло ты навсегда от нас.

Балетоман Макар Свирепый

15 сентября 1927

Муре Шварц («Ты не можешь считаться моим идеалом»)*

Ты не можешь считаться моим идеалом, Но я все же люблю тебя, крошка моя. И, когда ты смеешься своим симметричным оскалом, Я, быть может, дрожу, страсть в груди затая. Ты, танцуя, меня погубила, Превратила меня в порошок. И я даже не первый, кого загнала ты в могилу (Я тебе не прощу сей капризный штришок!). Я от танцев твоих помираю, Погубила меня ты, змея. Был я ангелом — стал негодяем… Я люблю тебя, крошка моя!

(1928)

Посвящение*

Ниточка, иголочка, Булавочка, утюг. Ты моя двуколочка, А я твой битюг Ты моя колясочка, Розовый букет, У тебя есть крылышки, У меня их нет. Женщинам в отличие Крылышки даны! В это неприличие Все мы влюблены. Полюби, красавица, Полюби меня, Если тебе нравится Песенка моя.

(1928)

Короткое объяснение в любви*

Тянется ужин. Блещет бокал. Пищей нагружен, Я задремал. Вижу: напротив Дама сидит. Прямо не дама, А динамит! Гладкая кожа. Ест не спеша… Боже мои, Боже, Как хороша! Я поднимаюсь И говорю: — Я извиняюсь, Но я горю!

(1928)

Генриетте Давыдовне*

Я влюблен в Генриетту Давыдовну, А она в меня, кажется, нет — Ею Шварцу квитанция выдана, Мне квитанции, кажется, нет. Ненавижу я Шварца проклятого, За которым страдает она! За него, за умом небогатого, Замуж хочет, как рыбка, она. Дорогая, красивая Груня, Разлюбите его, кабана! Дело в том, что у Шварца в зобу не. Не спирает дыхания, как у меня. Он подлец, совратитель, мерзавец — Ему только бы женщин любить… А Олейников, скромный красавец, Продолжает в немилости быть. Я красив, я брезглив, я нахален, Много есть во мне разных идей. Не имею я в мыслях подпалин, Как имеет их этот индей! Полюбите меня, полюбите! Разлюбите его, разлюбите!

1928

На день рождения Груни*

Да, Груня, да. И ты родилась. И ты, как померанц, произросла. Ты из Полтавы к нам явилась И в восхищенье привела. Красивая, тактичная, меланхоличная! Ты нежно ходишь по земле, И содрогается все неприличное, И гибнет пред тобой в вечерней мгле. Вот ты сидишь сейчас в красивом платьице И дремлешь в нем, а думаешь о Нем, О том, который из-за вас поплатится — Он негодяй и хам (его мы в скобках Шварцем назовем). Живи, любимая, живи, отличная… Мы все умрем. А если не умрем, то на могилку к вам придем.

1928

Любочке Брозелио*

У Брозелио у Любочки Нет ни кофточки, ни юбочки, Ну а я ее люблю! За ее за убеждения, За ее телосложение — Очень я ее люблю.

1928

«Кто я такой?»*

Кто я такой? Вопрос нелепый! Я — верховой Макар Свирепый.

1928

Машинистке на приобретение пелеринки*

Ты надела пелеринку, Я приветствую тебя! Стуком пишущей машинки Покорила ты меня. Покорила ручкой белой, Ножкой круглою своей, Перепискою умелой Содержательных статей. Среди грохота и стука В переписочном бюро Уловил я силу звука Ремингтона твоего. Этот звук теперь я слышу Днем и ночью круглый год, — Когда град стучит по крыше, Когда сверху дождик льет, Когда птичка распевает Среди веток за окном, Когда чайник закипает И когда грохочет гром. Пусть под вашей пелеринкой, В этом подлинном раю, Застучит сильней машинки Ваше сердце в честь мою.

(1929)

Наташе*

Если б не было Наташи — Я домой бы убежал. Если б не было Наташи — Жизнь бы водкой прожигал. День, когда тебя не вижу, Для меня пропащий день. Что тогда цветенье розы, Что мне ландыш и сирень! Но зато, когда с тобою Я среди твоих цепей, Я люблю и подорожник, Мне приятен и репей.

(1929)

Заведующей столом справок*

Я твой! Ласкай меня, тигрица! Гори над нами страсти ореол! Но почему, скажи, с тобою мы не птицы? Тогда б у нас родился маленький орел.

1930

Деве*

Ты, Дева, друг любви и счастья, Не презирай, не презирай меня, Ни в радости, тем более ни в страсти Дурного обо мне не мня. Пускай уж я не тот! Но я еще красивый! Доколь в подлунной будет хоть один пиит, Еще не раз взыграет в нас гормон игривый. Пусть жертвенник разбит! Пусть жертвенник разбит!

1930?

Классификация жен*

Жена-кобыла — Для удовлетворения пыла. Жена-корова — Для тихого семейного крова. Жена-стерва — Для раздражения нерва. Жена-крошка — Всего понемножку.

1930?

Муре Шварц («Я мерзавец, негодяй»)*

Я — мерзавец, негодяй, Сцапал книжку невзначай. Ах, простите вы меня, Я воришка и свинья. Автор книжки — В. Оствальд. Ухожу я на асфальт.

1931?

Вале Шварц*

Вы вот, Валя, меня упрекали Я увлекся, а Вы… никогда. Почему ж Вы меня презирали И меня довели до суда? До суда довели, до могилы, До различных каких-то забот. Между тем как любовь Неонилы Мне была бы вернейший оплот. Да, оплот. И, наверное, Я теперь бы еще проживал, И на этой планете неверное Счастье я бы, наверно, узнал. Между тем — поглядите — я нищий, Я больной, и слепой, и хромой. И зимы подступает и свищет Замогильный и жалобный вой Что же, Валя, рассудим спокойно И спокойно друг другу простим Ты, конечно, вела себя недостойно И убила во мне ты мой стимул. Да, убила, и я убивался И не раз погибал, погибал. Умирая, я вновь нарождался… Но напрасно, друзья, я страдал!

1930?

«Половых излишеств бремя»*

Половых излишеств бремя Тяготеет надо мной. Но теперь настало время Для тематики иной. Моя новая тематика — Это Вы и математика.