— Я уже говорил тебе об этом два дня назад. Хотел дать тебе разумный совет, но ты же не внемлешь…

«Неужели прошло всего два дня?» — поразился Эштон. По его ощущениям после той ночи прошли долгие месяцы. И с тех пор он почти не спал. Его преследовали мечтания о женщине с глазами странного цвета, и эти мечты будили в нем такую похоть, что сводило все внутри. Хуже того, Пенелопа стала повсюду ему мерещиться. Он был уверен, что видел ее бледное лицо в чердачном окне, когда выходил из дома Клариссы вчера, хотя и понимал, что такого просто не могло быть. Зачем Кларисса стала бы прятать дочь маркиза на чердаке?

— И что же это за совет? — спросил он у Бранта.

— Я советовал тебе не торопиться официально просить руки Клариссы.

— Но разве я не прислушался к твоему совету? Я встретился с ее братом, как и собирался, но не сказал ему ничего определенного. И я не просил у него руки его сестры. Соблюдая формальности, я просто попросил разрешения ухаживать за ней. А это всего лишь самый первый шаг. Хотя глупо, конечно же. Ведь мне давно пора жениться, поскольку наша семья отчаянно нуждается в средствах.

Брант пожал плечами:

— Что ж, выходит, твои формулировки были недостаточно расплывчаты. Или же тебя нарочно неправильно поняли.

Эштон осторожно взял газету из рук приятеля, дивясь тому, что не сразу ее заметил. «Наверное, мне действительно не мешало бы как следует выспаться, — подумал виконт. — Похоже, я стал таким же слепым и рассеянным, как мой престарелый дед перед смертью». Эштон был еще совсем молод, когда старик умер. Как-то вечером дед вышел побродить по пустоши и утонул в трясине. И сейчас Эштону казалось, что его тоже засасывала какая-то трясина — это было ужасно неприятное чувство, заставлявшее его сомневаться в каждом своем шаге, в каждом решении.

Газета была развернута на разделе светской хроники, где сообщалось о помолвках, браках, рождениях и смертях. Одного беглого взгляда хватило Эштону, чтобы понять, что привело Бранта к нему домой в столь ранний час. В весьма недвусмысленных выражениях, с перечислением всех титулов его предков, там сообщалось о его, Эштона, помолвке с леди Клариссой Хаттон-Мур. У виконта тут же пропал аппетит и началась изжога. Было очевидно, что он оказался в ловушке.

— Но я не делал ей предложения, — пробормотал он в растерянности. — Не было никаких «дорогая, не окажете ли вы мне честь…» И кольца тоже не было.

Брант налил себе кофе и спросил:

— А что же ты теперь можешь сделать?

Эштон со вздохом пожал плечами:

— Полагаю, что ничего. — Он по-прежнему смотрел на заметку. У него вдруг промелькнула мысль, что этому объявлению больше бы соответствовало место в разделе некрологов. — Видишь ли, в свете давно замечены мои ухаживания за Клариссой и мой интерес к ней. Не секрет, что такого рода действия со стороны мужчины обычно предшествуют помолвке. И действительно, помолвка изначально входила в мои планы. Я лишь немного затягивал с предложением.

«Немного затягивал с предложением». Весьма неадекватное описание того, что творилось с ним с той самой ночи у миссис Крэтчитт. В ту ночь он отправился кутить с друзьями, приняв окончательное решение связать свое будущее с Клариссой, а вернулся домой, дрожа от страха и отвращения при мысли о том, что Кларисса — все, что осталось ему на всю оставшуюся жизнь. У него не было времени на то, чтобы вернуть себе душевное спокойствие и способность мыслить здраво. Эштон нахмурился, подумав о том, что брат Клариссы (возможно, и она сама) почувствовал его сомнения и решил действовать быстро, чтобы не позволить ему отвертеться. Но, как бы то ни было, несмотря на его нынешние колебания, он не изменит однажды принятого решения.

— Почуяли, что ты готов передумать? — спросил Брант, словно прочитав мысли друга.

— Да, возможно. Но мои колебания — временное явление. Ведь мужчина обязан мыслить здраво. Обязан помнить о своей ответственности. Именно поэтому я сделаю ей предложение. Но если честно, то сердечной склонности я к ней никогда не питал.

— Да, разумеется, Кларисса хороша собой, она прекрасное украшение любого светского мероприятия, но я не вижу и никогда не видел в ней ничего такого, что могло бы тебя расшевелить.

— Но у нее имеется хорошее приданое. К тому же мне не придется задувать все свечи, чтобы сделать себе наследника.

Брант поморщился:

— Но тебе придется развести в спальне громадный костер, чтобы не заледенеть до костей, оказавшись с ней под одеялом.

— Значит, ты тоже думаешь, что в ней не хватает огня?

Брант криво усмехнулся:

— Разумеется, не хватает. А если точнее, то его совсем в ней нет. Мне кажется, это совершенно очевидно.

— И ты считаешь, что я ищу чего-то большего, верно? — спросил Эштон.

Друг улыбнулся, но в его улыбке был оттенок грусти.

— В сущности, мы все ищем чего-то большего, но очень редко находим. Поэтому мы выбираем деньги и подходящую родословную, а затем проводим остаток жизни, пытаясь найти этот огонь и это тепло в другом месте. Я тоже когда-то думал, что нашел то, что искал, — добавил Брант почти шепотом.

— И обманулся? — Эштон был уверен, что знает, когда именно Брант испытал самое большое в жизни разочарование, ибо все его друзья почувствовали, как он изменился.

Около года назад Брант из восторженного юноши превратился в ожесточенного циника.

— Похоже, что обманулся. Она была дочерью викария…

— Викария? — переспросил Эштон. — Подозреваю, что твоя мать была раздосадована.

Брант снова усмехнулся:

— «Раздосадована» — слишком мягко сказано. Моя дорогая матушка была в ярости. А моя предполагаемая невеста, увидев, что я не стремлюсь делать ей предложение, вышла замуж за другого. Но я твердо решил, что женюсь на ней, на моей славной Фейт. Увы, она исчезла. Ее отец сказал, что она убежала с солдатом.

— И ты ему поверил?

— Даже не знаю… Возможно — отчасти. Ведь ее отец — уважаемый человек, викарий, известный своей добропорядочностью. Мне трудно поверить в то, что он солгал мне. И если бы она бесследно исчезла, то он наверняка попытался бы ее найти. И тогда я решил, что если уж нельзя доверять даже дочери викария с именем Фейт, то есть Вера, то кому же тогда вообще можно верить? Со временем я найду какую-нибудь подходящую девушку, которая устроит мою мать, и буду пыхтеть над ней, пока она не народит мне целый выводок детишек. И все это время буду содержать любовницу для удовлетворения моих низменных потребностей.

Эштон почувствовал, как по спине его пробежал холодок — и вовсе не из-за тех унылых слов, в которых Брант описал свое будущее. В ушах у него вдруг прозвучали слова Пенелопы: «Кто-то умер на этой кровати. Ах, бедная Фейт». Он тут же приказал себе не поддаваться глупым суевериям, но недобрые предчувствия уже закрались в душу. Эштон тщетно уверял себя, что Фейт не такое уж редкое имя, так что едва ли Пенелопа видела ту самую Фейт, даже если она действительно способна общаться с призраками.

Виконту пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуться к предмету разговора, к своей помолвке с Клариссой. Тяжко вздохнув, он пробормотал:

— Ох какая беспросветность…

Брант поморщился и тихо сказал:

— Увы, с этим ничего не поделаешь. Хорошо это или плохо, но мы с тобой обременены определенными обязательствами, налагаемыми на нас происхождением, титулами, так что именно такое будущее ждет нас всех. — Брант намазал медом поджаренный ломтик хлеба. — Ты собираешься выразить Хаттон-Мурам свое неудовольствие по поводу того, что они опережают события, или ты намерен промолчать?

— Я скажу им все, что думаю. Ну, может, не все, но несколько резких замечаний я все же сделаю, вручая Клариссе кольцо. Возможно, даже говорить ничего не придется, поскольку уже тот факт, что знаменитый изумруд Радмуров так и не украсит ее пальчик, будет достаточно красноречив. Полагаю, у меня хватит смелости на такой шаг. Впрочем, это будет не более чем последний и отчаянный жест приговоренного к казни, на шее которого вот-вот затянется веревка.

— Тем не менее я считаю, что с кольцом ты отлично придумал. Интересно было бы посмотреть, что она станет рассказывать всем тем, кто захочет взглянуть на знаменитый изумруд. Что касается меня, то я не стал бы ей после этого доверять.

Эштон нахмурился и пробурчал:

— Я и раньше не слишком ей доверял. И еще меньше доверяю ее брату. Не могу сказать, что именно меня в нем настораживает, но я привык полагаться на интуицию.

— Господи, приятель, если все именно так, как ты говоришь, то зачем тебе жениться на этой женщине?

— Потому что из всех невест с приличным приданым только она готова проявить благосклонность к нищему виконту, у которого к тому же множество родственников на шее. Кроме того, за этим виконтом тянется длинный шлейф скандалов, связанных с именем его недостойного отца.

— Так вот в чем дело… А как насчет прекрасной Пенелопы?

Эштон со вздохом опустился на стул.

— Я бы рад сказать, что забыл о ней, но это не так. Я человек разумный, а разум требует вернуться на путь, уже однажды избранный мною, на тот путь, что выведет мою семью из долговой ямы. Голос разума постоянно напоминает мне о том, что мне нужны деньги, что мои поместья нуждаются в притоке средств и что всем моим родным тоже нужны деньги. Разум говорит мне, что я должен вернуть Радмурам доброе имя, восстановить все то, что разрушил мой отец, пока пил, играл в карты и распутничал. И разум утверждает, что я ничего этого не добьюсь, если женюсь на девушке по имени Пенелопа, живущей с целой оравой братьев и кузенов в той части города, которую лишь с большой натяжкой можно назвать респектабельной. На девушке, которая каким-то образом угодила в бордель и которая думает, что способна видеть духов и призраков.

— В самом деле? Призраков? — Брант усмехнулся: — Восхитительно! Знаешь, что я думаю?

— Даже боюсь спрашивать.

Эштон с облегчением вздохнул, сообразив, что приятель не собирался развивать тему привидений.

— Можешь морщиться, — продолжал Брант, — тебе может не нравиться то, что я собираюсь сказать, но послушай… Приятель, пошли к черту рассудок, пошли к черту Клариссу и ее брата и сходи проведать малышку Пенелопу. Или ты выбросишь ее из головы… и из другого места, где бы она там у тебя ни засела, или, наоборот, прикипишь к ней, но помни: осталось не так много времени. Не успеешь опомниться, как Кларисса женит тебя на себе.

Эштон снова помрачнел.

— Но на подготовку к свадьбе уходит не один месяц…

— Но и помолвку обычно предваряет официальное предложение, а также подношение кольца, — возразил Брант. — Поверь, я бы ни за что не допустил, чтобы меня застали наедине с прекрасной Клариссой, если бы рассчитывал погулять холостяком столько, сколько положено после помолвки.

— Проклятие… — проворчал Эштон. — Если Хаттон-Муры опасаются, что я так и не сделаю Клариссе предложения, то постараются принудить меня к браку. Собственно, они уже пошли по этому пути. Но возникает вопрос: зачем им это? Со своей красотой и своим приданым Кларисса легко найдет себе мужа. Они не нуждаются во мне. Это я в них нуждаюсь, вернее — в этом проклятом приданом.

— Действительно, зачем им такой брак? Ты задал очень хороший вопрос. Тот самый, который определенно нуждается в ответе. Скажи, ты уверен, что у Клариссы действительно есть богатое приданое?

— Я велел своему поверенному проверить финансовое положение Хаттон-Муров.

— Ты полностью исключаешь вероятность того, что он солгал? А может, его обманули?

Эштон собирался ответить, что такое исключено, но так ничего и не сказал. Могло ли случиться так, что Хадсона обманули? И если так и случилось, то как теперь узнать правду? В обществе Хаттон-Муры считались вполне респектабельными людьми, и лишь немногие не признавали их принадлежности к аристократии, считая их титул фальшивкой. В лондонском свете, где слухи распространяются с чудовищной скоростью, не было никаких сомнений в устойчивости их финансового положения, да и жили они на широкую ногу. Люди, находящиеся на грани финансового краха, так не живут. И зачем бы им прилагать столько усилий и пускаться на такие уловки, чтобы выдать молодую леди за нищего виконта? Уж если они тоже без средств, то им следует искать Клариссе в мужья человека со средствами. Так Эштон и сказал приятелю.

Брант утвердительно кивнул:

— Да, это было бы логично. И все же, почему все происходит именно так? Зачем им подталкивать тебя к алтарю? Может, ты Клариссе небезразличен? Тебе не приходило в голову, что она в тебя влюблена?

— Нет, такого быть не может, — с уверенностью ответил Эштон. — Она одобрительно относится к тому, что я виконт, к тому, что у нашей семьи хорошая родословная. В этом смысле я для них довольно выгодное приобретение. Ведь они, как ты знаешь, не очень-то родовиты.

— Да уж… — кивнул Брант, потянувшись к яблоку. — Кларисса, судя по всему, надеется, что со временем благодаря тебе станет герцогиней. Поступай как хочешь, но лично я теперь буду пристальнее присматриваться к Хаттон-Мурам. Мне не нравятся аферисты, и меня особенно беспокоит то, что для афер, казалось бы, нет повода.

— И меня это все больше беспокоит. — Эштон встал, подошел к камину и бросил газету в огонь. Глядя, как она горит, он не испытал того удовлетворения, на которое рассчитывал. — И все же я не могу разорвать помолвку без достаточных на то оснований. Хотя бы ради своей семьи. Я не стану подвергать родных испытанию очередным скандалом, который, несомненно, вызвало бы расторжение помолвки. Они итак пережили слишком много скандалов за последние годы. — Как только газета превратилась в пепел, Эштон вернулся за стол.

— Но если они солгали, обещая тебе то, чего не существует, то ты имеешь полное право разорвать помолвку. А если в результате и возникнет скандал, то пострадают от него Хаттон-Муры, а не ты.

— И тогда придется начинать все снова. А мне этого совсем не хочется.

— Лучше так, чем узнать, что тебя обманули, разве я не прав?

«Да, ужасно не хочется остаться в дураках, — подумал Эштон. — Ни денег, в которых так нуждается семья, ни жены, к которой я питал бы хоть какие-то чувства или хотя бы мог доверять…» Виконт успокаивал свою совесть, решив, что станет для Клариссы примерным мужем. Но все же при мысли о том, что он женится на ней, однако не получит обещанного приданого, его охватывал ужас. Трюк с объявлением о помолвке, которой на самом деле не было, убил в нем остатки симпатии к этой женщине. Эштон тщетно пытался убедить себя в том, что Кларисса могла даже не знать о пресловутом объявлении, что все это — гнусные проделки ее брата. Нет, такого просто быть не могло, Кларисса наверняка должна была знать обо всем этом уже хотя бы потому, что ей придется вести себя соответствующим образом, принимая поздравления от многочисленных знакомых.

— Думаю, мне стоит написать домой о том, что произошло, — сказал Эштон. Болезненно поморщившись, добавил: — Придется рассказать родным хотя бы часть правды. Иначе они обидятся: подумают, что я отстранил их от участия в столь важном для нас всех деле. Они знали, что я ухаживал за Клариссой, но рассчитывали, что я хотя бы предупрежу их о том, что готовлюсь сделать ей предложение. И вот сейчас — это объявление о помолвке… Они живут совсем недалеко от Лондона, так что в скором времени новость до них дойдет.

— И ты еще должен найти кольцо, — заметил Брант. — В этом я мог бы тебе помочь.

— Ты носишь с собой обручальные кольца? — с усмешкой спросил Эштон.

Брант пропустил слова друга мимо ушей.

— Это небольшой подарок, который я намеревался сделать своей последней любовнице до того, как застал ее в постели с дворецким. — Брант улыбнулся, когда Эштон рассмеялся. — Я посчитал, что поступил благородно, позволив ей жить на моем содержании еще два месяца. Поверь, это вполне приличное колечко с бриллиантом и сапфиром.

— Очень любезно с твоей стороны, но я…

— Эштон, не трать те немногие деньги, что у тебя остались, на эту хитрую девицу. Усмири гордыню. У меня есть кольцо. Возьми его. Отдашь мне его потом.

— Ты не думаешь, что я на ней женюсь?

— Я не хочу, чтобы ты на ней женился, особенно после этого обмана. Но если ты все же на ней женишься, то все равно подаришь ей фамильный изумруд. Если же ты не подаришь ей изумруд, она вернет тебе это колечко. А если не случится ни того ни другого, то и беспокоиться не о чем. Считай, что это мой подарок, поскольку последний подарок оказался неудачным и я получил обратно свои деньги.

Эштон с удивлением взглянул на друга:

— Тебе вернули деньги? Неужели миссис Крэтчитт с ними рассталась?

— Да, рассталась. Вернула все до последнего пенни. Вероятно, ты был слишком зол, чтобы спросить, чем я занимался, пока ты провожал даму до дома.

— Я все еще считаю, что миссис Крэтчитт надо лишить ее коммерции.

— Непременно, — кивнул Брант. — Ради репутации малышки Пенелопы вся правда о случившемся не может быть разглашена, но мало-помалу слухи перекроют поток клиентов, на которых эта тварь зарабатывает себе на жизнь.

Эштон был несколько удивлен силой того гнева, что услышал в голосе Бранта. Конечно, он разделял чувства друга, но его-то гнев объяснялся чувствами к Пенелопе, которую похитили и едва не принудили стать проституткой. Он чувствовал себя великим грешником уже потому, что втайне мечтал, чтобы спасение пришло чуть позже, после того как он удовлетворил бы то яростное желание, что пробудила в нем Пенелопа.

Душевное смятение Эштона лишь усилилось за двое суток, что прошли с той памятной ночи, поскольку в памяти его постоянно всплывали слова Пенелопы. И не только слова. Он вспоминал те «мелочи», которые не замечал или не хотел замечать тогда, «мелочи», явно указывавшие на то, что она невинна. Но ведь кое-что из того, что она говорила, не могло быть правдой? Или все же могло?

— Ты думаешь, Пенелопа… невинна? — пробормотал он, покосившись на друга.

— Ты хочешь спросить, был ли ты на волосок от того, чтобы лишить Пенелопу девственности на потеху этой старой вороне? — Брант кивнул: — Да, я считаю, что она невинна. Я провел с ней совсем немного времени, но почти уверен в этом. А если и есть у меня некоторые сомнения, то это от моего застарелого цинизма. — Он улыбнулся: — Так что не переживай, Эштон. Поверь, не каждая женщина приходит в бордель уже после того, как получила суровый урок, если можно так выразиться. И далеко не все по своей воле ступают на эту дорожку.

— Примерно так Пенелопа и сказала. «Вы действительно думаете, что женщина просыпается однажды утром и думает: а не стать ли мне шлюхой?» Да, кажется, именно так она сказала.

Брант усмехнулся, но тут нахмурился.

— Я раньше думал, что заведения вроде борделя миссис Крэтчитт отличаются от прочих. Мне казалось, что в заведениях, где обслуживают исключительно джентльменов, девушек не привлекают к работе такими вот способами. Выходит, я был не прав. Возможно — даже наивен.

— Проклятие! Теперь я начинаю думать, что все рассказанное Пенелопой — правда. Я до сих пор не могу забыть ее слова. И ведь она действительно оказалась совершенно невинной… А мне поначалу казалось, что она просто недавно занимается этим ремеслом, поэтому не очень-то похожа на настоящую шлюху. Но теперь мы знаем, что ее похитили. И знаем, что ее опоили наркотиками. Однако… Неужели она действительно дочь маркиза?

Брант едва не поперхнулся своим кофе. Ему потребовалось какое-то время, чтобы унять кашель. Затем он с ухмылкой спросил:

— Пенелопа сказала тебе, что она дочь маркиза?

— Если я правильно помню, она сначала сказала, что не является девушкой миссис Крэтчитт, а я довольно ехидно спросил, кто же она тогда такая. И она в ответ сказала примерно следующее: «А если я скажу вам, что я дочь маркиза и что меня похитили прямо на улице, а затем продали миссис Крэтчитт? А потом насильно опоили зельем, надели на меня этот скандальный наряд и привязали к кровати?»

— И ты ей не поверил?

— А ты бы поверил?

— Не во всем. Слова о том, что она дочь маркиза, вызывают сомнение.

— Да, действительно… С какой стати семья маркиза стала бы жить в таком месте?

— А может, ее отец был подвержен тем же порокам, что и твой? Может, теперь этот дом — все, что способна позволить себе семья покойного? Хотя не исключено, что она дочь маркиза и его любовницы, с которой тот прожил вместе не один год. Ты узнал ее фамилию?