Создать с нуля батальон – дело не такое простое, тем более, если установлено такое жесткое ограничение по национальности солдат, которые должны входить в батальон. Знаете, сколько военно-учетных специальностей надо, чтобы батальон сформировать? Под пятьдесят! Всех этих специалистов готовят военные ВУЗы разбросанные по всему Советскому союзу. А среднеазиаты поступают – либо в Москву стремятся, либо туда где поближе.

Но это еще полбеды, набрали Скрепив зубы, операторов Шилок, самоходных зенитных комплексов пришлось брать из русских, кто почернявее – операторов требуемой национальности не нашлось во всей необъятной Советской армии. А вот настоящая беда – это особисты. Нигде, не в одном воинском подразделении особисты так не свирепствовали. И самое главное – только нашел человека, всем хорош, всем подходит – а особист поговорил с Москвой, проверил по каким то спискам – не подойдет. И ведь не спросишь почему не подойдет – не подойдет и все. В Советской армии служить подойдет, а в этом, сто пятьдесят четвертом батальоне не подойдет. Убить бы этих особистов.

Но долго или коротко – батальон скомплектовали. Удалось перетащить на должность комбата старого знакомого и сослуживца, капитана Халбаева. Его тоже вызывали в Москву, в ГРУ, разговаривали. Дали добро – вдвоем, хорошо зная друг друга служить проще, чем более в новом только что созданном батальоне.

А потом началась боевая учеба. Конечно, понятие "усиленный батальон" предполагает, что этот батальон способен выполнять более серьезные задачи, чем обычный батальон – но не до такой же степени! Это ошибочное мнение, что сила батальона – это все его бойцы. Сил батальона – это максимум половина его бойцов, все остальные – обеспечение. Но не в сто пятьдесят четвертом. В сто пятьдесят четвертом каждый боец должен владеть двумя воинскими специальностями – как минимум. Повар должен уметь стрелять из гранатомета, водитель – работать оператором ПТУР. Если три специальности разом – это еще лучше. Конечная цель – чтобы в случае чего использовать в бою каждого бойца. Каждого! И получалось, что батальон этот, по силе ненамного должен был уступать целому полку.

Подготовка тоже на уровне – во всей Советской армии так не готовились, как готовились в этом батальоне. Тот, кто служил на должностях среднего командного состава знает, как тяжко провести учения с личным составом. Это только кажется, что от лени и самодурства вместо учений солдаты листья зеленым красят. Учения организовать – это надо на полигон заявку подать, на моторесурс заявку подать, на боеприпасы заявку подать. Все это утверждается с большим скрипом – например на всю Кантемировскую дивизию на год выделяется четыре боевых гранаты ПГ-7. Четыре! На дивизию! Вот и проводи учения! Это тебе не негры племени тумба-юмба, которым валом валят. И не страны, желающие идти по пути социализма – им тоже валом валят. Все лежит на складах длительного хранения, все как положено, по срокам хранения, срок хранения истек – кладется новое, старое на уничтожение. На учения – ни-ни**…

А тут – пригнали новую технику – БТР-60ПБ и БМП-1, подписывали любой моторесурс, выделяли любой требуемый объект учебные и боевых боеприпасов. В итоге – тренировались день и ночь, учились стрелять на звук, на вспышку, с ходу, на предельную дальность, а технику разве что кверху колесами или там гусеницами не водили.

И конечно прикидывали – с чего бы это. С юга Союз подпирали три недобрых соседа – Китай, Афганистан и Иран. Афганистан – вроде бы свой, но неспокойно. Китай – там не батальон, там пару армией готовить надо.

И еще был Иран…

* прим автора – совершенно секретно

** к сожалению это действительно было так. Буквально десятками и сотнями тонн вывозились и уничтожались патроны, гранаты вылежавшие срок хранения. Нет чтобы на учения солдатам отдать, пусть выстреляют, а на хранение заложить новое. Еще учений боялись, потому что может произойти несчастный случай и кому то придется отвечать. В общем и целом – маразма было предостаточно.

Москва, Кремль

01 августа 1979 года

Был первый день последнего месяца лета. Последнего лета последнего спокойного десятилетия Империи. Да, на горизонте, где-то вдалеке, так далеко, что их едва было видно, клубились черные тучи. Но империя была столь сильна и велика, что все были уверены – гроза как и всегда пройдет стороной.

Так что – в Москве убегал первый день последнего месяца лета и солнечные блики играли в лужицах, оставшихся после прошедшего ночью дождя, а тучи закрывали солнце лишь на короткий миг, уносимые порывистым ветерком. Страна жила, строилась, работала, любила. Уже вовсю шла подготовка к предстоящей в следующем году Олимпиаде – спешно возводилась олимпийская деревня, на окраинах вырастал невиданной доселе роскоши терминал "Шереметьево-два". Дороги пока не латали – все равно надо зиму пережить, и заграничный дефицит больше обычного в продажу не выбрасывали. Тоже еще рано.

Черный, грузный, словно облитый застывшим стеклом ЗИЛ по хозяйски, не снижая скорости проехал Боровицкие ворота Кремля, принял направо. Водитель сбросил скорость – пассажир терпеть не мог нарушать правила дорожного движения, а тут уже – не город. Путь его был недолгим – машина аккуратно подрулила к подъезду яичного цвета "генсековского" корпуса. Как это и полагается по инструкции прикрепленный – он был единственным, выскочил с переднего пассажирского сидения, огляделся по сторонам и только тогда открыл пассажирскую дверь огромной машины, выпуская своего пассажира – среднего роста, пожилого, в очках в роговой оправе…

Первый пост охраны миновали прямо у входных дверей – парный, состоящий из двух человек. Первый – старший лейтенант армии, второй, стоящий напротив него – равный ему по званию старший лейтенант госбезопасности. Оба – в идеально отутюженном обмундировании, рослые, крепкие, без особых примет.

Генерал армии, Председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов был одним из тех немногих, кто имел право свободного, безпропускного входа в это здание. Но все это было не потому, что он был генералом и председателем КГБ – а потому, что он был членом Политбюро ЦК КПСС – первым председателем КГБ, одновременно являющимся членом Политбюро со времен Берии. До того, как стать членом Политбюро, товарищ Андропов ничем не отличался от рядового гражданина страны советов в праве входа в это здание. Хотя нет, отличался – ему не приходилось торчать в бюро пропусков Кремля – пропуск заказывал секретариат КГБ заранее и спускал вниз, на первый пост охраны. Как и любой другой посетитель, председатель КГБ предъявил при проходе не служебное удостоверение, а партийный билет – единственный документ, который признавали в этом здании. Прикрепленный остался внизу, Андропов же шел на третий этаж, к Брежневу.

Когда Юрий Владимирович появился здесь первый раз – давно, еще в пятидесятые, тогда он был еще молодым комсомольским работником из Карелии – больше всего в этом здании его поразила тишина и безлюдность. В любом обкоме и тем более райкоме партии – постоянно шум, пусть и приглушенный, полно народа в коридорах – кто-то на прием, кто-то с приема, кто-то кого-то ждет, кто-то решает какие-то вопросы, подписывает бумаги прямо в коридоре. Здесь же – торжественная тишина – ни муха не пролетит – красная ковровая дорожка, замершие друг напротив друга парные наряды охраны. Если бы не они – здание казалось бы вымершим.

Кабинет генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева был оборудован в первом, "генсековском" корпусе Кремля, в трехэтажном здании, имеющем форму треугольника – там сидели все генеральные секретари партии, начиная с Ленина. Окна его кабинета были угловыми и отстояли от кабинета его предшественника Никиты Сергеевича Хрущева на одиннадцать окон. Почему-то так сложилось, что для каждого генерального секретаря ЦК КПСС оборудовали новый кабинет, работать в кабинетах предшественников они не хотели. Кодовым обозначением кабинета Брежнева среди своих было "Высота", если кто-то шел на прием к генсеку – так и говорили – идет на "Высоту". В отличие от Хрущева Брежнев ничего не коллекционировал, в интерьере предпочитал более светлые тона, а единственной отличительной чертой его кабинета были часы в виде морского штурвала. Генсек в быту и в работе был довольно неприхотлив.

Дверь в приемную генерального секретаря Андропов открыл сам. Обычно, посетители у Брежнева были – но сегодня все стулья в приемной, на которых ожидали назначенного времени посетители, были пусты. В приемной были только два секретаря и референт генсека, влиятельный Евгений Матвеевич Самотейкин. Но у Андропова с ним были хорошие отношения, гораздо хуже было бы, если бы здесь был Цуканов. Самотейкин, хоть и обладал немалым аппаратным весом – но в некоторые сферы, например в госбезопасность соваться избегал. Цуканов же, "черный ворон ЦК" был с Брежневым не один десяток лет – начинали вместе с Молдавии – совался во все, что считал нужным, и обладал таким весом, что его боялся даже Черненко. Иногда Цуканов присутствовал при разговорах Брежнева с людьми – а потом вопросы получали совершенно неожиданное, явно подсказанное Цукановым решение.

– Мне на десять – Председатель остановился у столика, за которым восседал Самотейкин

Евгений Матвеевич выдержал паузу, несколько секунд, солидно кивнул.

– Присядьте. Сейчас спрошу.

Председатель остался стоять, ожидая решения. Все это выводило его из себя – но как и всегда на вид он оставался холоден, сух и совершенно невозмутим.

Из дверей, ведущих в кабинет Генсека, показался Евгений Михайлович, дверь не закрыл.

– Леонид Ильич вас примет, товарищ Андропов…

Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев сидел не на своем рабочем месте, за столом. После семьдесят шестого года в углу кабинета появился небольшой столик наподобие кофейного, и три кресла рядом с ним. В одном из них и сидел Леонид Ильич – ноги его были накрыты пледом и на вид он вообще спал. На столике перед ним лежали очки и какая-то раскрытая книжка в красном переплете. На вид генеральный спал, даже похрапывал, словно во сне. Но у кого же тогда просил разрешения Самотейкин? Не зная, что делать Председатель остановился недалеко от двери.

– Юрий Владимирович… – Брежнев почмокал губами – проходи, чего встал. Я не сплю. Так, прикорнул маленько…

В неофициальной обстановке Брежнев называл всех по имени, или имени-отчеству. Вот и сейчас – "Юрий Владимирович". Был и Юра – муж дочери, Галины Леонидовны Брежневой, Юрий Чурбанов, ныне – генерал-майор милиции, первый заместитель злейшего врага Андропова, министра внутренних дел СССР Николая Анисимовича Щелокова…

Андропов присел в мягкое удобное кресло напротив Брежнева, положил на кофейный столик папку "к докладу" в переплете из красной кожи – но открывать ее пока не стал.

– Я к вам по международному вопросу, Леонид Ильич… – начал Андропов.

– Что на этот раз… Опять Китай? – не раздраженно, а скорее раздосадовано спросил Брежнев

С Китаем и в самом деле были проблемы. Сейчас историки, изучая 1978 и 1979 годы огромное внимание уделяют подготовке вторжения советских войск в Афганистан – но при этом проблемы рассматривают в одном, исключительно узком аспекте, акцентируют внимание на противостоянии США – СССР, старательно забывая про других игроков. А они были. В 1979 году китайские войска напали на Вьетнам – эта истерзанная американскими бомбежками, многолетней чудовищной войной страна только начала приходить в себя – как началась новая война. Причем это война с противником, у которого идеология была почти одной и той же с вьетнамской – коммунистической. Китай знал о том, что объединившийся Вьетнам пользуется поддержкой и покровительством СССР – и тем не менее напал. Блицкрига не получилось – бесчисленные полчища плохо вооруженных, почти не имеющих бронетехники китайцев столкнулись с отлично подготовленной, оснащенной советским вооружением, закаленной в многолетних боях с американской армией, армией Вьетнама. Но хуже того – с южных границ поступали донесения о том, что Китай готовит вооруженное вторжение в еще одного сателлита СССР – Монголию которая вообще считалась шестнадцатой республикой СССР. Граница Китая и Монголии был сильно уязвима – обычная степь, никаких рубежей, за которые можно зацепиться и выстроить оборону. И если полчища китайских солдат как саранча хлынут через границу…

За Китаем и в том и в другом случае стояли Соединенные штаты Америки. С тем пор, как в 1971 году президент США Никсон "открыл" Китай – Китай, несмотря на официально провозглашаемую коммунистическую идеологию, отчетливо подыгрывал во всем американцам. А ведь есть и советско-китайская граница… В общем – надо понимать, что принятие жесткого решения по Афганистану в конце семьдесят девятого сопровождалось ростом напряженности именно на южных рубежах Империи…

– Нет, Леонид Ильич… Не Китай. Афганистан…

– Там то что… – Брежнев окончательно открыл глаза, зашарил по столику в поисках очков – там спокойно ведь было…

– Сводки местной резидентуры выглядят все более тревожными. Раскол в партии так и не преодолен, вместо этого одна группировка в партии уничтожила другую, некоторых – даже физически. Теперь раскол все более очевиден уже в победившей группировке – часть членов партии ориентируется на ее генерального секретаря, Нур Мухаммеда Тараки, часть – на его заместителя, Хафизуллу Амина. В любой момент это противоборство может перейти в острую стадию.

– Тараки…

Брежнев вспомнил Тараки – тот уже приезжал в Москву и лично встречался с Брежневым. Вообще, политика Советского союза в некоторой степени зависела от личных отношений Брежнева с тем или иным лидером. Это не значило, что Брежнев сеял вражду – наоборот. Добрый и открытый человек, он искренне старался найти друзей среди руководителей других стран и построить с ними, прежде всего личные дружеские отношения, полагая, что так проще будет решать и дела государственные. Лучше всего у Брежнева отношения складывались с генеральным секретарем компартии Чехословакии Густавом Гусаком – Брежнев даже отправлял семью на отдых в Карловы Вары. Но и с Тараки общий язык найти удалось.

Амина Брежнев лично не знал.

– А куда посол смотрит… Кто там у нас посол?

– Пузанов. И посол, и резидент КГБ генерал Иванов и главный военный советник, генерал-лейтенант Горелов, неоднократно беседовали и с Тараки и с Амином и с Кармалем, который в настоящий момент назначен послом в Чехословакию. Более того – на словах афганские товарищи неоднократно обещали добиться примирения и не раскалывать партию – но это на словах. А на деле…

– Что – на деле?

– А на деле И Амин и Тараки готовят покушения. Друг на друга….

Брежнев покачал головой. Как и почти все физически сильные и крупные люди он был добрым – не добреньким, как это принято в последние времена, а именно что добрым. Он был руководителем огромного государства, целой империи, император не может быть добрым, он должен быть порой жестоким, чтобы не потерять свое государство. Но Брежнев был добрым, и когда жизнь заставляла принимать жесткие решения – он искренне переживал и мучился из-за необходимости их принимать.

Ну-ка, скажите, обличители советского строя – что сделано злого при Брежневе? Чехословакия? Танки идут по Праге, танки идут по правде? А что было делать? Кто-нибудь задумывался над тем, что бы он лично сделал, будь на месте Брежнева? Плюнул бы на все и отпустил ситуацию на самотек? Вот так вот и теряют государство – сначала Чехословакия, потом Польша, потом… Проходили, знаем.

Да и что – много людей погибло в Чехословакии? Разрушения, может быть большие были? Прагу ракетами и бомбами накрыли как образцы демократии поступили в Багдаде в двухтысяч третьем? Или долбали почти два месяца как по Югославии в девяносто девятом? Нет? Ну, вот и помалкивайте. Брежневу даже в голову не пришло бы – понимаете, просто в голову не пришло бы совершить даже сотую долю из тех злодеяний, что совершили вашингтонские ястребы в бывшей Югославии и Ираке. Просто в голову не пришло бы.

Диссиденты? Ну да. Теперь эти диссиденты добились, чего хотели – нравится? Нет? Вот от этого нас и охраняли – от самих себя.

Афганистан? А кто думал, что так получится?

Происходящее в Афганистане не укладывалось в сознание – есть противоречия, так собрали Политбюро, посоветовались. А они вместо этого … К социализму идут. Как же так можно? А если они, например, с Сусловым друг на друга будут убийство готовить? И самое главное, Амин то ладно, но Тараки… Генеральный секретарь партии…

– Что ты предлагаешь?

Андропов помедлил.

– Нужно принимать решение, Леонид Ильич. Иначе мы можем потерять все завоевания афганской революции…

Принимать решение Брежневу не хотелось – он вообще не был сторонником каких-то жестких решение, твердого выбора "или-или". Но обстановка складывалась так, что решение принимать и впрямь было нужно.

– А сам-то ты что думаешь, Юрий Владимирович – Брежнев испытующе глянул на Председателя

– Амин более работоспособен, это отмечают все. Работает до часу ночи, до двух. Но как человек…

Председатель знал, что именно хотел услышать Брежнев…

Брежнев по-старчески пожевал губами.

– Ты вот что… Такие дела надо обдумать, обсудить – потом решать. А то один придет, второй… (Председатель отметил – значит, кто-то уже приходил ). Напишите записку докладную… на Политбюро. Перед этим проработайте все как надо. Вместе с Громыко, Устиновым и … Суслова еще попросите. Как будет готово – на Политбюро выносите и … обсудим. А Тараки на днях будет здесь… я с ним поговорю… Нельзя так.

Разговор этот имел последствия, о которых наверное не предполагал ни один из его участников. Именно по результатам этого разговора впоследствии родилась знаменитая, совершенно секретная докладная записка "О положении в А", подписанная Андроповым, Сусловым, Громыко и Устиновым. Она родится уже тогда, когда не будет в живых Тараки – и именно на ее основании будет принято решение о вооруженном вмешательстве во внутриафганское противостояние. Так начиналась война…

Кабул, городок советников

22 августа 1979 года

Странная все-таки штука – жизнь…

Не знаю, нарочно или нет – но мне представили ту квартиру, где и происходили события, из-за которых мне пришлось в прошлый раз тайно и быстро покидать Афганистан. Квартиру, где убили Андрея Леонидовича…

Не знаю, кто мне подкинул такую подлянку. Возможно, кто-то в посольстве или в аппарате Главного военного советника. Как мне потом сказали – квартира пользовалась дурной славой, в ней никто не селился – и это несмотря на то, что квартир уже не хватало. А насчет подлянок к совзагранучреждениях были большие мастера. Загранкомандировка для советских людей, с зарплатой чеками и с возможностью покупать товары на базарах была раем и каждый стремился к этому раю как мог…

Дали мне должность, ничего не значащую, референта при аппарате ГВС, на пункте управления, который располагался совсем рядом, не то, что минобороны Афганистана, можно пешком утром дойти. Но машину тем не менее за мной закрепили, обычный УАЗ с брезентовым верхом, прыгучий и тяжелый в управлении, но надежный и неприхотливый. Должность моя была хитрой – люди, референтом у которых я был, в основном были на местах, в провинциях, в разъездах – потом я понял, что военные уже тогда на всякий случай (а может и не на всякий случай) готовились к вводу войск, проводили рекогносцировку на местности. Тогда еще было относительно спокойно и на рекогносцировку иногда ездили на простом УАЗике, имея порой один автомат на всех. При этом так ездили люди со званиями генерал-майоров и генерал-полковников, специалисты генерального штаба. Только в местах, которые заранее полагались опасными брали у Афганцев старые БТР 60 ПБ, которые им спихнули в немалом количестве в качестве военной помощи – советская армия перевооружилась на БТР-70 и полным ходом шла разработка БТР-80 с одним двигателем от КамАЗа. Хоть броня этих самых БТР-60ПБ протыкалась бронебойной китайской пулей от АК, все равно, два пулемета, да и сам грозный вид БТРа служили неплохим подспорьем, если случится наткнуться на банду. Банды тогда уже были, но того террора что начался потом тогда еще не было. В основном – на лошадях, со старыми винтовками, иногда с автоматами, китайскими Калашниковыми (они были уже тогда, Китай начал снабжать антиправительственную оппозицию оружием, намного раньше, чем США!) и русскими Калашниковыми. Русский Калашников – значит дезертир, в афганской армии дезертиров всегда было предостаточно, дезертировали целыми подразделениями. Гранатометов и ДШК тогда не было, банды бой с русскими не принимали и при наличии БТР сразу начинали отходить. Легкое тогда было время…

И вот пока все эти люди мотались по афганским горам, я сидел при аппарате и вершил бумажную работу, от которой их никто не освобождал. В любом совучреждении бумажной работы было полно и найти того, кто бы ее безропотно делал было большой удачей. Ну а я, с навыками работы в генеральной прокуратуре Союза умудрялся не только не погрязнуть в горах бумаг, но и найти время для обделывания своих дел – тех, которые поручил мне генерал Горин.

И в посольстве и в аппарате ГВС нашлись люди, которые меня помнили, за спиной не утихал шепот. Все дело было в том, что если человек вольно или невольно во что-то вляпался в предыдущей командировке, неважно виноват он был в чем то или просто случайно влип в историю – больше его за границу не выпускали. "Не оправдал возложенного доверия" – вот как это называлось тогда. Грешить дозволялось детям только очень высокопоставленных особ, не ниже министра, секретаря первостатейного обкома или кандидата в члены Политбюро – вот и начали совзагранработники выяснять, кто же я такой, что меня снова выпустили в загранку, да еще в ту же самую страну, где я влип в историю в прошлый раз. В посольстве была категория людей, которым особенно нечего было делать – вот они и начали узнавать по дружеским связям в Москве. Ничего не узнали – и от этого стали бояться еще больше…

Разгребя за несколько дней гору бумаг и сделав первоочередные дела, я начал думать, как мне выполнить задание. Сделать это было не так то просто.

Для дурака это выглядит просто – снял трубку и позвонил из посольства или аппарата ГВС. Проше некуда – вот только рассчитывать на то, что телефон высокопоставленного офицера Царандоя не прослушивается АГСА, было, по меньшей мере, наивно. А контакт офицера Царандоя с советским сотрудником аппарата ГВС будет отслежен и приведет к провалу агента. Это только на словах СССР для Афганистана был большим старшим братом – на самом деле работа против нас шла вовсю. Иногда следили тайно, иногда почти открыто и все это делалось под предлогом охраны советских специалистов от возможного нападения бандитов. Один из сотрудников КГБ по слухам, обнаружив слежку, открыл по сотрудникам АГСА огонь, потом сказал, что принял их за бандитов. С Москвы же шли успокаивающие шифрограммы – и это в то время когда назревал взрыв. Здесь это видел любой мало-мальски здравомыслящий человек.

Очень негативно сказывалось на обстановке направление сюда большого количества военных и гражданских советников. Это должно было помочь – а на самом деле только вредило. Каждое министерство выбивало по своему направлению возможно большие советнические квоты – чтобы отправить людей в загранкомандировку и дать возможность хорошо заработать. Направляемые советники возможно были сильными специалистами в своей области, но педагогами никакими. Не хватало переводчиков, языки пушту и дари были редкими, их почти никто не изучал до того момента, как "приперло", и за год контингент переводчиков не подготовишь, даже учебных пособий нормальных не было. Низкий образовательный уровень афганцев, сложности с пониманием между подсоветными и теми кто советовал, приводили к тому, что многие советники не учили как делать – а делали за афганцев многое сами. В итоге, афганцы, предоставленные сами себе и разгруженные от повседневной текучки добрыми советниками, начинали заниматься политикой, стремясь содержательно проводить время. Все это было на уровне армии, где любой летеха или прапор мог сказать, что солдат ничем не занятый в течение дня – почти что дезертир…

Приступить к выполнению задания я решил издалека. Как и при любом афганском учреждении, при Царандое был свой советнический контингент. И как раз через "своих", советских мужиков можно было выйти на нужного мне человека. Милиции я тогда еще доверял.

Шанс выдался внезапно. Квартира досталась мне в грязном и запущенном состоянии, два вечера мне пришлось потратить на то, чтобы привести ее в возможно более приемлемый вид. И, как это полагается у русских людей при заселении – проставиться. Тем более, что я только что приехал в командировку, и у меня было еще все свое, советское, о чем мужики, отпахавшим тут по несколько месяцев, тосковали буквально до слез…

Из двенадцати собравшихся – весь наш подъезд мне не был знаком ни один из присутствующих. То ли сменили всех, то ли просто срок окончания командировок подошел, да и не сходился я особо ни с кем в первую командировку. Двое мужиков, занимающихся очистными сооружениями – в Кабуле с этим была проблема и большая, все текло в реку, откуда брали воду и для питья и для всего остального и даже не кипятили. Один чех по имени Мирослав, учившийся в МАДИ* и говоривший по-русски лучше любого русского – он налаживал станцию технического обслуживания автомобилей Татра, которые начали сюда поступать в большом количестве. Остальные все в погонах. Военные и двое – милицейские, то есть те, которые мне и были нужны…

Накатили – помалу, только для разогрева. Дальше – стандартная программа для мужиков, оставшихся без присмотра и ухода своих вторых половин. Черный хлеб – я достал в посольстве настоящий русский черный хлеб, две буханки. Пельмени – универсальное блюдо для таких ситуаций. Балтийская килька – по ней тоже скучали, и я привез много, благо ограничений по ней не было в отличие лот водки. Лаваш с зеленью – но многие как я заметил, ели простой черный хлеб даже без всего…

После второй – на восьмерых, появилась гитара. Как могли – неумело но искренне пропели обычный репертуар, три раза спели подмосковные вечера. Аж защемило… все таки не наша это была страна, не наша… и чувствовали здесь многие не в своей тарелке… даже когда не стреляли. Зачем ехали? Да из-за денег, или потому что приказом послали вот и все, какое там чувство пролетарского интернационализма, ко всем чертям…

Улучил момент, когда вышли покурить на балкон. Подъезд был угловой, с балкона было видно здание Радио Афганистана и оживленная в любое время дня и ночи Биби Махро – дорога в аэропорт…

Милицейских было двое, один постарше лет пятьдесят – кряжистый, черноусый, с красным как у алкоголика лицом, он курил жадно затягиваясь, будто курит последний раз в жизни. Другой – повыше и потоньше в кости, но все равно крепкий на вид, гладко выбитый и уже с проседью в густых черных волосах…

– Красиво… – начал я заход. Ни один не отреагировал, черноусый курил, а второй просто стоял и смотрел куда то на улицу…

Мда… Вот тебе и вся психология. Если человек не хочет идти на контакт – он на него и не идет. А то что их двое, а я один – для них серьезное преимущество…

– Не земляки, случайно…

Милицейские переглянулись…

– Так вот ты чего на нас косился… Ты откуда?

– Город-герой Москва

Черноусый присвистнул

– Получается и впрямь земляки. Со мной, он то из Куйбышева**…

Я протянул руку

– За землячество…

Черноусый на мгновение замер – но руку пожал. Руки ус него были сильными и набитыми – явно каким-то видом рукопашного боя занимается. Серьезный дядя, серьезный…

– А тебя как звать то, мил человек… А то нехорошо как то…

– Капитан Белов. Сергей Владимирович.

– Капитан… – неопределенно хмыкнул усатый – ну, будем знакомы. Меня, например почти как тебя зовут – Сергеем Витальевичем, только по званию я подполковник. А вот Валера – он кивнул на второго – он пока до майора только выслужился. Рот не умеет на замке держать, когда стоило бы…

С этими словами усатый странно на меня посмотрел, почему – я не понял