– Что вы имеете в виду?

– Убит ваш сосед сверху. Им никто у вас не интересовался?

– Нет, да мы с ним даже не здоровались.

– Простите за вопрос, но Рашид не мог не обратить внимания на одинокую привлекательную женщину... Тем более такую молодую.

«Собака, – подумал Юрий. – Попался бы ты мне...»

– Во-первых, я не всегда одна, а во-вторых, я умею ставить на место хамов.

– Вы могли бы опознать людей, ходивших к Рашиду?

– Не ставила, знаете, перед собой задачи следить за его квартирой. С соседями я практически не общаюсь.

Следователь помолчал, видимо заполняя протокол.

– Спасибо. Если понадобится, мы вас вызовем.

– Я вряд ли что-то смогу добавить.

– И тем не менее... До свидания... Кстати, вы часто коньяк пьете... одна?

– Случается. Всего доброго.

Дверь за следователем хлопнула, послышался отголосок звонка – он продолжал обход соседей. Таня постучалась в ванную:

– Открой, он ушел...

Юрий вывалился из ванной:

– Таня, мне надо срочно уходить.

Она вдруг заметила что-то, наморщила лоб, прошла мимо него в ванную, взяла в руки висящую на крючке рубашку, впилась взглядом в кровавое пятно на рукаве, которое он так и не успел отмыть. Утром пятна не было.

– Откуда это, Юрий?

Отступать было некуда.

– Таня, Рашида застрелил я. Он там малолетку насиловал, а я крик услышал.

Несколько долгих секунд она непонимающе смотрела на него, потом выронила рубашку, отступила в коридор и неожиданно ударилась затылком о бетон. Промычала что-то нечеловеческим голосом. Открыла глаза.

– Зачем? Ну заче-ем?

Юрий склонился к ней, обнял – и отшатнулся: в ее взгляде не осталось ни капли того тепла, что согревало обоих еще несколько часов назад.

– Юрий, Юрий... – в ее словах слышалась невыносимая боль повзрослевшей девчонки, которой посулили и тут же отобрали у нее крупицу счастья. – Как же мы теперь?

Филатов проснулся совершенно разбитым, тусклый рассвет едва пробивался сквозь плотные занавески. Накрапывал дождь. Мягко горела настольная лампа, Татьяна сидела в кресле у журнального столика и, уперев локти в колени, положив голову на сомкнутые кулаки, смотрела в пустоту. Спать она, видно по всему, не ложилась. Часы на стене показывали шесть утра.

Несколько минут он лежал с открытыми глазами, не шевелясь, стремясь запомнить неподвижный профиль девушки. Татьяна сидела в каком-то оцепенении. И тут Филатов вспомнил далекое детство, когда он, провалившись под лед и только чудом спасшись, жестоко простудился и после ночного кризиса, забывшись под утро на несколько часов, проснулся, и вот точно так же лежал в тени и смотрел на мать, дежурившую всю ночь у его постели.

– Таня... – еле слышно позвал Юрий.

Та вздрогнула, посмотрела на него непонимающе и подошла к постели.

– Юрочка... – сказала глухо. – Родной мой...

Она не прикоснулась к нему больше ни разу. И он не делал попыток обнять ее. Юрий лежал в постели совсем голый – видно, Таня на ночь чем-то растерла его одеревеневшее тело. Это и была ее последняя ласка. Молча она положила на кровать постиранное и высушенное белье.

– Твою рубашку я порезала на куски и ночью сожгла на пустыре. Она была вся в крови. Не бойся, она сгорела, я ее ацетоном полила.

– Мне бояться нечего – завтра милиция, да и мафия будут знать, кто его убил. Пистолет-то тот же самый...

– Юра, в Екатеринбурге есть близкая подруга моей покойной матери. Она замужем за работником областного ФСБ, он ее старше намного и любит безумно. Мужик в чинах, на самого Путина вроде выход имеет.

– Да чем он мне поможет, этот эфэсбэшник?

– Хотя бы разобраться во всем. А может, и спрячет тебя...

– Нет, Таня, не спрячет. Знаю я их.

– Что же ты будешь делать?

– Пробираться в Питер. Есть там у меня кое-кто... Постараюсь документы сделать и лягу на дно. Может, в Ташкент поеду.

– А почему не сразу?

– Через полстраны, за границу, без документов? Далеко не уеду, а в Питер можно и на перекладных добраться.

Татьяна села в кресло, обхватила колени.

– Пора, Юрий.

Он натянул трусы, майку, Таня встала, подошла к шкафу и открыла его. Филатов стал перебирать рубашки. И вдруг, держа одну из них, синюю с вышитым узором, удивленно повернулся к Тане.

– Да, Юра, это та, что ты тогда в Сибири оставил. Я сохранила.

Глава 5

В тот момент криминальный авторитет Фома, он же депутат Госдумы Константин Валентинович Фомин, очень удивился, если бы узнал, что Кайзер, он же генерал ФСБ Вилор Федорович Логвиненко, не имел к краже вагона с золотом никакого отношения.

Сложилось так, что именно эти двое формировали основную часть криминального рынка золота в Москве. Конечно, они не могли отследить все килограммы и даже десятки килограммов желтого металла, украденные «единоличниками» с приисков и обогатительных комбинатов. Да это им было и не нужно. Милицейские сводки, по которым частенько проходили курьеры, перевозящие незначительные партии, только отвлекали внимание от тех тонн золота, которые ежегодно проходили через их руки.

Сейчас каждого из них передергивало при одном воспоминании о том, что когда-то, еще в студенческие годы, они были друзьями. И хотя Логвиненко учился на факультете журналистики МГУ, а Фомин готовился стать экономистом, их объединяло одно сильное, всепоглощающее чувство: они любили подчинять себе других людей. И, едва познакомившись на студенческих посиделках в общежитии МГУ, поняли, что они – одного поля ягода. Правда, дружба эта продлилась только до того момента, пока сферы их интересов не пересеклись.

Двадцать лет назад, с началом перестройки, они оба напоминали охотничьих собак, почуявших дичь. Сделавший блестящую карьеру в Управлении по надзору за экономическими преступлениями молодой подполковник КГБ Логвиненко и ответственный работник Госплана Фомин быстро унюхали, что несет «свежий ветер перемен». И решили не упустить открывшихся возможностей.

В первый год существования независимого Российского государства только что получивший звание генерала Вилор Логвиненко принимал активное участие в двух самых знаменитых российских «аферах века». Одна из них была непосредственно связана с золотом – металлом, который Кайзер, как и его извечный соперник Фома, очень и очень любил.

Похищение из России более восьмисот тонн золота, практически всей трехгодичной добычи золотых артелей России, привело к тому, что в стране появились очень богатые люди. На этом золоте выросли некоторые из нефтяных компаний, а на западные кредиты под залог этого золота были скуплены самые прибыльные отрасли отечественной экономики. Логвиненко удалось тогда собрать в единый кулак все наличное золото: золото Советского Союза, золото партии, золото артельной добычи. И делили его между собой не политические группировки. Уголовные кланы, мозгом и руками которых был Кайзер, стали хозяевами драгоценного металла, контрабандою вывезенного из России.

Два транспортных «Ила» частной авиакомпании регулярно забирали золото на аэродромах Сибири и Дальнего Востока и перебрасывали его в Бельгию, Великобританию, Швейцарию, Лихтенштейн, Германию. Даже в Австралии в банках лежало российское золото, до сих пор приносившее генералу и его соратникам немалые дивиденды.

Конечно, Кайзер не смог бы провернуть такую операцию в одиночку. Многие из тех, кто в соответствии со своей тогдашней должностью «не замечал» вывоза золота в грандиозных масштабах, до самого последнего времени мелькали на телеэкранах в качестве членов политической и деловой элиты страны. Жертвой связанных с этим разборок спустя годы стал губернатор Магадана Валентин Цветков, который пытался навести порядок в золотодобывающей отрасли. По его инициативе у 88 предприятий была приостановлена лицензия на золотодобычу, а у 12 коммерческих структур лицензии были отозваны, поскольку, по оперативным сведениям, они находились под контролем криминальных группировок и занимались незаконным оборотом. В результате Цветков был убит. Его участь разделили многие менее известные фигуры.

И еще один фокус, правда уже не связанный с золотом, показал россиянам генерал Логвиненко. Он организовал кражу более пяти тысяч «КамАЗов», которые потом благополучно ездили по дорогам Китая, Лаоса, Камбоджи. Это был поистине «угон века». Афера началась в гайдаровские времена, когда был оформлен многомиллионный кредит для завода КамАЗ в Набережных Челнах. Но на завод он не попал, а попал в коммерческие банки, где стал с успехом крутиться и наконец осел на счету одной из дочерних фирм КамАЗа (управляющий Агробанком РФ, через которого проходил кредит, был убит несколько лет спустя). Наконец под грабительские проценты фирма передала кредит получателю. Завод расплатился грузовиками, которые якобы поставлялись российским крестьянам. Смысл аферы заключался в том, что цена на «КамАЗы» была фиксированной – 300 тысяч рублей. Но ушли грузовики по цене 150 миллионов за каждый в страны Дальнего Востока. И тогда на заводе «вдруг» случился пожар, который организовали люди Логвиненко. Тысячи дорогих двигателей были списаны. Точное их число не поддавалось подсчету – якобы огонь уничтожил все дотла, включая номера на автомобильных двигателях.

Прибыль составила семь миллиардов долларов. Все атрибуты уголовного капитализма начала 90-х переплелись в этой афере: золото, автомобили, нефтяные потоки, ворованные кредиты, чеченские авизо, заказные убийства.

Фома тоже не дремал в это «нажористое» время. Правда, прибыли его исчислялись цифрами менее впечатляющими, чем доходы Кайзера и тех, кто за ним стоял, но и он внес свою лепту в развитие «черного» золотого бизнеса. Но если Логвиненко работал с золотом, прикрываясь золотыми погонами, Константин Валентинович Фомин действовал не шпагой, а пером. Он просто стал инициатором постройки горно-обогатительного комбината, где перерабатывали золотосодержащую породу. И построили этот комбинат не где-нибудь, а в центре России.

На берегу Оки в начале 90-х, еще при СССР, открылась «золотая жила». Высокое начальство из Москвы под звуки оркестра и бурные аплодисменты горожан, которым предстояло здесь работать, перерезало красивую ленточку, отчего и заработал новый гигант отечественной цветной промышленности, распорядителем которого стал Фомин.

Золотая фабрика строилась с размахом. Мощности по переработке промыслового золота уступали, пожалуй, лишь признанному мировому лидеру из Южно-Африканской Республики. Предполагалось, что сюда будет стекаться драгоценное сырье чуть ли не со всех приисков страны.

Общепринятые нормы и требования к предприятиям подобного профиля были отброшены. Фомину это было не нужно – он прекрасно знал, что со временем с заводом придется расстаться. Например, во всем мире фабрики вторичной переработки золота строятся под землей, чтобы исключить возможность утечки ценного сырья, избежать лишнего соблазна. Но, поскольку всем тут заправлял «временщик» Фомин, был принят самый простой и самый дешевый вариант. Купленных на корню, а порой и просто непрофессиональных государственных контролеров не смущало даже то, что речь шла о самом дорогом производстве...

Выбранную площадку обнесли колючкой в несколько рядов. Привезли охрану, а потом и строителей. Строителями были зэки, которые, приближая ударным трудом миг досрочного освобождения, быстренько возвели все корпуса. Уже на стадии строительства были задуманы спецканалы для транспортировки «черного золота» – этот термин появился в среде обэповцев, шерстивших впоследствии Приокский завод цветных металлов, или, как его называли в народе, золотую фабрику. Правда, Фомы уже рядом и близко не было. Он получил с предприятия все, что мог, и тихо слинял в кусты. Но пока золото только предстояло украсть...

В Каримове построили цех по производству золота пробы 999,9. Всем потребителям достаточно высшей пробы 999,5 – металл такой чистоты необходим в основном в ракетно-космической и электронной технике, в сверхпроводящих схемах. Понятно, что серьги и кольца из такого золота делать никто не будет. А главная «жила» «черного золота», по задумке Фомы и его технологических консультантов, должна была возникать именно из сверхчистого производства: прежде всего это дополнительная цепочка во всем цикле, потому что к процессу переплавки добавляется электролиз.

Как все происходило? Просто, как в сказке про золотое яичко. В электролизном цехе золотой фабрики (цехе аффинажа) – огромные ванны с азотной кислотой, подогретой до полусотни градусов. В этой кислотной бане золотые матрицы парились шесть-восемь часов. Все это время они находились под присмотром нескольких аппаратчиков и сменного мастера, которому надо было контролировать еще и другие территории, других рабочих. Именно здесь и была недоработка Фомы, посчитавшего, что работяги если и унесут килограмм-другой золотишка, то оно все равно за четверть цены осядет у него в кармане. Основной доход, как задумывалось, должен был проистекать из других каналов.

Первая крупная кража «поставила на уши» не только заводскую администрацию и местную милицию, но и именитых чиновников из московского правительства и МВД. Шутка ли?

Сперли эталонный слиток, из тех, какие существовали только в спецхране Государственного банка. Выплавляют их на заводе – и туда... Тот эталонный слиток, конечно, не нашли. Фома на этот раз посоветовал соответствующим «товарищам» спустить все на тормозах. Короче говоря, сняли одного, уволили другого, поменяли охрану. А золото продолжали воровать. И тогда Фома решил извлечь дивиденды даже из своей ошибки и взять это дело под свой контроль. И разработал технологию краж с завода.

До поры до времени «золотые» воры работали каждый на себя. Они хорошо знали представителей своего круга, помогали друг другу в сбыте специфического товара. Большинство и не догадывалось, что за всем этим стояла фигура кандидата экономических наук Константина Фомина.

Первоначальная механика кражи золота оставалась простой. Любой рабочий достаточно свободно передвигался по цехам. Доступ к ценному сырью ничем не ограничивался. Контроль осуществлялся только на заводском периметре.

«Несуны» на откупные не скупились, барыш того стоил, даже урезанный. Они и оперативникам предлагали такие взятки, что можно было сразу купить «мерседес», пусть и не шестисотый. Впрочем, оперативники появились позже. Поначалу же все крутилось в своем кругу. И Фому это устраивало.

Рудное золото не крали. Оно с примесями серебра, да и форма его неудачна для транспортировки. Вор незаметно «тырил» либо брусок уже переплавленного и очищенного металла на выходе из печи, пока его не просчитали, не пронумеровали, либо остаток золотой матрицы во время или после аффинажа. Добычу прятали в рабочей рукавице, благо та была довольно вместительна. Во дворе фабрики, в укромных местах, в стенах за вытащенными кирпичами, оперативники впоследствии находили куски по четыре-пять килограммов. В одном тайнике было по нескольку рукавиц – так сказать, коллективная заначка. Обычно через дыры в стенах добыча и уходила с производственной территории.

Далее выброшенную «посылку» подбирал сам вор или его подельщик. Оставался последний этап – вынос с непроизводственной территории на волю. Опять надо было пройти КПП или преодолеть забор с несколькими рядами колючки. Тут в ход шел транспорт. Например, «ЗИЛ» с пищеблока.

Вырвавшуюся «посылку» встречал еще один участник «цепочки», который вновь прятал все в тайник. И уже из «вольного» тайника «черное золото» уходило к людям Фомы, которые, пользуясь отмененной тогда Чубайсом государственной монополией на операции с драгметаллами, спокойно его реализовывали.

Среди «несунов» попадались настоящие каскадеры. Представьте стену под три метра высоты. На ней балка, по которой надо пройти шагов пять. Потом еще подняться. На такое и за деньги не любой акробат решится, тем более все делалось в темноте. Прежде предстояло достать из стены кирпичи, проделать лаз. Потом проверить тайник на надежность. После этого еще раз подняться и вложить туда рукавицу с золотом. И последний заход, чтобы перебросить добычу на «вольную» территорию...

... После пропажи эталонного слитка на золотой фабрике, хоть и не приняли кардинальных мер, все же стало строже. И Фома ничего с этим не мог поделать. Вохровцев-женщин заменили прапорщики из спецподразделения внутренних войск. На выходе из производственной территории установили «голевой» режим: оставил робу в одной раздевалке, пошел в душ, затем голяком через контрольный пост. В другой раздевалке натянул свое и пошагал домой, ничем не обремененный. Теоретически. Практически все обстояло иначе.

Прапорщикам из охраны тоже очень хотелось что-нибудь поиметь из несметных богатств. Были случаи, когда они сами искали исполнителей, чтобы заветную мечту сделать явью. Иногда наоборот – работяга-несун выходил на алчущего охранника.

С выходом чубайсовского «постановления» полулегальное воровство быстро переросло в наглую растащиловку. Государство выпустило из рук монополию на цветные и ценные металлы. Образовавшуюся нишу мгновенно заполнили ТОО, ООО, АО и прочие «О» всевозможных новых русских. На золоте стали делать бизнес. Спрос на «черноту» вырос мгновенно. И Фома понял, что теряет контроль над ситуацией. Правда, он не очень расстроился: за несколько лет заработал столько, что хватило бы и праправнукам. И стал потихоньку отходить от дел, дабы не замочили конкуренты-беспредельщики.

Свято место, как известно, пусто не бывает. После Фомы первым в городе заявил о себе некто Карло. Этот молдаванин работал в городе с бригадой земляков-шабашников. Завязавшиеся знакомства и молдавский коньяк поспособствовали устройству Карло на золотую фабрику. Здесь Карло быстро смекнул, на какой Клондайк попал. Разрозненные цепочки отдельных несунов он стал объединять в одну общую бригаду, то есть делать то, против чего Фома так яростно восставал, убирая с дороги желающих придать процессу организованный характер. Фома хотел разделять, а не объединять...

Карло конкурентов не жаловал. Ненавязчиво предлагал работать на себя. Отказывались – сдавал милиции, которая достаточно плотно интересовалась проблемами золотой фабрики: многочисленные нити различных преступлений часто тянулись именно сюда, что не в последнюю очередь повлияло на решение Фомы бросить «это дело».

Но вскоре у Карло возникли большие неприятности с авторитетами «ореховских», которые, пользуясь тем, что Фома отошел от дел, обложили местных золотонош данью. Они особо не церемонились. Имеешь «рыжье» – делись доходом. Отказываешься – ты труп. Четко просматривался почерк знаменитого Сильвестра, который в это время набрал в столице такую силу, что с ним вынуждены были считаться именитые воры в законе. Вот тогда и появились трупы. Первый нашли в пригородном лесу. Бандиты особо и не прятали свою жертву. Из-под кучи хвороста извлекли зверски избитого, со следами пыток бывшего рабочего фабрики. Незадолго до того, как исчезнуть, он уволился. Чувствуя затылком дыхание смерти, видимо, пытался сбежать, но не успел.

Затем по следам крови в одной из сгоревших машин обнаружили останки Карло.

Первоначально следователи предположили: с Карло рассчитались ореховцы. Убрали основную фигуру среди несговорчивых «старателей», чтобы остальным неповадно было. Но вскоре этой версии пришлось дать отбой. «Сгоревший» бригадир вдруг «всплыл» в одном из городов Поволжья, где пытался сбыть крупную партию золота. Маскируя бегство от доставших его рэкетиров, Карло сымитировал свою смерть. Для этого не пожалел свой новенький ВАЗ-2107. Где-то добыл труп (личность жертвы так и не установили, скорее всего – залетный» бомж). В общем, обтяпал все здорово. По самым скромным подсчетам, имитация эта встала ему в несколько десятков тысяч баксов.

Руководство фабрики, вняв настойчивым советам обэповцев, закупило наконец специальную аппаратуру телевидеонаблюдения. Но тут вокруг фабрики начался беспредел.

Слух о чубайсовском «постановлении» сорвал с мест всевозможных бандитов. В некогда тихий городок на берегу Оки отовсюду хлынули скупщики золота и их покровители. Наиболее мощный набег сделали подольская, люберецкая и солнцевская преступные группировки. «Бедному» золотоноше, чтобы остаться живым, теперь надо было угождать сразу нескольким господам, которые словно соревновались друг с другом в крутизне мер по добыче «черного золота». Наезжали бесцеремонно, перехватывали прямо у проходной или возле дома. Разговор был предельно короток... Патриархальное время Фомы ушло в прошлое.

Начались и наскоки на охрану. Хорошо прижившиеся прапорщики дружно уволились и разъехались кто куда: остаться здесь – значит подписать себе смертный приговор. С бандитами не поторгуешься, логика у них проста.

На оставшийся без охраны (и без Фомы) завод спешно перебросили специальный батальон внутренних войск. С учетом печального опыта военнослужащих расставили только по периметру производственной территории, чтобы они не имели доступа к цехам, не контактировали с «золотым» персоналом. Эти меры, однако, не вписывались в бандитскую логику: раз при золоте – значит, с золотом. И пошли наезды на офицеров и их семьи, накалившие обстановку так, что косяком полетели рапорты с просьбой о переводе на другое место, а то и об увольнении со службы вообще. «Золотые» мафиози не обошли стороной даже обэповцев.

Вражда между двумя влиятельными друзьями разгорелась не вдруг. Дело в том, что Логвиненко и Фомин с самого начала не договорились о разделе сфер влияния, и, когда выяснилось, что и тот и другой, сами того не зная, не раз перешли дорогу друг другу, было уже поздно. Генерал, к тому времени уже известный под «погонялом» Кайзер, «заказал» весьма близкого Фоме человека, и Фома этого простить не смог. Они встретились только раз, поговорили по-мужски и поняли, что из друзей стали конкурентами. А потом – и смертельными врагами. В криминальном бизнесе друзей не бывает, только временные союзники.

Фомин стал хозяином целого богатого золотом района на Колыме и начал прибирать к рукам частных старателей. За ним стояли настолько большие «деятели» в Москве, что даже Кайзер поостерегся затевать полномасштабную войну, тем более что внешне Фомин обделывал все пристойно. И делился щедро с теми, с кем надо. Лишь один раз он прокололся по мелочи – его «шестерки» решили подмять какого-то удачливого «артельщика» по имени Степан Власов и заставить поделиться. «Артельщик» оказался не из простых, у него тоже кое-кто оказался в Москве, и Фоме с трудом удалось замять дело, пожертвовав «пешками». Фома убрал золотодобытчика, причем сделал все так чисто, что даже снаряженный Логвиненко следователь никакого запаха Фомы не учуял.

И вот в одно прекрасное утро Логвиненко позвонил его человек из окружения Фомы и донес, что Фома усиленно ищет какой-то пропавший вагон с оловом. С чем в действительности – он не знал, но догадаться было нетрудно. Из-за полсотни тонн какого-то задрипанного олова Фома такой разгон устраивать не стал бы. Генерал снял трубку телефона.

– Сводку происшествий мне за ночь, быстро. Да, по Москве и области. И транспортной милиции, обязательно!

После того как выяснилось, что никакой ошибки в документах не произошло и вагон прибыл по назначению, а потом убыл в неизвестном направлении, Фому прошиб холодный пот. Получалось, что он «попал» на такие деньги, что даже у него остатки волос на голове могли стать дыбом. А ведь большая часть этого золота предназначалась для уплаты «налогов» тем, кто прикрывал его бизнес, – коллегам по Думе, милиции... Да, господи, кому он только не платил за то, чтобы спокойно обделывать свои дела! Получалось, что половина Москвы кушает хлеб с маслом и икрой благодаря его оборотистости...

– Воскобойников! – крикнул Фома в сторону открытой двери, ведущей из его кабинета в приемную. – Сюда иди! И остальные тоже!

Только что думский кабинет покинул один очень серьезный человек, прозрачно намекнувший, что пришла пора платить денежки за коридор, по которому криминальное золото уходило за границу. В свое время, с приходом к власти Путина, коридор пришлось закрыть во избежание больших неприятностей, и только после поистине титанических усилий и грандиозных затрат, точнее, обещаний его восстановили. Вся надежда была на это золото, собиравшееся на Колыме чуть ли не год. И вот теперь...

В кабинет вошел высокий седой мужчина в черном костюме, за спиной которого маячили двое мужчин, одним из которых был не кто иной, как начальник охраны товарной станции Павел Кравченко.

– Ну?

– Пока ничего, Константин Валентинович, – сказал помощник Фомы Федор Воскобойников. – Это Кравченко, он доложит подробности.

Начальник охраны товарной станции, до которого накануне дошло, что совсем не олово было в вагоне, промямлил:

– У нас охранника напарник убил. Милиция нашла его отпечатки на бутылке, которую обнаружили рядом с трупом. Наверное, он что-то знает про этот вагон.

– Что за напарник?

– Филатов Юрий. Я его давно знаю, сам на работу брал. Он исчез. Милиция найти не смогла.

– Дальше!

– Ну... – Кравченко замялся.