– Ну, может, и не надо... В самом деле, зачем тебе журналист при объяснении с девушкой?

– Ты думаешь, объяснение все-таки будет? – спросил Филатов.

Некоторое время Светлов обдумывал ответ, потом глубоко вздохнул и пожал плечами.

– Я на это очень надеюсь, – сказал он наконец и повторил: – Очень.

– Удачи вам, Юрий Алексеевич, – сказала Лида Светлова.

Юрий посмотрел на них, стоящих на фоне догорающего в полях за речкой заката, помедлил, подбирая какие-нибудь хорошие, теплые слова, но, как всегда, не сумел найти ничего подходящего.

– Спасибо. Пока, – просто сказал он и, махнув на прощанье рукой, все ускоряя шаг, двинулся к своей машине.

Глава 5

Юрий загнал машину на стоянку перед подъездом, выключил фары и заглушил двигатель. Уже почти стемнело, лишь на западе в темно-синем небе горела узкая полоска заката. В теплых майских сумерках, пахнущих асфальтом и молодой, еще не успевшей запылиться листвой, негромко бренчала невидимая гитара. На вытоптанной площадке напротив соседнего подъезда метались неясные тени, оттуда доносился азартный гомон, визг и крики играющей в пятнашки детворы. Потом где-то наверху открылось, окно, и пронзительный женский голос повелительно крикнул:

– Юра, домой!

Филатов вздрогнул, но тут же рассмеялся и покачал головой: мало ли на свете Юр?

– Ну, мам, ну, еще полчасика! – проныл в ответ мальчишеский голос.

– Домой сейчас же! – безапелляционно заявила строгая мама и с треском закрыла окно.

Юрий выбрался из машины, разминая ноги, взял с пассажирского сиденья букет в шуршащей целлофановой обертке, захлопнул дверцу и, задрав голову, окинул взглядом фасад. Дом возвышался над ним шестнадцатиэтажным утесом, разлинованный лоджиями, испятнанный прямоугольниками освещенных окон, прорезанный вертикальными колодцами лестничных клеток, и Филатову подумалось, что применительно к этому архитектурному диву слово «фасад» полностью теряет смысл. Какой, спрашивается, фасад может быть у прямоугольной обувной коробки? Разве что считать фасадом ту сторону, в которой проделаны входные двери...

В две затяжки докурив сигарету, он выбросил окурок в сгущающуюся темноту и аккуратно расправил смявшийся целлофан, которым был обернут букет. Целлофан громко зашуршал; Юрий ощущал неловкость оттого, что держит в руках уже второй за день букет, – ему казалось, что выглядит он как последний идиот. «Правильно, – подумал он с иронией. – Очень мило! Я понемногу делаюсь похожим на Серегу Веригина. Тот тоже, небось, чувствует себя не в своей тарелке, идя по улице с букетом цветов. Зато бутылка в руке у него неловкости не вызывает. Да и у меня тоже, если уж на то пошло. Ну, на то мы и русские люди...»

Прочитав себе эту короткую, но весьма ядовитую нотацию, он вздохнул и двинулся к подъезду. На двери подъезда красовался кодовый замок – к счастью, не новомодный электронный, а старенький, механический. Юрий без труда определил трехзначный код по стертым почти до полной нечитаемости цифрам на кнопках и, сделав из пальцев трехногую «козу», придавил все три кнопки разом. Замок открылся с характерным щелчком, Юрий повернул ручку и вошел в пахнущую цементом и щами прохладную полутьму подъезда.

Произведя несложный подсчет в уме, он пришел к выводу, что нужная ему квартира расположена на двенадцатом этаже. Лифт здесь оказался на удивление чистеньким, без единой надписи на стенах – не то его отремонтировали недавно, не то жили здесь какие-то особенные, помешанные на чистоте люди. Впрочем, для поддержания порядка в лифте бывает достаточно парочки активных, горластых пенсионерок, которые не ленятся звонить по вечерам во все квартиры подряд и отчитывать всех без разбору за появившуюся на стенке царапину. Имея таких соседей, даже московский подросток трижды подумает, прежде чем выцарапать в лифте название своей любимой группы. В конце концов, ему, подростку, никто не мешает пойти в соседний подъезд и оставить свой автограф там – как говорится, и волки сыты, и овцы целы...

Лифт мягко, без толчка, причалил к двенадцатому этажу, двери разъехались в стороны – тоже мягко, почти беззвучно, прямо как в дорогом отеле, – и Юрий вышел на лестничную площадку, выложенную шероховатой терракотовой плиткой. По счастью, квартиры здесь располагались не блоками, как это частенько бывает, а вдоль коридора, так что отгородиться от лифта дополнительными дверями и решетками у здешних жильцов не было никакой возможности. Быстро сориентировавшись на местности, Филатов свернул направо и остановился перед дверью, на которой красовалась выполненная под медь, а на самом деле, несомненно, алюминиевая табличка с нужным ему номером. Поднеся руку к звонку, он подумал, что лет двести назад алюминий ценился дороже меди и даже, кажется, серебра; он где-то читал, что даже Наполеон щеголял нашитыми на мундир алюминиевыми пуговицами, считая это высшим шиком. Юрий не знал, с чего это ему вдруг пришли в голову мысли об алюминии и императоре Франции; очевидно, таким образом он пытался обмануть себя, отвлечься от тягостных раздумий о том, что скажет Нике, если та откроет ему дверь. В общем-то, после ее исчезновения говорить им было не о чем.

Он позвонил и услышал раздавшуюся внутри квартиры переливчатую электронную трель. Когда Юрий отнял палец от кнопки звонка, стало слышно, как внутри квартиры играет музыка – судя по всему, где-то там работала радиоточка. Юрий позвонил еще раз. Ему показалось, что за дверью тихонько скрипнула половица, но звук не повторился, и он решил, что это ему просто почудилось.

– Ладно, – негромко произнес он, адресуясь к темному дверному глазку. – Бог троицу любит. Еще одна попытка, и я пошел.

Звонок прозвенел в третий раз, и Юрий вздрогнул, услышав щелканье отпираемого замка. Тут до него дошло, что звук раздался сзади, и, обернувшись, он увидел старушенцию в седых кудряшках, с крайне подозрительным выражением лица выглядывавшую из приоткрытой двери квартиры напротив.

Некоторое время они молчали. Старуха сверлила Юрия неприязненным взглядом, таким острым и требовательным, что поневоле возникали подозрения, не служила ли она до ухода на пенсию в так называемых «внутренних органах».

– Здравствуйте, – без особого труда изобразив смущение, приветствовал эту почтенную даму Юрий.

Старуха не удостоила его ответом, хотя выражение ее лица чуточку смягчилось – ровно настолько, чтобы у предполагаемого злоумышленника пропало желание бежать со всех ног и появилась потребность объяснить свое появление здесь. Честно говоря, придумать подходящее объяснение Юрий не успел – то есть не то чтобы не успел, а просто не пришло ему в голову, что придется объясняться с какими-то посторонними старухами. Он тут же пожалел о своей непредусмотрительности: судя по виду, старушенция была из тех, кто все про всех знает, и при умелом подходе могла многое рассказать.

– Простите, – со всей почтительностью, на которую был способен, обратился Юрий к своей молчаливой собеседнице, – вы не подскажете, Ника Воронихина здесь живет? Я не ошибся? Понимаете, адрес мне дали в больнице, и я немного сомневаюсь, правильно ли записал...

– Вероника? – переспросила старуха, и Юрий снова подумал, как это смешно звучит: «Вероника Воронихина». Немудрено, что она предпочитает называться Никой. Небось, в школе «Воронихой Вероникиной» дразнили... – Ну, допустим, здесь, – продолжала старуха. – А вам она зачем?

– Поблагодарить, – сказал Юрий, разворачиваясь таким образом, чтобы старуха могла видеть букет, который он держал поперек груди, как автомат на плацу. – Понимаете, я там, у них, лежал, так вот Вероника лучше всех за мной ухаживала. И вообще, знаете, как-то в душу запала. Приветливая такая, красивая, только грустная немного... А меня выписали не в ее дежурство, я даже попрощаться не успел...

Он ступал по очень тонкому льду, на ходу сочиняя эту несуразную басню. Ника была операционной хирургической сестрой, и, если соседка об этом знала, беседу можно было считать законченной. Но все обошлось. Старуха невнимательно посмотрела на букет, а потом перевела взгляд на лицо Юрия и долго изучала бледнеющие синяки, оставленные ему на память бойцами славного Московского ОМОНа. Очевидно, разбитая физиономия в сочетании с пышным букетом убедила суровую бабусю в том, что Юрий не лжет; вообще, Юрий уже не раз замечал, что его внешность почему-то производит самое благоприятное впечатление именно на старух, и в случае необходимости – вот как сейчас, например, – беззастенчиво этим пользовался.

– Вы не знаете, дома она? – заискивающим тоном продолжал он. – Звоню-звоню, а там только радио бормочет...

– Не знаю, – ответила старуха. Служебно-розыскной огонек в ее выцветших глазках потух, сменившись обычным любопытством. – Я-то ее уже пару недель в глаза не видала.

– Пару недель? – неискренне изумился Юрий, отлично осведомленный о причинах отсутствия Ники, которая все это время жила у него. – Так, может, она переехала?

– Это вряд ли, – авторитетно заявила старуха. – Я бы знала. А что мы с ней не встречаемся, так у нее работа такая – уходит рано, приходит поздно, дежурит сутками...

– Да, – сочувственно сказал Юрий, – работа у нее тяжелая. Мужу не позавидуешь.

– Да какой там муж, – отмахнулась старуха. Она выпустила наконец дверную ручку и приняла более свободную позу, явно настраиваясь на продолжительную беседу. – Незамужняя она.

– А кавалер? – забросил удочку Юрий.

Старуха пожала плечами.

– А кто ее знает? Скрытная она. Тихая. Домой никого не приводила, это факт. А ты что же, просто интересуешься или как?

– Или как, – со смущенной улыбкой ответил Юрий.

Старуха окинула его откровенно оценивающим взглядом. Похоже, результаты осмотра ее удовлетворили. Одобрительно кивнув, она заявила:

– Ну и правильно. Давно пора. Такая невеста пропадает!

– Так уж и пропадает, – игриво усомнился Юрий. – Знаете, вы меня прямо-таки приободрили. А то лежишь в койке, с головы до ног в гипсе, смотришь и думаешь: ах, какая девушка! Не может быть, чтобы у нее не было серьезного друга.

– Смелее надо быть, молодой человек, – строго заявила старуха. – А то, пока вы стесняетесь, все хорошие девушки состарятся. И вообще, по вашему виду не скажешь, что вы из стеснительных. Только не говорите, что разбили лицо, ударившись о дверь.

– Ну, за кого вы меня принимаете! – обиделся Юрий. – Какая может быть дверь? Я просто оступился на лестнице.

Старуха растянула морщинистое лицо в подобии тонкой ироничной улыбки, выставив напоказ вставные челюсти.

– Вам, конечно, виднее, – сказала она.

– Ей-богу, споткнулся, – прижав к груди свободную руку, горячо произнес Юрий. При этом он отметил про себя, что старуха обращается к нему то на «ты», то на «вы», из чего следовало, что она еще не сделала окончательного вывода относительно его персоны и не знает, стоит ли ему доверять. – Такая нелепость! Все ступеньки пересчитал. До сих пор, как вспомню, в дрожь бросает. Шел себе, знаете ли, никого не трогал... Так, говорите, вы ее давненько не встречали?

– Две недели, – повторила старуха.

Она явно не собиралась уходить к себе, и Юрий понял, что уйти придется ему. Он бросил быстрый косой взгляд на дверной замок. Замок был простенький – из тех, что открываются дамской шпилькой, – да и дверь выглядела достаточно хлипкой. Имея при себе обыкновенную стамеску, не говоря уже об автомобильной монтировке, эту дверь ничего не стоило отжать...

«Стоп, – спохватился Юрий, вежливо улыбаясь старухе, – стоп-стоп-стоп! О чем это я? Для чего это надо – отжимать дверь? Хорош же я буду, если меня застукают при попытке вломиться в чужую квартиру! А еще смешнее получится, если я туда вломлюсь посреди ночи и столкнусь на пороге спальни с заспанной и перепуганной до смерти Никой... Вот это будет зрелище!»

Продолжая улыбаться и чувствуя, как от фальшивой улыбки у него сводит скулы, Юрий еще раз позвонил в дверь, послушал доносившееся из квартиры бормотание радиоточки и сокрушенно вздохнул.

– Видимо, ее все-таки нет дома, – сказал он.

Судя по всему, это было правдой; более того, что бы ни говорила старуха, Юрий не сомневался, что уж кто-кто, а она наверняка заметила бы Нику, если бы та вернулась домой. Конечно, как говорится, и на старуху бывает проруха, но здесь, кажется, был не тот случай: изнывающая от безделья пенсионерка наверняка вела строгий учет всех, кто появлялся на лестничной площадке. Очевидно, это благодаря ей лифт сверкал такой первозданной чистотой.

Филатов подумал, что, раз Ника не появлялась дома, она могла вернуться на работу, и чуть было не спросил у разговорчивой бабуси, в какой именно больнице работает ее исчезнувшая соседка. Он даже рот открыл, чтобы задать этот вопрос, но вовремя спохватился и поспешно его захлопнул. «Идиот! – мысленно завопил он, покрываясь холодным потом из-за чуть было не допущенного прокола. – Ты что, не помнишь, из какой больницы выписался пару часов назад?! Давно в кутузке не сидел, сыщик доморощенный?»

Ему тут же пришло в голову, что, сочинив столь неуклюжую легенду, он здорово напортил себе в поисках. Вот уже и не спросишь, где работает Ника... Черт дернул эту бабку высунуться! Сидела бы себе дома, носки внукам вязала...

– Что ж, спасибо, – сказал он, выдавливая из себя очередную улыбку. – Как говорится, на нет и суда нет. Пойду, пожалуй. Вот, возьмите, это вам.

С этими словами Юрий протянул бабусе букет.

– Ой, да что вы! – засмущалась та, хватая тем не менее букет обеими руками. – Зачем вы это? Не нужно!

– Да как же не нужно? – возмутился Юрий, предотвращая ее притворную попытку вернуть цветы. – Мы с вами так мило поболтали... Будь я лет на десять постарше, букетом дело не ограничилось бы. Я бы, наверное, вместе с букетом предложил вам руку и сердце.

Старуха кокетливо хихикнула, прикрывшись букетом, как веером.

– Так уж и десять! – проворковала она, поглядывая на Юрия поверх цветов. – Сказали бы лучше – тридцать...

– Не может быть! – изумился Юрий. – Вы меня разыгрываете. Вы так молодо выглядите... От кавалеров, наверное, отбоя нет. Или вы замужем?

– Я вдова, – чопорно сообщила старуха и кокетливо стрельнула в Юрия густо подведенными глазами, поблескивавшими из глубины иссеченных глубокими морщинами кожаных складок.

– Вот видите, – сказал Юрий. Теперь он стоял к старухе вполоборота, одним глазом внимательно изучая дверь. То, что он видел, ему очень не нравилось. – Право же, мне есть над чем подумать...

– Подумать всегда есть над чем, – заявила бабуся, но Юрий ее не услышал, поглощенный разглядыванием двери – то есть не двери как таковой, а зазора между дверным полотном и косяком.

Зазор был приличный, едва ли не сантиметровой ширины, и Юрий отлично видел в районе замка металлическое поблескивание пружинной защелки.

?– Молодой человек, – окликнула его старуха. – Что с вами?

– Простите, – сказал Юрий, встрепенувшись, – задумался.

– Не о времени нашей свадьбы, надеюсь?

«Черт меня за язык тянул», – подумал Филатов, любезно улыбаясь.

– Как знать, – произнес он вслух, прикидывая, как бы ему половчее закончить грозивший затянуться разговор.

В это время за спиной у старухи, в глубине ее квартиры, послышалась бодрая музыка, означавшая начало какого-то телевизионного сериала. Бабуся явно забеспокоилась – очевидно, не хотела пропускать очередную серию. Юрий понял, что нужно ловить момент.

– Что ж, благодарю вас, – сказал он. – Если увидите Веронику, передайте ей, пожалуйста... Впрочем, ничего не надо передавать. Надеюсь, я ее скоро увижу и скажу все сам. До свидания.

– Всего наилучшего, – сказала старуха, отступила в глубину прихожей и закрыла за собой дверь.

Юрий услышал, как дважды щелкнул замок, но у него было подозрение, что старуха подглядывает за ним в глазок, проверяя, ушел ли он. Поэтому он демонстративно вздохнул, покачал головой и, твердо ступая по керамическим плиткам, покинул коридор. Вызвав лифт, Юрий просунул в открывшиеся двери руку, нажал кнопку первого этажа и сразу же отступил в сторону. Дверные створки с шумом сомкнулись, электромотор взвыл, и кабина, погромыхивая, пошла вниз.

Выждав еще немного, Филатов бесшумно двинулся назад, стараясь держаться той стены коридора, которая не была видна старухе через дверной глазок. Дойдя до ее двери, он остановился и прислушался. Телевизор внутри квартиры работал на всю катушку – Юрий слышал голоса актеров, громко выяснявших отношения, запутанные, насколько он понял из диалога, какой-то коварной Джулией. Этот же диалог доносился до него еще, как минимум, из двух расположенных на площадке квартир; если он вообще собирался сделать то, что задумал, делать это нужно было прямо сейчас, не откладывая.

Прижимаясь к стене рядом с дверью старухиной квартиры, он еще раз пригляделся к двери напротив. Даже отсюда, с противоположной стороны коридора, он отлично видел, как блестит в узкой щели металлический язычок защелки. Кроме него, там, в щели, ничего не блестело, а это могло означать только одно: дверь не была заперта.

Возможно, Ника прямо сейчас находилась там, за этой незапертой дверью; возможно, она нуждалась в помощи или._ Юрий замялся, но потом взял себя в руки и додумал эту мысль до конца: возможно, вернувшись домой из неудавшегося путешествия в стиле кантри, Ника опрометчиво впустила в квартиру мстительного литератора Сашу и теперь была мертва. «Не дай бог, – подумал он, каменея от ярости. – Не дай бог! Если этот непризнанный гений хотя бы пальцем ее тронул, я не успокоюсь, пока не найду его и не выверну наизнанку его гениальную задницу».

Приободрив себя этой воинственной декларацией, Юрий оттолкнулся от стены, одним широким шагом пересек узкий коридор и повернул ручку. Дверь распахнулась, и Филатов бесшумно проскользнул в темную прихожую, из глубины которой доносилось бормотание радиоточки и тянуло слабым запахом знакомых духов – тех самых, которыми пользовалась Ника.

* * *

Он без стука прикрыл за собой дверь и немного постоял, давая глазам привыкнуть к темноте. Темнота не была абсолютной: из открытой двери спальни, расположенной прямо напротив входа, на прикрытый вытертым ковриком пол прихожей падал косой четырехугольник голубоватого света от горевшего внизу, на улице, ртутного фонаря. Юрий заметил в метре от себя на полу что-то блестящее, похожее не то на пролитую воду, не то на ртуть. Приглядевшись, он понял, что ошибся: перед ним, поблескивая в свете уличного фонаря, лежали острые осколки стекла. Здесь же, на полу, чернели беспорядочно разбросанные пятна неопределенных очертаний; шагнув в сторону, он наступил на что-то твердое, вывернувшееся из-под ноги, потерял равновесие и едва не свалился. Наклонившись, он нащупал подвернувшийся под ногу предмет, поднял его и понял, что держит в руках дамскую босоножку, даже раньше, чем увидел на фоне освещенной двери очертания высокого острого каблучка и изящно изогнутой подошвы.

Его зрачки наконец адаптировались к слабому, рассеянному свету, и он увидел, что блеск на полу – это действительно осколки стекла, а непонятные темные пятна, которыми был усеян весь пол, оказались разбросанными в полнейшем беспорядке предметами одежды и разрозненной обувью. Вообще, по прихожей будто ураган прошелся: дверцы встроенных шкафов были распахнуты настежь, и бесцеремонно вывернутое на пол содержимое громоздилось возле них темными спутанными грудами. На оклеенных светлыми обоями стенах криво висели какие-то картины в тонких рамках; еще одна валялась на полу возле двери, которая вела в спальню, и, приглядевшись, Юрий понял, что разбитое стекло раньше прикрывало ее от пыли. Шагнув вперед, он наступил на незамеченный раньше осколок, и тот негромко хрупнул у него под ногой. Присев, Филатов осторожно освободил расколовшуюся от удара о пол рамку от остатков стекла, взял ее в руки и удивленно приподнял брови: рамка была пуста, если не считать свисавшего из нее листа тонкого картона, которым, по всей видимости, раньше был закрыт задник.

Сидя на корточках, он поднял взгляд и заглянул в спальню. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, он мог без труда увидеть и оценить царивший в спальне разгром. Постельное белье с широкой двуспальной кровати валялось на полу возле распахнутого, выпотрошенного шкафа; тяжелый матрац свисал с кровати, как мертвое тело, сорванная штора криво висела на покосившемся карнизе, держась за него одним уголком. Флакончики с духами, гильзы с губной помадой, коробочки с пудрой, какие-то украшения – словом, все те безделицы, что стоят обычно на туалетном столике перед трюмо, – были сметены на пол и, как показалось Юрию, растоптаны каблуком. Протухшая вода из перевернутой вазы растеклась по паркету вонючей лужей, и посреди этой лужи чернели жалкие, усохшие останки того, что некогда было букетом роз. Юрий недовольно повел носом, дотянулся, опершись одной рукой о пол, и обмакнул в лужу палец. Да, это была вода; она еще не успела высохнуть, а это означало, что пролили ее совсем недавно – буквально несколько часов, а может быть, и минут назад.

У Юрия вдруг возникло ощущение, что за ним следят. Показалось, что в квартире он не один и что тот, второй, уже некоторое время стоит у него за спиной, медленно занося для удара остро отточенное лезвие. Он резко обернулся, но позади, разумеется, никого не было.

Тогда Филатов перевел дыхание, вытер о штанину мокрый указательный палец и встал, поморщившись от хруста в коленях, показавшегося ему громким, как ружейный залп.

Осторожно ступая, он вошел в спальню. От смешанного запаха духов из разбитых флаконов и протухшей воды из перевернутой вазы к горлу подкатывал тугой комок. Юрий передвигался, не отрывая подошвы от пола, расталкивая носками хрупкую мелочь, которой был усеян пол. Меньше всего ему хотелось растоптать какую-нибудь губную помаду, чтобы красные отпечатки протянулись за ним до самой автомобильной стоянки во дворе. Мысль о красных отпечатках разбудила дремавшее воображение, да и запашок, которым тянуло от грязноватой лужи на паркете, неприятно напоминал то, как пахли припорошенные кирпичной пылью неубранные трупы в развалинах Грозного. Поэтому Юрий испытал огромное облегчение, не обнаружив в спальне ничего, кроме разбросанных, перевернутых вещей и разоренной кровати. Он даже заглянул в шкаф, осторожно посветив себе зажигалкой, но там тоже не было ничего, кроме варварски перевернутых тряпок – одежды, белья, каких-то полотенец...

Отступив на шаг от шкафа, он вздрогнул и присел на полусогнутых, готовых к прыжку ногах, потому что краем глаза заметил слева от себя какую-то темную, рослую фигуру, призрачно освещенную отблесками уличного фонаря. Он ожидал удара, струи слезоточивого газа и даже выстрела, однако ничего подобного не последовало, и спустя долю секунды Юрий расслабился, сообразив, что темная фигура была всего-навсего его собственным отражением в висевшем на стене зеркале.

– Это Петя Иванов, – пробормотал Юрий, которому, как всегда некстати, пришло на ум подходящее к случаю детское стихотворение – на этот раз, кажется, Самуила Яковлевича Маршака. – Испугался он штанов. Испугался он Яги – старой, ржавой кочерги... «Нет, – сказал он, – я не трус. Темноты я не боюсь!»

Бормоча эту рифмованную чепуху, Юрий подошел поближе к зеркалу. Да, ему не почудилось: большое, почти в полный рост, зеркало по диагонали пересекала сделанная огромными косыми буквами надпись, которая коротко, но очень красноречиво гласила: «СУКА!» В темноте буквы казались черными; чтобы проверить свою догадку, Юрий снова чиркнул зажигалкой и поднес ее к самому стеклу. В пляшущем оранжевом свете буквы выглядели рельефными и отливали красным; приблизив лицо к зеркалу, Юрий втянул ноздрями воздух и уловил аромат губной помады.

Он погасил зажигалку, зажмурился и немного постоял так, давая глазам заново привыкнуть к темноте. Все, что он видел в этой квартире, ему совсем не нравилось, но Юрий был рад, что рискнул проникнуть сюда, потому что не любил неопределенность. Правда, полной определенности не было и сейчас, но он, по крайней мере, понял, что не напрасно ввязался в эту историю: с Никой произошла какая-то неприятность – судя по тому, что он видел вокруг, крупная.

Тут ему пришло в голову, что весь этот разгром мог быть частью инсценировки, задуманной и осуществленной с непонятной целью самой Никой. Наскоро обдумав это предположение, Юрий пришел к выводу, что это ничего не меняет: даже если Ника сама устроила в своей квартире этот дикий бардак и сама же сделала нелицеприятную надпись, все это предназначалось не для него. Для кого? Ответ на этот вопрос казался очевидным. Для кого-то, кто знал, где она живет, у кого были веские причины ее разыскивать и кто имел свободный доступ в квартиру.

Впрочем, такая версия казалась Юрию достаточно шаткой. Все-таки дело происходило не в американском фильме. Представлялось очень сомнительным, чтобы молоденькая медсестричка, даже опасаясь за свою жизнь, так решительно бросила, уничтожила, растоптала все, что имела, и подалась в бега, не имея ни опыта, ни достаточного количества денег для подпольного существования. Старуха соседка ее не видела; правда, она не видела и того, кто устроил в квартире этот разгром, напоминавший следы торопливого обыска. Казалось маловероятным, чтобы молодая напуганная девушка отважилась вернуться туда, где ее станут искать в первую очередь, только для того, чтобы инсценировать какой-то дурацкий налет на свое жилище. Для этого нужно было быть опытным, хладнокровным бойцом, действующим по четко продуманному плану. Юрий попытался поставить себя на ее место, представить себе, что это за план, требующий подобных действий, но у него ничего не получилось: сколько он ни думал, ему все равно казалось, что, если за тобой охотятся, инсценировать погром в собственной квартире незачем – его прекрасно устроят и без тебя.

«Что ж, – решил он, поворачиваясь к зеркалу спиной, – эта версия с самого начала казалась притянутой за уши. Наверное, если бы меня немного реже обманывали те, кому я доверяю, эта версия, даже не пришла бы мне в голову. Вот уж действительно, обжегшись на молоке, на воду дуешь...»

Однако если квартиру перевернула вверх дном не Ника, приходилось признать, что с ней действительно случилось что-то очень скверное. Уже случилось, а может быть, должно было случиться в ближайшее время. Юрий вспомнил, как странно девушка вела себя в гостинице. Теперь, когда прошло четверо суток, ему казалось очевидным, что в какой-то момент у Ники пропало всякое желание останавливаться на ночлег. Она помедлила, прежде чем войти в вестибюль, а потом разыграла эту нелепую сцену с забытым паспортом. Если бы не перепившийся кавказец с его сердечным приступом, их, несомненно, завернули бы на все четыре стороны. Возможно, тогда ничего не произошло бы и они с Никой сейчас сидели бы у Юрия дома, пили шампанское или медицинский спирт и смотрели бы телевизор. Даже если по телевизору показывают отборную чушь, смотреть его вдвоем легче, чем одному, – по крайней мере, есть с кем обсудить увиденное, пусть даже оно и не заслуживает обсуждения.

Юрий вышел в прихожую, аккуратно перешагнув растекшуюся по полу вонючую лужу. Засохшие черные стебли, лежавшие в ней, наверняка были подарены Нике еще литератором Сашей. Сейчас Юрий многое бы отдал за то, чтобы познакомиться с этим типом поближе. Что бы он ни думал, какие бы версии ни строил, в глубине души Филатов почти не сомневался, что исчезновение Ники и то, в каком состоянии пребывала ее квартира, – дело рук длинноволосого графомана, окончательно соскочившего с резьбы на почве творческих и личных неудач. Непонятно было только, что он тут искал. А может, он и не искал ничего, а просто отводил душу: перевернул все, что мог, попортил все и написал короткое ругательство – хорошо еще, что помадой на зеркале, а не кровью на стене...

Хотя насчет крови тоже не все было ясно. Пока что Юрий осмотрел только прихожую и спальню, а то, что он искал – искал и боялся найти, – могло обнаружиться где-нибудь еще. В гостиной, например, или на кухне, или даже в ванной...

Он немного постоял в прихожей, озираясь по сторонам и борясь с желанием выкурить сигарету, чтобы хоть немного оттянуть дальнейший осмотр квартиры. Потом, спохватившись, достал зажигалку, высек огонь и сделал то, что ему следовало сделать с самого начала – осмотрел замок. Замок выглядел неповрежденным, и Юрий вспомнил, что, разглядывая дверь снаружи, тоже не заметил ничего подозрительного.

Он переступил с ноги на ногу, и под вытертым ковром предательски взвизгнула половица. Юрий замер, стараясь не дышать. Волосы у него на затылке шевельнулись, как от порыва холодного сквозняка, мускулы окаменели. Скрип, который он только что услышал, был ему знаком. Точно такой же звук донесся до него, когда он стоял на лестничной площадке и звонил в дверь.

Юрий отступил к двери, инстинктивно стараясь защитить спину, и половица снова взвизгнула. Филатов пожалел, что явился сюда без пистолета. Незапертая и в то же время ничуть не поврежденная дверь, пролитая вода на полу, которая не успела высохнуть, и даже губная помада на зеркале, не утратившая своего слабого аромата, – все это было странно и подозрительно. Но только теперь, услышав этот скрип, Юрий понял, что именно его беспокоило.