— Никто не услышит.

— Я... Я убью вас...

— Можете попробовать. Большинство таких хочет задушить меня в своих объятиях.

— Я никогда, никогда не сделаю этого.

— Со временем и вы захотите. Продолжайте в том же духе. Удар... Визг... Мне это нравится. Что-то новенькое... и все это... бессмысленно.

Она сопротивлялась до полного изнеможения, но он был сильнее. Сознавая, что ее надеждам не суждено сбыться, плача от ярости и стыда, она вынуждена была подчиниться насилию...

Дома она тихо прошмыгнула в свою спальню. Слава Богу, она не посвящала Эстер и Грейс в свои дела, иначе как бы ей удалось сохранить свою ужасную тайну? Одежда на ней была разорвана, тело болело, и она чувствовала себя бесконечно униженной.

Она должна была предвидеть это заранее. Быть такой осторожной в самом начале, принять все меры предосторожности, а потом так непростительно позволить себе расслабиться в мнимой безопасности! Она никогда этого не забудет. Теперь ей суждено до конца дней помнить каждое из этих отвратительных мгновений. И этот победный смех! Все это время он знал, что добьется своего.

Что ей оставалось делать? Первым движением ее было собрать вещи и уехать. Как объяснить причину матери? Она представила себе ужас Грейс. Больше всего она боялась, что с ее дочерьми произойдет подобное несчастье, но даже ей не приходила в голову мысль об изнасиловании.

Я ненавижу его, думала она, он дьявол. Она хотела бы перестать думать об этом: темный чердак, битва, которую добродетель и порядочность ведут против грубой силы, и оказываются побежденными. Был ли у нее хоть один шанс? Она продолжала думать о нем, вспоминать, ненавидеть его, и... было что-то еще... она не допускала мысли об этом, ведь она не была одной из тех глупышек, готовых бежать к нему по первому зову.

— Я ненавижу его, — сказала она вслух.

Что ей теперь делать? Она стянула платье и завернулась в халат. Она может сейчас войти в мамину комнату и сказать: «Утром мы уезжаем. Я больше не переступлю порога театра Дэйли». Она думала о ролях, которые он ей дал, о возможности играть вместе с Кемблом. И все это бросить? Во имя чего? Начинать с нуля в Англии? Где? И кто ждет ее там? Ей нужно время. Время, чтобы обдумать правильную линию поведения. Я не могу решать только за себя, напомнила она себе.

Она встретила его на следующий день и отвернулась с презрением.

— Не падайте духом, моя дорогая, — сказал он, — очень, очень скоро я снова устрою вам маленькое приключение.

— Вы отвратительны, — крикнула она.

— Я знаю.

— Я хотела бы никогда не встречаться с вами.

— Моя дорогая Дороти ненавидит меня так страстно, что это уже почти любовь, — ответил он.

Она отвернулась, с трудом подавив сильное желание разрыдаться.

Дороти тщательно следила за тем, чтобы не оказаться с ним наедине, но постоянно о нем думала. Так и должно быть, сказала она себе, ей всегда надо быть готовой дать ему отпор. Один или два раза, случайно застав ее одну, он пригласил ее снова на чердак.

— Никогда, — ответила она, — я собираюсь рассказать миссис Дэйли о том, что произошло.

— Она поверит, что вы этого очень добивались. Конечно, раз вам удалось заманить меня туда. Как и все женщины в театре, включая и мисс Фрэнсис, она весьма высокого мнения обо мне, как о любовнике.

Дороти отвернулась. Рассказать миссис Дэйли о том, что произошло, значило наверняка быть уволенной.

Втайне он забавлялся тем, что она никому не рассказала о случившемся. Это придавало ему уверенность в том, что можно двигаться дальше. Он перестал преследовать ее. Он сказал ей, что сожалеет о том, что произошло, о своем поведении и надеется, что это не разрушит их дружбу.

— То, что никогда не существовало, не может быть разрушено, — ответила она.

С этого дня она перестала получать лучшие роли. Она не была столь знаменита, чтобы требовать их, она была целиком в его власти; поскольку она не выступала в главных ролях, ее жалование было уменьшено до двух гиней, и было сказано, что ее роли не стоят и этого.

Грейс была в смятении. Что случилось? Дела у Дороти шли так хорошо. И почему вдруг решили давать ей эти маленькие глупые роли? Она начала волноваться. Чем были недовольны супруги Дэйли? Семья снова оказалась без денег, от волнений и переживаний она заболела, и пришлось оплачивать докторские счета. Появились долги.

— Вы не похожи на себя, моя дорогая, — сказал Дэйли, оказавшись как-то с ней наедине. — Вы меня беспокоите, вам не следует терять цвет лица. Публике это не понравится.

Она попыталась уйти, но он задержал ее и сказал мягко:

— Я слышал, что ваша матушка была больна. Дело в расходах на лечение?

— Да, мама больна, — подтвердила она.

— Долги?

— Это моя забота.

— Вот тут вы ошибаетесь, моя дорогая. Привлекательная внешность моих актрис — это моя забота. И я чувствую себя виноватым. Вы очень изменились после

нашего маленького приключения. Вы слишком взволнованы. Я сожалею. Мне казалось, что это именно то, чего вы хотели. Я не понял, что вы действительно хотели того, о чем говорили. Дороти, могу я предложить вам в долг?

Она колебалась. Ей нужны деньги. И почему, в конце концов, он не должен помочь?

— Я предпочла бы получить обратно мои прежние роли и жалование.

— Прежде возьмите деньги в долг, уладьте свои дела... потом вы сможете сосредоточиться на работе.

— Вы должны мне деньги в любом случае, — сказала она.

— Это другое дело. Больше похоже на прежнюю Дороти. Я дам вам в долг сто фунтов, вернете, когда заработаете. Приходите завтра утром в мой кабинет, я приготовлю чек.

Она пришла, получила деньги, заплатила по счетам и рассказала Грейс, как добр мистер Дэйли. Грейс развеселилась.

— Он, должно быть, неравнодушен к тебе, Долли, — сказала она. — Сдается мне, что его жена ревнует

— Ревнует? — бросила Дороти. — Зачем ей ревновать?

— Конечно, она ревнует к твоим успехам. Дороти вздохнула. Мама никогда не узнает о той

отвратительной сцене на чердаке.

Прошло несколько недель. Дэйли сдержал слово и дал ей лучшую роль; ее настроение улучшилось. Потребуется много времени, чтобы рассчитаться с долгом, но и это время наступит.

Куда бы Дороти ни шла, всюду она чувствовала на себе взгляд Дэйли. Она начала испытывать беспокойство, ибо знала, что он не потерял интереса к ней. Поэтому его ультиматум не застал ее врасплох. Добренький мистер Дэйли исчез, и перед ней стоял негодяй, доверившись которому она получила трагический урок. На сей раз у него было новое предложение: он

хочет, чтобы она принадлежала ему по своей доброй воле, у него нет ни малейшего желания применять силу.

— Все будет иначе, — сказал он ей. — Первый раз... это было развлечение. Но мы не хотим повторения спектакля. Я снял для нас квартиру, мы будем ходить туда, когда я этого захочу, и вы будете довольны, моя дорогая, я вам обещаю.

— А я вам обещаю, что вы можете сохранить это гнездышко для других.

— Я сыт по горло другими, но не Дороти.

— Вы невыносимы.

— Я знаю это. А вы восхитительны. Поэтому я вынужден идти на все, чтобы добиться вас. Вы слишком холодны, дитя мое. А я никогда не мог терпеть холодных женщин. Вам следует измениться, и думаю, что нам это удастся. Я подозреваю, что наш первый опыт не столь неприятен вам, как вы хотите внушить мне и себе.

Она отвернулась, но он поймал ее руку.

— Не забывайте, вы должны мне деньги. Я могу упрятать вас в долговую тюрьму.

Долговая тюрьма! Тень ее всегда висела над бедняками. Полный крах отчаявшегося человека, которого так часто не удавалось избежать!

Он рассмеялся, увидев, как она побледнела.

— Не нужно бояться, моя дорогая. Лучше будьте ласковой. Это все, о чем я прошу.

— Вы обещали мне, что я смогу выплачивать долг по частям.

— Я передумал.

— Но...

— Я хочу, чтобы вы вернули долг сейчас. Не будьте дурой, Дороти, вам не понадобятся деньги, чтобы расплатиться со мной.

— О... Вы...

— «Невыносимы!» Это вы уже говорили. Не повторяйтесь, моя дорогая. Можем мы увидеться сразу после спектакля? Я дам вам адрес. Это недалеко. Перестаньте ломаться, это вам не к лицу. Вы созданы, чтобы наслаждаться жизнью, и, Бог даст, будете. Сегодня вечером вы станете нежной и любящей, и я обещаю вам, что вы забудете все свои неприятности с долговой тюрьмой и маленькими ролями. Все это для вас кончится. Дороти, дорогая, единственное, что вы должны помнить, — нельзя платить хозяину насмешками.

Он слегка подтолкнул ее, он не сомневался в успехе.

Дороти уходила, не разбирая дороги, как слепая. Что ей делать? Сбежать вместе с семьей? Куда? Грейс еще не вполне здорова. Это убьет ее. Если же она согласится, Грейс ничего не узнает... Она вернет свои большие роли... Что мне делать, спрашивала она себя.

С того дня она стала любовницей Дэйли.

На сцене Смок-Али Дороти пела песню о девушке, продавщице устриц, пришедшей в город с корзиной, которую она непринужденно и изящно несла на голове. Дни и ночи ходила она по городу, предлагая всем устрицы. А потом... потом, после того, как ее бросил возлюбленный, она стала развлекаться с разными людьми на маскарадах, и больше не продавала устриц... Дороти пела под гром аплодисментов. Зрителей не трогали ни банальные слова песни, ни ее простая мелодия. Их волновала сама Дороти Фрэнсис, маленькая, изящная, искренняя, смотрящая на мир так, словно это она сама раньше бродила по городу с корзиной устриц, а теперь превратилась в гулящую девицу и веселится, где придется.

Теперь, когда к ней вернулись лучшие роли, слава ее росла, и на спектаклях, в которых она была занята, театр всегда был полон; когда она исполняла свои песни, публика не отпускала ее и заставляла бисировать.

Популярность Дороти не вызывала сомнений. Миссис Дэйли слегка ворчала.

— Неужели эта молодая особа должна получать все лучшие роли?

— Нет, дорогая, только те, которые не годятся для вас. Дороти — комедийная актриса. У нее нет вашего величия. Пусть себе играет легковесные роли. Вам нужна настоящая драма, — отвечал ей Дэйли.

И миссис Дэйли соглашалась с этим. Она перестала ревновать Ричарда. Было прекрасно известно, что у него в любовницах побывали все заметные молодые женщины в труппе, и она устала бороться с этим. Единственное, о чем она беспокоилась, были роли, лучшие роли должны были принадлежать ей. И если она их получала, а театр приносил доход, она не мешала мужу развлекаться.

Зима и весна были трудными для Дороти. Она презирала себя и положение, в котором находилась; ее ненависть к Дэйли, виновнику ее унижений, росла с такой силой, что оставаться в театре она больше не могла.

Лежа в своей комнате, по соседству с комнатами матери и сестры, она думала о возможном отъезде. У нее есть некоторая известность, но достаточно ли этого? Слышал ли кто-нибудь про нее на том берегу Ирландского пролива? Кажется, нищета ей не грозила. Дэйли отказался взять небольшие проценты за деньги, которые она была ему должна, и она знала, что этим он намерен еще больше привязать ее. В нем не было благородства, он любил ощущать свою власть над женщиной, особенно если она была хорошей актрисой и физически привлекательна для него.

До сих пор ей удавалось скрывать свою связь, но есть ли у нее надежда, что эта возможность сохранится? Из беззаботного сорванца она превратилась в женщину, имеющую обязательства. Если бы она должна была заботиться только о себе, все было бы иначе. Она вспоминала с тоской о былых днях в Кроу-Стрит и чем больше она думала, тем сильнее ненавидела Дэйли. Она всегда была уверена, что надо что-то делать. Вопрос был один — что? Она уже твердо знала, что ей предстоят перемены, когда сделала ошеломляющее открытие — у нее будет ребенок.

Это не могло больше оставаться тайной, и Грейс, всегда наблюдательная, поняла все; она не могла в это поверить, хотя именно этого больше всего боялась, думая о своих дочерях. Никогда еще Дороти не ненавидела Дэйли так сильно, как сейчас, глядя в полные страдания глаза матери.

— Да, — сказала она, — у меня будет ребенок. Он изнасиловал меня, а потом угрожал долговой тюрьмой.

Грейс рыдала.

— Ты сделала это ради нас, — сказала она, — ради меня и ради семьи.

— Я не видела другого выхода, и после того... первого случая...

Она задрожала, и Грейс воскликнула:

— Не продолжай, не надо. Я все понимаю, мое дорогое дитя. Но этому надо положить конец. Я не могу позволить, чтобы с тобой так обращались.

— Но что же нам делать? Куда деваться? Не забудь, что сейчас... что будет ребенок.

Грейс забыла про свои недуги и снова превратилась в мужественную женщину, которая убежала из отцовского дома искать счастья на театральных подмостках. Речь шла о ее дочери, которую чрезмерная преданность семье поставила в такое ужасное положение. Грейс всегда боялась именно этого, но сейчас худшее произошло, и она должна встретить беду мужественно.

— Мы должны немедленно уехать.

— Куда же мы можем ехать?

— В Лидс, — ответила Грейс уверенно. — Не так давно я читала про труппу Тэйта Уилкинсона. Когда-то я выступала вместе с ним, он играл Отелло, я — Дездемону. Он не сможет отказать в помощи старому другу.

Дороти почувствовала облегчение. Наконец она смогла поделиться своей ужасной тайной, и ее мать, слишком хорошо знающая театральные нравы, не могла не понять все. Она уже давно не чувствовала себя такой счастливой.

ТРУППА ТЭЙТА УИЛКИНСОНА

Денег хватило на билеты для всей семьи на паром до Ливерпуля, и в течение нескольких следующих дней они готовились к отъезду втайне от всех. Когда наступило время, они потихоньку выскользнули из своей квартиры и сели на ливерпульский паром. Так начался их путь в Лидс.

Найти Тэйта Уилкинсона не составило труда: многие знали владельца театральной труппы, который незадолго до этого, после смерти своего компаньона, унаследовал театры в Йорке, Ньюкасле и Галле.

Они поселились в гостинице недалеко от театра, и Грейс предложила, не теряя времени, повидать Тэйта: у них почти не оставалось денег, а нужно было сделать кое-какие покупки, так как они взяли с собой только самые необходимые вещи из страха, что кто-нибудь заметит их сборы и сообщит об этом Дэйли, который не только ссудил Дороти деньги, но и имел заключенный с нею контракт.

Когда Тэйт Уилкинсон узнал, что миссис Грейс Бланд приехала из Дублина и хочет его видеть, он сразу же вспомнил ее. Он слишком хорошо помнил то время, когда он, молодой актер, вел борьбу за существование и играл в Дублине Отелло. Он был добр и сентиментален, как бывают часто сентиментальны актеры, и встретил Грейс очень сердечно, но остальное семейство явилось для него полной неожиданностью.

Он пригласил всех сесть, и Грейс принялась рассказывать ему о том, что они приехали из Дублина, где ее дочь сделала вполне успешную карьеру, ее имя стало известно в Ирландии, и теперь она хотела бы показать свой талант и в Англии. Он, как и большинство владельцев театров, всегда интересовался молодыми артистами, но в данном случае чувствовал некоторое сомнение: зачем они уехали из Дублина, если дела у молодой женщины шли так хорошо, как говорит ее мать? Его всегда окружали нуждающиеся актеры и актрисы, ждущие своего часа, но он был, кроме всего прочего, еще и деловым человеком.

- Моя дочь Дороти — первоклассная комическая артистка, — сказала Грейс. — Видели бы вы, сколько народу приходило на ее спектакли в Ирландии. Где бы она ни выступала...

Уилкинсон смотрел на угнетенную и усталую молодую женщину, которая очень мало напоминала комическую артистку. Он уже собирался сказать, что ничего не может сделать для них, но общее с Грейс прошлое и что-то неуловимое в Дороти, несмотря на ее молчание, заставили его передумать. Он попросил Дороти прочесть ему что-нибудь. Она ответила, что очень устала и предпочла бы сделать это через несколько дней.

Мамаша была в нетерпении, и Уилкинсон решил, что за всем этим кроется какая-то загадка. Он попросил принести еду и бутылку мадеры и заметил, что семейство ест с большим аппетитом; во время трапезы он вспоминал о прошлом, о Дублинском театре и о сестре Грейс, мисс Филлипс, которая теперь работала в его Йоркской труппе. Все время он не переставал внимательно рассматривать Дороти и сказал, что в свое время ее тетушка, мисс Филлипс, имела необыкновенный успех в роли Каллисты в «Кающейся красавице».

Дороти сказала, что эта роль ей хорошо знакома, и когда она по собственной инициативе стала произносить некоторые реплики, Уилкинсон тотчас же пришел в восторг от ее мелодичного, хотя и слегка глуховатого, голоса и решил, что она, без сомнения, актриса.

— Ваше амплуа? Трагедия, комедия, опера?