– Я тебя люблю.

И она ответила по-французски:

– Moi aussi![3]

И вдруг картина расплылась и снова превратилась в рисунок на стекле, но лица у них остались такими же, как будто они только что сказали:

– Я люблю тебя.

– Moi aussi!

И снова появлялись рисунки, и оживали, и снова они говорили друг другу хорошее. Наверное, он здорово умел рассказывать, а она еще лучше умела слушать, если они так одинаково видели его город и им слышалась одна и та же музыка.

А в это время – когда оживали картины на витрине, а потом снова становились рисунками и опять оживали, – пришли рабочие и стали кончать свою работу. Они валили на землю картонные дома и складывали их в груды или просто оставляли валяться на земле, и легкий ветер с моря шевелил разорванные лоскуты с остатками стен, дверей, окон, абажуров. Стучали молотки, скрипело дерево, рвался картон – умирал игрушечный город. Стук, треск и отрывистые фразы становились все громче, и вот уже с ними рухнула стена рисованного бистро, но они ничего не замечали. Для них двоих играла музыка, и они оба продолжали играть в свою замечательную игру около елки.

Потом кто-то из рабочих окликнул их негромко, кто-то пытался шутить, а еще кто-то жестом приказал им молчать, и все они тихо, боясь разрушить то, в чем жили эти двое, ушли. Хватит того, что они разрушили город. Но… что делать – работа есть работа. И остался один громадный пустырь и витрина с рисунками на нем и две фигуры около елки, которая так странно выглядела летом.

Вдруг она очнулась и взглянула вокруг и даже вскрикнула от удивления:

– Это как сон. Или мы грезим наяву!

Очень молодой человек тоже взглянул вокруг и сказал:

– Очень похоже, что мы действительно видели сон, один и тот же сон вместе.

– Неужели нам только показалось? Все-все?.. – спросила девушка.

– Это было бы очень печально, правда?

– Правда, – просто ответила она.

Города не было, но недалеко видно было море. И все показалось им не таким невероятным. Море! Что может быть надежней моря? И совсем недалеко виднелся порт и его корабль. А сзади послышались голоса, и целая компания моряков с его судна окружила их. Они возвращались на корабль.

Началась процедура знакомства. Моряки вели себя как джентльмены, ну, прямо английские лорды, галантно и чопорно. Они почему-то выстроились в шеренгу, поочередно подавали ей руку и произносили свои имена, иногда фамилии, при этом они выпрямлялись, подтягивались и многозначительно глядели то на девушку, то на очень молодого человека, мол: «Мы все понимаем, мы сейчас уйдем, мы мешать не будем!»

Это было похоже на какую-то отрепетированную сцену, и девушка даже рассмеялась. Тогда все облегченно вздохнули, а кто-то с притворной грустью сказал:

– Да! Я бы тоже опоздал на корабль. С большим удовольствием!

– Новичкам всегда везет – в карты, на бегах и в любви.

– Вы не думайте, девушка, что он уж очень хороший. Просто он новичок!

Она ничего не понимала, но парни ей нравились, они ничего не сказали особенного и смешного – просто они были хорошие парни.

Потом они попрощались и ушли, только кто-то крикнул:

– Ты все-таки возвращайся на корабль вовремя. Второй раз старик не простит. Вы, девушка, через час гоните его в шею! Ладно?

Она снова улыбнулась и спросила:

– Что они говорят?

– Они говорят, что у меня хороший вкус и что мне сегодня невероятно повезло. Жаль только, что среди них нет одного парня. Это мой друг. Он бы тебе понравился!

Кто-то вернулся и подарил ей небольшой якорь-значок. Сказал: «От всего экипажа», и исчез.

– Пойдем к морю! – попросила девушка, и вот они уже на берегу. На море штиль, – вода почти неподвижна.

Они шли вдоль берега и молчали. Сон продолжался, снова возникла музыка, и им совсем не хотелось просыпаться. Море было такое бархатное на вид и такое спокойное. Неужели он не искупается в нем? Он плавал, а она сидела на берегу и зябко поеживалась, почти с ужасом глядя на него, – вода такая холодная – двадцать три градуса!

– Глядя на тебя, правда можно поверить, что в России кругом один сплошной снег!

– Да! И что по городу ходят белые медведи и воруют хорошеньких девушек. Посмотри, как долго я могу быть под водой!

Он набрал полную грудь воздуха, улыбнулся ей и нырнул. А она осталась ждать. А очень молодой человек действительно чувствовал себя на глубине, как рыба, он напрягал всю свою волю, потому что знал, чем дольше он пробудет под водой, тем больше восторгов услышит он от нее там, на поверхности. Вот сейчас она, вероятно, начала волноваться, и очень молодой человек хитро улыбался под водой и плыл, чтобы вынырнуть подальше и окончательно удивить ее.

Только если бы он знал, что сейчас происходит на берегу, он как ошпаренный выскочил бы на поверхность, потому что…

На берегу рядом с девушкой стоял тот, вчерашний, парень, который ждал ее около дома. Он говорил ей что-то, вероятно, уговаривал уйти с ним. Он все знает, сестра все рассказала ему, и он считал, что это – дурачество, детство, и он просил ее: «Уйдем!» А она смотрела на воду – почему его так долго нет – этого молодого человека? Ведь все, что говорил этот рассудительный парень, так резонно, и логично, и убедительно, и ему трудно возражать, и очень молодой человек все не появлялся. Потом парень взял ее за руку и повел за собой. Она шла нехотя, все время оглядываясь на воду, но все-таки уходила.

Очень молодой человек, как мяч, выскочил на поверхность, протер глаза, посмотрел на берег – направо, налево – ее нигде не было. Он вышел, тяжело дыша, немного одурев без воздуха и от того, что ее нет.

На песке было две пары следов: ее и еще чьи-то, и следы эти уходили вверх, и он долго стоял и не верил своим глазам. Такой прекрасный сон, и такое грустное пробуждение. Может быть, вернулся ее парень из армии, а может, за ней пришел другой, тот, другой, с усиками, только она ушла, значит, ей так было надо. Темнело, он оделся и медленно пошел к порту, мимо разрушенного города и витрины с рисунками и с елкой.

– Почему ты ушел и не ждал меня и не искал? – послышался голос девушки.

– Я подумал, что тебе так нужно!

– Может быть! Но я вернулась, а ты слишком долго был под водой, слишком долго!

Потом он совсем не к месту спросил ее:

– Ты не получила писем сегодня?

Она <…> сказала, вздохнув:

– Нет, не получила. – Она все еще играла свою роль.

Тогда он спросил:

– Тебя встретил <…> тот, второй? Он тоже хороший парень, но мне больше нравится первый!

И она не могла больше сдерживаться и заговорила резко и торопливо:

– Послушай, зачем ты меня придумал, зачем ты не со мной. Ты похож на лунатика! Как будто ты ходишь с закрытыми глазами и ничего не видишь.

А потом у нее тоже не хватило слов, и она стала петь – и это были печаль и ирония, тоска и смех и еще всякое, чего он, конечно, не понял. Но он понял главное – что не надо больше спрашивать про тех двоих, а она сказала:

– Не бойся, я пошутила! Все так, как ты говоришь! А теперь тебе надо снова на корабль! И завтра ты уже не придешь. А я приду и буду приходить сюда, пока это все не сломают, и смотреть на твои рисунки.

Они пошли к порту, и видны были их уходящие силуэты через стекло, на котором остались разведенные мосты и корабли, и Нева, и Адмиралтейство, и Петропавловка, и все места, где они были вместе. Они прощались на берегу, и он сказал:

– Я, наверное, скоро приеду снова. Ты будешь ждать? Правда, тебе трудно будет ждать теперь двоих!

Но она закрыла ему губы рукой и, может быть, поцеловала его, а может быть – нет, и он что-то написал на листке – должно быть, адрес, а потом быстро пошел к кораблю, не оглядываясь, и она долго стояла, смотрела даже тогда, когда корабль скрылся из вида.

А он на корабле говорил другу:

– Ты помнишь, я видел в день отплытия фильм. Я не досмотрел тогда. Эти два дня я был с той девушкой! Она оказалась еще лучше.

Друг не верил, друг говорил, что он сошел с ума, а потом совсем рассердился и закричал:

– Да ты знаешь, что было дальше! У нее родится ребенок, она вышла замуж за того, с усиками, а первый тоже женился и тоже – с ребенком, и у него заправочная станция, а ты – фантазер и лунатик!

– Она тоже так говорила, – вздохнул очень молодой человек. И он почти поверил другу и вспомнил: «Послушай, зачем ты меня придумал! Зачем ходишь с закрытыми глазами?»

И снова Ленинград, и в каком-то зале – снова фильм. И теперь он досмотрел его до конца, и вышел на улицу, и улыбался. Наверное, был очень рад, что в кино совсем другая белокурая девушка с синими глазами. А его девушка показалась ему еще больше белокурой и глаза у нее еще синее. И он улыбался, потому что видел ее и слышал ее мелодию. А навстречу ему шли люди и тоже улыбались – такое у него счастливое лицо.

Зажгли свет в зале, а зрители сидели притихшие, немного грустные, некоторые с заплаканными глазами, а некоторые – с улыбкой, и все вдруг стали аплодировать, потому что на сцену перед экраном вышли люди, и среди них – девушка из кинофильма. Замелькали вспышки блицев, зашептали зрители.

Потом представляли режиссера, оператора, актрису, говорили слова, и молодой человек смотрел во все глаза на сцену, на девушку с белыми волосами и счастливо улыбался. Он знал теперь, что знакомая из Шербурга никого не ждет, нет, ждет – его, а не тех двоих, но она так похожа на эту, которая теперь на сцене.

Когда актриса шла к машине в окружении корреспондентов и еще каких-то людей, к ней подошел молодой человек и сказал на французском языке:

– Мне очень нужно поговорить с вами, я хочу вам кое-что рассказать. Поверьте, что это не просто ловкий трюк, чтобы познакомиться с вами! Хотите завтра поехать за город со мной и с моим другом? Это очень важно для меня!

Она ответила, что у нее очень насыщенная программа, и что Неделя французских фильмов в Ленинграде подходит к концу, и что она скоро уезжает. А потом вдруг подумала и сказала:

– Хорошо! Поедем! И еще пусть с нами поедет мой ленинградский друг! Познакомьтесь!

Ленинградский друг был улыбающийся короткий человечек, взглянув на которого сразу понятно – журналист. Он мило пошутил, пожал протянутую руку, и машина отъехала.

А утром они вчетвером ехали по заснеженным окраинам Ленинграда. Был прекрасный морозный день, солнце. Девушка сидела впереди и задумчиво смотрела перед собой. За рулем был тот самый парень, который рассказывал нашему молодому человеку конец фильма – там, на корабле, в Шербурге. Он краснел, стеснялся и молчал. Молчали все, кроме журналиста, который без умолку говорил – о местах, по которым они ехали, рассказывал анекдоты и просто говорил, не останавливаясь.

А молодой человек думал о своей девушке из Шербурга и немного грустил, что это не она сейчас с ним. Машина остановилась на берегу залива. Море замерзло, всюду громоздились ледяные торосы, замерзшие волны, которые сверкали на солнце.

Они вышли на лед и пошли прямо на море.

– Почему такие глыбы? Как они получаются, – спросила она. Ей все было интересно и все нравилось, и ей было совсем безразлично, кто с ней. Сегодня – это довольно милый парень, который показал ей замерзшее море, и только. Она была вежлива, держала себя просто, но не больше. А молодому человеку и не надо было больше. Он отвечал ей, немного внимательно смотрел на нее и думал о чем-то своем.

– Вы что-то хотели рассказать мне? – спросила она, скорее из вежливости.

– Это потом, когда мы приедем назад! Пока все идет хорошо. Вам нравится здесь?

– Да! Очень! Я никогда не видела так много льда и таких замерзших глыб. Здесь красиво! Спасибо вам!

И ему на миг показалось, что он говорит со своей девушкой из Шербурга. Он сказал даже:

– Наконец-то вы здесь. Я очень долго ждал!

Но она удивленно посмотрела на него, и иллюзия кончилась. Сзади их спутники валялись на снегу и кидали ледяные куски, которые со звоном рассыпались на тысячи сверкающих осколков.

– Жаль, что я не могу увезти с собой кусок этого голубого льда. Это был бы лучший сувенир! – сказала она.

– Зато вы увезете воспоминание. Это долговечнее!

Нет! Конечно – она, наверное, замечательная девушка, красивая и талантливая, но ему с ней совсем по-другому, чем там, в Шербурге. И очень обрадовался этому, потому что ведь влюбился он в эту.

Но… все равно замечательно, что он показал ей такие красивее места, что ей нравится здесь, что она довольна, ведь это ей он обязан своими двумя днями в Шербурге, может, не только двумя.

Потом они сидели в ресторане «Олень», ели вкусное лосиное мясо, и журналист произносил тосты. Рядом пылал камин. Стол был из пня громадного дерева, а стулья из пней деревьев поменьше.

– Что такое лосина? – спросила она.

Молодой человек начал объяснять ей что-то про лосей, но вдруг обнаружил, что ему не хватает слов, и он мучился и показывал жестами рога и голову. А она не понимала. Странно, ведь там, в Шербурге, ему было так легко, когда не хватало слов – помогали жесты, начиналась музыка, и он пел. Он даже вспомнил, как он пел о Ленинграде на мелодию уплывающего назад города, а ведь это трудней, чем рассказывать про лося. Но ему было легко. Его понимали. Просто его немного больше хотели понять.

А здесь у камина все трое с трудом объяснили девушке, что такое лось – и она расстроилась и перестала есть.

– Мне никогда не надо представлять животных живыми, я сразу кажусь себе хищником, – улыбнулась девушка.

Ее узнавали, подходили какие-то лыжники и лыжницы, просили автографы и говорили: «Приезжайте к нам еще». Потом ей предложили проехать на лыжах, и она съехала с большой горы и улыбалась. Ей все нравилось. А молодой человек смотрел на нее и опять жалел, что это не она, не девушка из Шербурга, и опять на минуту какое-то воспоминание нахлынуло на него и зазвучала музыка, которая слышалась им, когда они сидели у витрины около елки.

Они прощались перед входом в отель. Сзади высился Исаакиевский собор и вечерний, зимний Ленинград был очень красив сегодня.

– Ну, теперь, – сказала она, – расскажите мне вашу интересную историю – зачем вам понадобилось устроить для меня сегодня такой чудесный день?

– Понимаете! Как-то полгода назад я влюбился в вас, вернее, нет… я смотрел фильм и влюбился в вашу героиню, а потом встретил ее в Шербурге и, надеюсь, увижу снова. И сегодня мне просто захотелось сделать для вас что-то, ведь вам я обязан своей встречей. Вы не верите мне?

– Почему? Это так правдоподобно, хотя и похоже немного на сказку. Я вам очень благодарна за этот день, хотя, конечно, он был не только для меня. Но все равно – спасибо. И – передавайте привет вашей девушке. Я желаю вам счастья!

Он шел по улицам и улыбался прохожим, потому что интересная сказка кончилась и начиналась еще более интересная реальность.

<до 26 мая 1969 года>

<лето 1969 года>

Формула разоружения

У людей «нормальных», потому что ведь есть нормальные, но они люди. То есть считается, что они люди, но это вранье. Человек должен жить, а они не живут, т.е. они существуют в пространстве, т.е., конечно, они обладают массой, весом, энергией и т.д. Но ведь не все, что обладает этими физическими свойствами, есть человек, homo sapiens. Стоп! Отвлекаюсь. Моет полы какой-то шизофреник – подлизывается к уборщице! Подхалим. Но это, похоже, не делает из него человека. То бишь, о чем я? Ах, да! Вот люди… Что же с людьми-то? Елки-палки. Ничего с ними и нет вовсе. Люди как люди. Работают! И ведут нормальную или беспорядочную половую жизнь. Потому что этот пресловутый homo должен вести таковую, но размеренную, ибо если в этом переборщить, наступают всякие преждевременные вещи. Я насмотрелся на эти преждевременные вещи. У одного мальчика 10 лет, например, не растет борода. Не то что там выпала, а просто нету. Вы представляете: нету абсолютно. Даже жалко. Такое жуткое безбородье, и у кого, у абсолютно здорового психически мальчика! Вот к чему приводят эти… Кто! Кто же приводит-то, господи. Ах! Ты! Чуть было не утерял нить. ГОСПОДИ! Вот оно! Оно… Господь нас всех сотворил от нечего делать: сидел эдак лениво, творил что-то, вдруг получились мы! Потом он что-то из бедра нашего сделал, мерзавец! Бабу фактически сделал, а мы теперь и страдай от бабиных негодяйств! У меня – как все вышло? А вот!

У людей все начинается с дороги, у кого с какой, но точно, что у всех с дороги. У меня началось с ковровой! Я пошел, а мне сказали: «Скатертью дорога». Я оглянулся – нету скатерти, а на дороге двое, руки в карманы. Я еще подумал: где-то я их видел, но сначала как-то смутился, а потом запамятовал, да так и… ну… словом, не спросил.

Я им нес формулу разоружения. Короткую такую, легко запоминающуюся, без особых затрат. Составил по всей форме из алгебры, даже арифметики, русского языка и американского, потому что все как оно сейчас зависит от них. Да что я все подбираюсь: вот она – СССР + USA = 2 × 2. Вот ведь что? Теперь понимаете? А получил – скатертью дорога! Мне потом сказали, что хорошо еще не «Дорогу дальнюю, казенный дом». Ну и ладно, подумаешь! Им-то хуже. Им – если завтра война – послезавтра в поход, у них в военном билете: явиться на второй день войны, а я невоеннообязанный, у меня белый билет. И все. Мне, в общем, не очень-то она и нужна, эта формула. А им охо-хо!