На берегу лениво взлаивали сторожевые собаки. Несколько мужчин-лопинов стояли возле летней вежи* и о чем-то мирно беседовали. Заметив подходивших к ним Спирку Авдонина, Савву Лажиева и двух стрельцов, сдернули с голов малахаи из меха росомахи, радостно заулыбались и заговорили оживленно на своем лопском наречии. Потом один из них, приглашая в вежу, произнес на ломаном русском языке:

- Здоровы будите! Зайдите кушать, спать, рады мы будем.

_______________

* Жилище лапландца.

- Ну здорово, лопины! - поприветствовал пастухов Спирка Авдонин. Поесть мы, пожалуй, не против, да и отдохнуть по такой жаре нелишне.

Пятидесятник приосанился, поправил шапку с алым верхом, покрутил короткий белесый ус и присел на камень возле вежи, положив руки на сабельные ножны. Сейчас он представлял государственную власть на этом кусочке лапландской земли, и требовалось поэтому держаться с подобающим достоинством.

Савва Лажиев и служивые устроились на земле.

Из вежи вышла молодая лапландка в белом сарафане, отороченном красным. На голове женщины красовалась праздничная сорока из каразеи, унизанная жемчугом. Нежным голосом, ломая и коверкая русские слова, она пригласила гостей в вежу.

- Поедим здесь, а то в вашем шалаше духотища, наверно, - сказал Спирка Авдонин.

Лапландка вынесла нарезанное крупными ломтями дымящееся оленье мясо на деревянных тарелках и принялась угощать прибывших с моря незнакомых гостей. Лопины молча стояли возле них, ожидая, когда гости насытятся, чтобы начать серьезный разговор.

Спирка Авдонин с важностью вытер тыльной стороной ладони усы, принял строгий вид и медленно произнес:

- Ну рассказывайте, когда видели в последний раз межевщиков порубежных?

Лопины замялись, раздумывая, каким образом рассказать стрелецкому пятидесятнику последние новости и не рассердить его. А дела в Печенгской земле были невеселые.

- Два дни прошло, как видел их Юганка Изардеев с Пяозера, - заговорил старший из лопинов, тот самый, что приглашал гостей в летнюю свою вежу. Но то были межевальщики порубежные овлуйского державца*. Людей Кольского воеводы, которых прежде видывали, не было с ними.

_______________

* Улеаборгского наместника короля Швеции Карла Девятого.

- Так куда же они подевались?! - в сердцах выговорил пятидесятник.

- Слыхал от лопинов, будто сотник из Колы да целовальный с дьячком на цепь посажены и в подвале порушенного монастыря пребывают, - поведал лапландец.

- Да кто же посмел с людьми воеводы Кольского такое сотворить?!

Спирка Авдонин от злости аж сплюнул, глаза его налились кровью, лицо потемнело. Лопины переминались с ноги на ногу, пребывая в смятении.

- Да овлуйский державец самолично там находится, - пояснил хозяин вежи. - Вестимо, сотворил с людьми воеводы такое своевольство он самый.

"Значит, и сотник Тимофей Стригалин, и целовальник Смирка Микитин, и дьячок Дружинка Сумароков задержаны свейскими воинскими людьми, коими распоряжается овлуйский державец, - сообразил наконец Спирка Авдонин. - И выходит, грани порубежные теперь кладут королевские люди".

Выходило, что пятидесятник Спирка Авдонин с двумя стрельцами оказались единственной русской силой в Печенгской земле, где хозяйничали теперь свейские воинские люди! Было над чем задуматься пятидесятнику! Поломав голову, поразмыслив, Спирка Авдонин пришел к твердому решению: идти в разоренный Печенгский монастырь. Какой же он пятидесятник, целовавший крест на верность государю, если оставит в беде попавших в плен российских людей? Нет, он постарается выручить сотника, с которым не один уже год тянет воинскую лямку в Кольском остроге. Да и дьячка с целовальником не оставит в плену у королевских межевщиков! Ведь в мире и дружбе пребывают государь Всея Руси и король свейский! Так почему подданные короля творят разбой в российских порубежных землях?

- Как только немного спадет жара, двинемся в путь! - сказал пятидесятник стрельцам. - За ночь, думаю, доберемся до места. А ты, отрок, с нами пойдешь али здесь останешься? - обратился он к Савве.

- С вами вместе пойду, - не раздумывая, ответил Савва Лажиев. Из беседы Спирки Авдонина с лопинами он понял, что в бывшем Печенгском монастыре хозяйничают свейские люди, чинят там разбой и творят своеволие вопреки договору о вечном мире между государем московским и королем свейским. И хотя Савве никогда не приходилось принимать участие в ратном деле, но он был человек не робкого десятка и не раз пришлось ему ходить с рогатиной на медведя, когда жил на Олонке-реке, да и во время зимовки на Новой Земле не раз смотрел он в лицо опасности. Савва не боялся встречи со свейскими воинскими людьми и вероломными королевскими межевщиками.

Спирка Авдонин залез в вежу и улегся на оленьих шкурах, чтобы переждать дневную жару. Двое стрельцов устроились в тенечке, положив в головах самопалы и бердыши.

Савве Лажиеву спать не хотелось. Он остался с лопинами, занятыми хозяйственными заботами. Между собой они говорили на лопском наречии, и Савва понимал лишь отдельные слова, немного схожие с карельскими.

Огромное оленье стадо выбралось из воды и теперь паслось, охраняемое собаками, на узком тундровом плоскогорье между песчаной косой и подлеском из карликовых березок трехаршинной высоты. Савва слышал их монотонное хрумкание, шумное дыхание и глухой стук рогов. Запах парного молока и приятное живое тепло, исходившее от оленей, напоминали ему родную деревню в предвечерний час, когда стадо со звяком и звоном колокольцев, подвешенных к шеям коров, возвращалось из выгона домой. И таким мирным теплом повеяло разом на Савву.

Неторопливо пережевывая ягель, олени с любопытством разглядывали незнакомого человека, невесть каким образом и откуда появившегося на приморском стойбище. На Савву смотрели сотни оленьих глаз. И не было в стаде оленя, похожего один на другого.

К великому удивлению Саввы, оказалось, что оленей в лопской тундре называют по-разному. Молодого тонконогого олененка на первом году жизни называли ураком, а маленькую годовалую самочку - вонделкой. Трехгодовалый олень-самец носил имя убарса, а такого же возраста самку величали вонделваженкой. Четырехгодовалый самец, годный к упряжке и способный быстро возить зимой кережи, звался кундусом, а такого же возраста олениху любовно называли важенкой.

Савву одолевали слепни, которых великое множество прилетело вслед за стадом оленей. Он перешагнул через спящих стрельцов и заглянул внутрь вежи.

Спирка Авдонин, разбросав в стороны руки, мирно спал на оленьих шкурах, толстым слоем постланных на земле. Малиновая шапка с алым верхом свалилась с головы пятидесятника, открыв светлые взмокшие от пота длинные волосы. Над ним сидела молодая лапландка и, взмахивая шелковой повязкой, сгоняла с лица Спирки мух, которые роились внутри вежи. На лице юной женщины застыло задумчивое выражение. Она любовалась спящим пятидесятником. Находясь в состоянии какого-то восторженного умиления, она даже не заметила заглянувшего в вежу Савву Лажиева. И Савва невольно позавидовал пятидесятнику, чей малиновый стрелецкий кафтан и сабля могли покорить и не такую красавицу.

7

Путники двинулись в дорогу, когда солнышко повисло над морем и жара в тундре спала. Перестали кусаться слепни. Но появились откуда-то комары, и от них не стало житья. Насекомые тучами висели в теплом вечернем воздухе, издавая протяжный неумолчный звон.

Шли по узкой тропе, проторенной оленями на мшистой почве. С двух сторон сжимали эту тропинку невысокие березки с крохотными зелеными листочками. Изредка попадались стройные елочки с редкой хвоей. Тропа временами выходила на обрывистый берег Печенгской губы, и открывалась спокойная гладь воды, отливавшая тусклым оловом в предзакатных солнечных лучах. Потом тропа снова удалялась от берега, и они опять оказывались посреди березок и елей.

Случалось, издалека до слуха людей доносился звериный рык либо хриплое птичье клохтание и стонущие жалобные звуки: это хищник, добывая себе пропитание, душил свою жертву.

В Лапландской тундре в то время водилось великое множество диких зверей. Бурые медведи, росомахи и волки бродили вокруг лопских поселений и оленьих пастбищ. А в реках и озерах водились выдры. Эти плодящиеся в великом множестве звери селились обычно в реках, впадающих в Студеное море. Промысел выдры в ту пору был одним из самых выгодных для лопинов. Но бывало, охотники лапландской тундры ухитрялись приручить выдру и та, будучи по природе страстным рыболовом, помогала хозяину ловить семгу во внутренних реках.

Спирка Авдонин шел впереди и первым увидел метнувшихся от растерзанной оленьей туши трех росомах. Из оторванных лодыжек, дымясь, текла теплая еще кровь, и олень тихо вздрагивал, издавая слабое всхлипывание. На боках, шее и бедрах животного были видны следы зубов и когтей.

- Видать, отбился от стада, бедолага, и вот попался, - тяжело вздохнул служивый, шагавший позади Саввы.

- А может быть, это дикий олень, - заметил в ответ Савва Лажиев. - Их здесь немало пасется в тундре.

Пятидесятник остановился возле убитого росомахами оленя, снял с головы шапку, вытер пот и задумчиво произнес:

- Не нужно было ему в одиночку по тундре шастать.

- Хвороба, может, вынудила его отбиться от стада, - заметил служивый, шагавший последним.

- Вот она жизнь-то как устроена, - сказал Спирка Авдонин и первым пошагал прочь от поляны.

Служивые закинули за спину тяжелые свои самопалы, взяли на плечи бердыши и двинулись следом за пятидесятником. У Саввы мешок с мягкой рухлядью был нетяжелый, и он не снимал его всю дорогу со спины. Теперь он шел последним, не отставая от служивых, но и не торопясь обогнать их.

- Ты, Никифор, проверь-ка, есть ли порох на полке, а то, неровен час, и стрелять из самопала придется, - сурово проговорил пятидесятник. - И ты, Прохор, тоже погляди. А то совсем в пути от рук отбились: все дрыхнете да мух ловите!

- Эка невидаль порох: я его подсыпал еще, когда к лопинам пришли, отозвался стрелец, которого звали Никифором.

- А у меня порох не ссыпался вовсе: от самой Колы в порядке держится, - доложил Прошка.

Какое-то время шли молча, и слышно лишь было, как шуршит белый мох под ногами. Стояла удивительная тишина. Не было даже слабого ветерка, и ни один листочек не шевелился на деревцах, которые по-прежнему теснили оленью тропу.

- А ты по какой-такой причине пошел с нами? - миролюбиво спросил Савву Лажиева Спирка Авдонин. - Мы - люди служивые, ратные: нам что прикажет воевода, то мы и делаем, куда пошлет, туды и путь держим. А тебе на кой ляд по тундре шастать? Остался бы лучше с лопинами.

- А в Колу как бы я добрался? - обиделся Савва. - Кто бы стал меня искать по становищам лопинов? А за вами судно из Колы непременно прибудет. Мне Каллистрат Ерофеевич твердым своим словом это обещал.

- Ну коли обещал, так прибудет, - лениво проговорил пятидесятник. - И все-таки лучше было бы тебе побыть в этом становище. У тебя никого не осталось на свете, и не все ли равно, где жить. Здесь такое раздолье, стада вот оленьи... Гонял бы их по тундре... Женился бы на этой молоденькой лопинке и зажил бы здесь припеваючи.

- Это на тебя она глаза пялила, пока ты спал, - осерчал неожиданно Савва. - Это ты ей приглянулся. А может, ей полюбился твой малиновый кафтан и алая шапка?

Спирка громко, заразительно и весело рассмеялся, довольный, что задел парня за живое.

- В Коле красивых девок пруд пруди, - сказал пятидесятник. - Ни к чему мне лопинка.

Савва Лажиев и Спирка Авдонин продолжали мирно беседовать. Служивые, изредка покряхтывая под тяжестью оружия да вытирая с лица катившийся пот, молча шли следом за ними.

Неожиданно деревца расступились, и четверо путников вышли на поросшую белым мхом открытую поляну. Местами торчали из земли каменные глыбы, напоминавшие идолов, которым поклонялись лопины.

И тут произошло такое, чего никак не ожидал Савва Лажиев... Сверху, из-за косогора выскочили на поляну десятка полтора свейских воинских людей с обнаженными саблями в руках. Бабахнул самопальный выстрел, и один из чужеземных воинов покатился по земле. Савва обернулся на выстрел и увидел дымящийся самопал в руках у стрельца Никифора.

- Держи нож! - закричал Спирка Авдонин, кидая Савве кривой засапожный нож.

Савва стремительно нагнулся, схватил рукой лежавший возле ног длинный нож с костяной рукояткой... Но в следующий миг что-то тяжелое обрушилось сверху ему на голову... Чей-то кованый сапог наступил Савве на запястье, и он сел на землю... Все кружилось у него перед глазами, а земля словно закачалась и стала опрокидываться...

Потом качнулась и встала на прежнее свое место, и Савва увидел Спирку Авдонина, саблей отбивавшегося от четверых подступавших к нему свейских воинов. У пятидесятника было залито кровью лицо... Савва видел лишь белые зубы да сверкавшие свирепо и зло белки Спиркиных глаз.

Никифор и Прохор, встав спина к спине, отчаянно отбивались бердышами от наседавших свеев. Согласно стрелецкому воинскому уставу, трое русских воинов образовали живой качающийся треугольник и бились, не щадя живота.

Звенели стрелецкие бердыши. Тонко взвизгивали сабли. Ругань, хрипы раненых и отчаянные вскрики сливались в единый шум рукопашной схватки.

Савва видел, как упал на землю сраженный свейской саблей стрелец Прохор и алая кровь залила белый тундровый мох. Но падали на землю и чужеземные воины, сраженные Никифоровым бердышом и остро отточенной саблей Спирки Авдонина.

Силы оказались неравные. И вот уже Спирка Авдонин, весь залитый кровью, лежит на земле. Ему вяжут сыромятным ремнем руки, но он отбивается ногами от врагов и кусается... Хрипит от злости и боли, ругается на чем свет стоит.

- Разбойники! Жабы заморские! Ужо покажет вам воевода, как разбой чинить на исконной земле Российской державы!

Троих россиян со связанными руками свеи повели дальше. Путь их по-прежнему лежал в полуденную сторону, где когда-то стоял Печенгский монастырь. И лишь Прохор, стрелецкий сын и сам воин-стрелец, остался мертвый лежать на поляне.

8

Лет двадцать назад Кольско-Печенгский монастырь был самой отдаленной от Москвы обителью на всей русской земле. Вплотную к ее деревянным стенам, поставленным на высокий каменный фундамент, подступала тундра. Зеленые луковки храма Святой Троицы прежде весело глядели в светлые воды Печенгского залива.

По другую сторону Печенгской губы, в каких-нибудь полутора десятках верст начиналась королевская земля. Неведомая обитателям монастыря, текла жизнь в соседней, чужой стране, которую называли на Руси Свеей. Большой разбой учинили монастырю свейские воинские люди во время царствования на Руси Федора Иоанновича: пограбили братские келии и монастырские подвалы, сожгли иконы в храме Святой Троицы, повредили звонницу и оставили после себя позор и разорение.

Многие монахи, а также послушники и трудники вместе с самим игуменом бежали от воровских людей в Колу.

На старом месте остались несколько престарелых монахов да столько же послушников, не пожелавших оставить полюбившееся им обжитое место, богатое рыбой, зверем и птицей.

Иеромонах отец Илларион круто взялся за дело. Он сумел подчинить своей воле оставшуюся без игумена монастырскую братию, заставил очистить от скверны и грязи подвалы и келии, повесить на звоннице треснувший при пожаре колокол. Жизнь в монастыре возобновилась. Молодые послушники собрали в тундре разбежавшееся стадо оленей, стали ловить в быстрых ручьях красную рыбу. И снова потянулась в обители тихая привычная жизнь. И вот свейские воинские люди пришли опять... На этот раз они не трогали самих монахов и послушников, но пограбили всю накопившуюся мягкую рухлядь и растащили съестные припасы из монастырских подвалов.

Илларион тайком от овлуйского державца и свирепых его воинов послал в Колу пострижника Ферапонта, дав ему в провожатые пастуха-лопина Пяви Икандуексова, с наказом поведать воеводе Алексею Петровичу о всех бесчинствах, которые чинят королевские люди в царевой вотчине. О задержанных государевых межевщиках он просил сказать, что по сей день держит их запертыми в подвалах овлуйский державец.

Кто же это такой, овлуйский державец, что нагоняет страх на оленеводов-лапландцев и разоряет русские земли? Кто он таков, что посмел задержать российских межевщиков, посланных на рубеж класть грани по государеву указу?

Это был норландский* наместник короля свеев ярл Бальтазар Бек. Он прибыл из Улеаборга в Печенгский монастырь с воинским отрядом ротмистра Пера Клементсона по указу короля Карла, и полномочия его были определены параграфами королевской инструкции.

_______________

* Северная сторона Швеции.

Король Свеи Карл Девятый предписывал своему наместнику установить порубежные грани в Лешей Лопи и привести в должный порядок дела по сбору податей с лопинов, живущих на Кольском побережье. Он наказывал Бальтазару Беку не допустить, чтобы московиты "принуждали лопинов с Мансельки, Китки-озера и Колы" переходить со шведской стороны через рубеж, а самим передвинуть на восток прежние порубежные грани, проложенные при государе московском Борисе Федоровиче межевщиками Морицом Йероенссоном и Федором Клобуковым. Король предписывал не придавать значения прежней линии порубежных граней, а прорубить межи через Энаре-озеро, Басси-йоки к Студеному морю с тем, чтобы Печенгская губа и Навдема остались за шведской короной.

Российские межевщики, присланные из Колы воеводой Алексеем Толстым, твердо стояли на своем, и Бальтазар Бек приказал ротмистру Перу Клементсону взять упрямых русских под строгий арест. На берегу Печенгской бухты наместник Норланда распорядился выставить сторожевой дозор, чтобы задерживали всех высаживающихся с судов русских воинов.

Захват Печенгского монастыря и земель в Лешей Лопи с рыбными ловлями и звериными логовищами Бальтазар Бек собирался до определенной поры содержать в тайне от московитов. Отряд кнехтов был немногочисленный, и удержать Печенгскую губу с такими силами не представлялось возможным, если воевода Алексей Толстой надумает выступить со стрельцами из Колы.

Огромного роста, косматый, кряжистый, сидел в бархатном мягком кресле наместник Норланда. А перед ним, маленький, тщедушный, стоял посреди трапезной отец Илларион.

- Чтобы никто без ведома ротмистра Клементсона не отлучался из монастыря, - рокотал в тишине трапезной густой бас Бальтазара Бека. - И чтобы пастухи-лопины, собрав оленье стадо, также возвращались в обитель.

- Но подчас собрать стадо на ночь не удается, - пытался возражать отец Илларион. - А в тундре волки, медведи, росомахи... Загрызут оленей... Не могу я держать на привязи лопинов в обители.

Толмач стоял за спиной наместника и быстро переводил слова иеромонаха на шведский язык.

- Одним оленем меньше эка беда какая, - отмахнулся Бальтазар Бек.

- Могут загрызть сразу десятка два, - кротко произнес настоятель.

- Пусть грызут, этого добра в тундре великое множество.

- Живые ведь твари.

"Важно, чтобы никто не выскользнул отсюда, - думал наместник Норланда. - Чем позднее узнают московиты, что мы здесь, тем лучше. За лето многое может измениться, и воеводе Кольскому будет не до Печенги и Нявдемы".

Настоятель думал о другом. "Хорошо, если доберутся до Колы Ферапонт с Пяви, ведь на пути у них множество быстрых рек и топких озер, хищные звери могут загрызть и топь, того и гляди, в бездну затянет..."

Молчание в трапезной становилось тягостным.

Краснорожий толмач суетливо набивал табаком трубку для Бальтазара Бека. Он угодливо протянул трубку наместнику, взял со стола горящую свечу и поднес своему господину. Ярл закурил, выпуская кольца сизого дыма. Лицо отца Иллариона морщилось словно от боли. В глазах иеромонаха стояли слезы. Ему хотелось сказать этому безбожнику все, что думал о нем, но от страха, что тот может приказать предать смерти его вместе со всей братией, он только плотнее сжимал губы.

Отец Илларион собрался отправиться в свою келью, но вдруг ворота монастырские распахнулись и во двор ввели трех русских со связанными руками. Лицо одного из них было в запекшейся крови, а глаза сверкали от ярости. Лохмотьями висела на пленниках одежда, и все они были избиты свейскими воинами, которые их привели в монастырь.

- Святой отец, дай знать воеводе Алексею Петровичу... что свеи чинят разбой и убийства... на нашей земле, - прохрипел Спирка Авдонин, проходя мимо Иллариона.

Савва Лажиев шагал следом за пятидесятником. Его руки были крепко связаны сыромятным ремнем. Он даже не мог шевельнуть ими. Он впервые в своей жизни видел так близко от себя свеев, которых на его родине, в Олонии, называли "руочи". Зато навсегда запомнилось ему, как однажды осенью прятались всей деревней вместе со скотом и скарбом в лесу от этих незваных пришельцев. Мать и старая бабушка зачастую пугали потом Савву, когда начинал озорничать, этими самыми "руочами". "Будешь шалить, Саввушка, придет в избу руочи и заберет тебя с собой", - говаривала бабушка. И вот теперь они были совсем рядом...

Савву Лажиева и стрельца Никифора привели в сени деревянного дома, в котором располагались братские кельи, развязали руки и впихнули в темный подвал.

9

Два свейских воина и встретивший их во дворе обители ротмистр Пер Клементсон доставили Спирку Авдонина в трапезную.

При виде пленного наместник Норланда приподнялся в кресле, перестал курить и колюче уставился на истерзанного в рукопашной схватке стрелецкого пятидесятника.