Само собою разумеется, что режиссер — человек угрюмый, но зато сам антрепренер — славный малый и обращается с нами, актерами, с большим уважением, точно с театральными плотниками, а потом и деньги верные. Наш премьер так и не приехал, а поэтому его роль была выкинута из пьесы, — не скажу, чтобы это улучшило ее завязку. В начале пьесы я играю роль ленивого клерка (это так напоминает гражданскую службу в старое время), а также и первого министра в Титтату; мне дается на переодевание только три минуты. Конечно, я исполняю роль первого министра в комическом виде, но для роли клерка художественной игры не требуется. Я притворяюсь, что сплю и тогда клоун, который играет роль другого клерка, ударяет меня по голове трещоткой: тут я просыпаюсь, вырываю у него трещотку и также ударяю его по голове этой трещоткой, после этого он бросается на меня и наносит мне удар; потом мы начинаем с ним барахтаться (это нечаянное нападение разбудит всякого, могу тебя уверить), после чего мы оба начинаем драться с котом. Недавно я упал прямо на голову (слава Богу, что на голову, а не на что-нибудь другое) и при этой драке сломал стул. Мне закричали: bis, но я не стал повторять. Думаю, что ты назовешь это сногсшибательной игрой. Я рад, что никто из моих приятелей не видит, как я тут играю. Играть, это не значит только одеться в трико, объясняться в любви и драться настоящей шпагой.

В будущую субботу у нас, прежде балета, идет драма. Представь себе, что я почтенный отец семейства, разрешаю вступить в брак режиссеру с примадонной и благословляю их, а им обоим вместе около восьмидесяти лет. Вот какую роль придется мне играть.

В первый день Рождества мы все обедали у антрепренера в той гостинице, где он остановился, очень приятно провели время и просидели до четырех часов утра. Прежде, чем мы уйдем отсюда, у каждого из нас будет «бенефис». Мне было приятно услыхать это, но все остальные актеры не выказали восторга. Наш «Гость» сказал мне, что ему всегда приходится терпеть от своих бенефисов никак не меньше тридцати шиллингов убытка. Я думаю, что откажусь от своего бенефиса. Тут нужно заплатить все издержки, а получишь только половину выручки. По-моему, вся прелесть бенефиса заключается в том, что актер может выбрать какую угодно пьесу и взять из нее любую роль. Мне бы хотелось попробовать сыграть роль Ромео.

Я уже испытал, что значит слава, и не скажу, чтобы мне она была особенно приятна. Меня узнали на улице и за мной бежала целая толпа ребятишек. Они, по-видимому, только того и ждали, что вот я остановлюсь где-нибудь на углу и начну петь.

В театре мужская уборная находится наверху, на колосниках, и чтобы попасть из нее на сцену, нужно сойти вниз по приставленной к ней лестнице — другого средства сообщения нет. Недавно случилось вот что: эту лестницу отставили, так что наш комик-буфф не мог сойти вниз. Но мы этого не знали, и вот гофмейстер, выйдя на сцену, сказал: «Смотрите, вот идет ваш государь», но, конечно, государь этот не показывался. Гофмейстер повторил опять те же самые слова, публика начала смеяться, и тогда какой-то сердитый голос крикнул сверху: «Молчи, дурак ты эдакий! Где же это лестница?»

А теперь и мне самому пора «замолчать», потому что уже половина седьмого, а в восемь часов нужно выходить на сцену. Я здесь очень хорошо устроился. Напиши поскорее, дружище, и сообщи, что новенького. Видел ли ты милую малютку?..

Ну, тут уже говорится о таких вещах, которые не имеют никакого отношения к театру.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Первые опыты в провинции

Я думал, что мне удалось устроиться на летний сезон в этой труппе и радовался, что нашел себе такую хорошую квартиру. Но на сцене нельзя ни за что поручиться, почти точно так же, как и на скачках. Неизвестно по какой причине, дело у нас совсем расстроилось, так что нам не пришлось даже переезжать из одного города в другой, и через два месяца после того, как я выехал из Лондона, я уже должен был снова отправиться в путь и ехать на этот раз совершенно в противоположную сторону Англии для того, чтобы поступить в другую труппу.

Но хотя мой первый провинциальный ангажемент продолжался очень короткое время, я все-таки успел хорошо ознакомиться с тем, как играют на провинциальной сцене. Вот выдержка из одного моего письма, написанного после того, как я две недели проиграл на провинциальной сцене, когда в этом театре перестали давать балеты.

…Балетов больше давать не будут. Я не большой до них охотник, но мне жаль только одного: дело вот в чем, — пока их давали, не нужно было учить роли, ходить на репетицию, у нас весь день был свободен, мы могли веселиться, сколько душе угодно, и действительно веселились. Но теперь уже мы не можем кататься на коньках целым обществом, не можем делать больших прогулок, кататься в экипаже или прочесть в один день целый роман! Мы каждый вечер играем, по крайней мере, две новых пьесы, а иногда и три. Многие из здешних актеров уже знают свои роли так твердо, как азбуку, для меня же это все новое, и мне приходится страшно зубрить. Я никогда не могу сказать накануне, что я буду играть на следующий день. Распределение ролей вывешивается каждый вечер на двери, ведущей на сцену, и если у вас нет книги, то вы должны просить у режиссера его тетрадку и выписать из нее вашу роль. Если окажется, что она нужна и еще какому-нибудь актеру и он выпросит ее раньше, то вы получите ее, может быть, только на другой день утром, и вам остается около восьми часов времени, в которое вы должны отлично выучить роль, состоящую из шести или семи «длин» («длиною» называется сорок две строки).

Иногда бывают ссоры из-за распределения ролей. Второй комик-буфф не хочет играть стариков. Это совсем не его амплуа, его пригласили не для того, чтобы играть стариков. Пусть попробуют сначала дать другим актерам какие ни попало роли. Первый Старик хочет знать, почему думают, что он будет играть роль Второго Старика. Его еще никогда и никто так не оскорблял. Он играл с Кином, с Мэкреди, Фельпсом и Мэтьюсом и никому из них и в голову не приходило просить его играть такую роль. Jeune premier видал много курьезов, но он готов поклясться чем угодно, что никогда не видывал, чтобы роль характерного комика давали когда-нибудь «Гостю». Он сам во всяком случае откажется играть данную ему роль, — она годна только для какой-нибудь «полезности». А «Гость» говорит, что это не его вина и что ему решительно все равно. Ему была назначена эта роль и он ее взял. Jeune premier знает, что это не его вина и не осуждает его, он обвиняет режиссера. По мнению jeune premier'a, режиссер — идиот. В этом все с ним согласны и выказывают полнейшее единодушие.

Когда случаются такие истории, то они обыкновенно оканчиваются тем, что ту роль, о которой идет спор — какова бы она ни была — взваливают на меня, как на актера, играющего «ответственные» роли. От меня требуют уж слишком большой ответственности. Когда хотят, чтобы я сыграл какую-нибудь особенно трудную роль, то мне очень нравится, каким образом мне ее предлагают. Говорят, что тут «представляется мне случай показать себя». Если они подразумевают под этим случай пробыть на ногах весь вечер и не присесть ни на минуту, то я с ними согласен. Я вижу тут случай выказать себя единственно в таком смысле. Неужели же они думают, что можно составить себе самостоятельное понятие о характере действующего лица и вдуматься в него, если роль увидишь в первый раз вечером, накануне представления?

Ведь даже нет времени подумать о смысле тех слов, которые повторяешь. Но предполагая, что каким-нибудь образом изучишь характер действующего лица, то все равно это ни к чему не поведет. Актеру не позволят провести свои собственные идеи. По-видимому, для каждой роли существуют определенные правила, с которыми актер обязан сообразоваться. В провинции оригинальность не имеет никакого значения.

Дождался я, наконец, того, что нашего режиссера обругали, осадили, совсем уничтожили. Он здесь, в провинции, уж очень поднял нос и до того доважничался, что его можно было счесть, по меньшей мере, за начальника станции, а теперь он похож на пузырь, из которого выпустили воздух: к нему приехала его жена.

Число женатых актеров в нашей труппе все увеличивается. Теперь у нас три женатых парочки. Жена нашего комика-буфф, «поющая служанка» — очень хорошенькая собою женщина (отчего это у безобразных мужей всегда бывают хорошенькие жены?). Недавно я играл роль ее любовника, и мы должны были поцеловаться два или три раза. Мне это понравилось, в особенности потому, что она не сильно гримируется. Когда в рот набьется пудра или кармин, то это бывает очень неприятно.

В субботу я удостоился первого «вызова», — в этот день театр был совершенно полон. Конечно, я был в высшей степени польщен, но мне было очень страшно выходить на авансцену, когда поднялся занавес. Мне все думалось: «А что если это ошибка и публике нужен совсем не я». Однако, как только я появился на сцене, мне сейчас начали хлопать, и тут я совсем ободрился. Меня вызвали за комическую роль Жака в «Медовом месяце». Я всегда гораздо лучше играю комические роли, нежели какие-либо другие, и мне все говорят, что их-то мне и следует держаться. Но мне самому не хочется играть таких ролей. Мне хотелось бы блистать в высокой трагедии. Я не люблю комедии-буфф. Я желал бы лучше заставить публику плакать, нежели смеяться.

Когда я играю в настоящее время комические роли, то мне приходится считаться с маленьким неудобством: если я слышу, что публика смеется, то мне и самому хочется смеяться. Я думаю, что со временем отделаюсь от этого недостатка, но теперь, если мне удается быть комичным, то это смешит меня совершенно так же, как и публику; я мог бы сохранить серьезный вид, если бы зрители не смеялись, но когда они захохочут, то мне так и хочется присоединиться к ним. Но меня смешит не одна только моя собственная роль. Если на сцене играется что-нибудь смешное, то это меня забавляет, несмотря на то, что тут замешан и я. Я недавно играл роль Фрэнка вместе с нашим комиком-буфф, который был майором де Бутс. Он был замечательно хорошо загримирован и очень смешон, и я почти не мог играть своей роли, потому что смеялся, глядя на него. Конечно, если пьеса дается довольно часто, то она скоро перестает казаться забавной; но в здешнем театре, где каждая пьеса дается только два раза, шутки не могут прискучить.

Между городскими жителями есть один такой человек, который, с самого дня открытия театра, посещает его аккуратно каждый вечер. Балеты давались целый месяц, и он не пропускал ни одного. Я знаю, что они надоели мне до смерти еще задолго до того, как их совсем перестали давать, а потому решительно не понимаю, что бы я стал делать, если бы мне пришлось высиживать в театре с начала до конца представления. Впрочем, многие из наших покровителей посещают театр довольно часто. Городских жителей, которые ходят в театр, немного, но это всё одни и те же лица. Наша публика, видите ли, приходит сюда для того, чтобы позабавиться. На прошлой неделе пришла какая-то толстая женщина, но оставалась недолго. Здесь все такие толстые, что никто не обратил на нее внимания.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

«Сумасшедший Мэт» пользуется благоприятным случаем

Я прожил один день в Лондоне, прежде чем отправился попытать счастья на новом месте и заглянул в тот театр, где играл прежде. В труппе были все новые лица, но рабочие и статисты, по большей части, те же самые, какие были и в мое время. Милый старый Джим был в своем обычном настроении и весело приветствовал меня следующими словами:

— Ба! Это вы! Вы, должно быть, очень любите наш театр. Какой черт принес вас сюда?

Здесь был также и «сумасшедший Мэт». На сцене шла пантомима, и Мэт, надев картонную голову, играл демона. Из того, что он мне сказал, можно было понять, что нынче его очень обижают. Его вызывают аккуратно после каждой сцены, в которой он появляется со своими собратьями, демонами, и комик сшибает их с ног, но дирекция не позволяет ему опять выходить на сцену и раскланиваться.

— Они мне завидуют, — сообщил мне Мэт шепотом, когда мы шли с ним в «Родней» (актер, встретившись с кем-нибудь из знакомых, кто только в состоянии пить, считает своим непременным долгом угостить его), завидуют, — вот от чего все это происходит. Я начинаю входить в славу, и они боятся, чтобы я их не затмил.

Очевидно, бедняга окончательно сошел с ума, но в то время, когда я об этом думал, он повернулся ко мне и сказал:

— Вы считаете меня за сумасшедшего? Скажите мне откровенно.

Когда какой-нибудь маньяк поставит вам напрямик вопрос, считаете ли вы его за сумасшедшего, то вы чувствуете себя очень неловко. Но прежде чем я мог придумать, что сказать ему в ответ, он продолжал:

— Часто говорят, что я — сумасшедший, — я сам слышал, что люди так говорят. Но даже если я и в самом деле сумасшедший, то, ведь, нельзя же говорить этого человеку прямо в лицо; но только я не сумасшедший, совсем не сумасшедший. Ведь вы не думаете, что я сумасшедший.

Я был так «озадачен», как сказала бы миссис Броун, что если бы я не имел присутствия духа проглотить наперед порядочное количество виски с водой, то, право, не знаю, что стал бы и делать. Потом я придумал сказать что-то вроде того, что «может быть, он немножко эксцентричен, но…»

— Ну вот, — закричал он в сильном возбуждении, — эксцентричен, это так, а они называют это сумасшествием. Но им не придется долго называть меня сумасшедшим, — подождите немного, и мое имя загремит. Тогда они уже не будут называть меня сумасшедшим. Сумасшедший! Да они сами-то идиоты, потому что считают сумасшедшим такого человека, который никогда не был сумасшедшим. Ха, ха, дружище, вот я их скоро разудивлю! Я покажу им, дуракам, олухам, идиотам, кто из нас сумасшедший. «Гений стоит близко к безумию». Кто это сказал, а? Вот тот, кто сказал это, был гением, а его называют, может быть, сумасшедшим. Они — дураки, все дураки, уверяю вас. Они не умеют отличить сумасшествие от гения, но придет день, когда я им покажу… этот день придет.

По счастью, в портерной, в которой мы с ним сидели, совсем не было посетителей, а иначе он своими безумными речами обратил бы на себя всеобщее внимание, что могло быть очень неприятным. Он не раз делал попытки заставить меня послушать, как талантливо он исполняет роль Ромео, и я мог удержать его от этого только тем, что обещал прийти к нему в этот день вечером и послушать, как он будет репетировать свою роль.

Когда мы собрались уходить, то я сунул руку в карман и хотел заплатить, но, к моему ужасу, Мэт опередил меня и положил деньги на прилавок. Я никак не мог убедить его взять свои деньги назад. Он даже обиделся этим предложением и напомнил мне, что в последний раз угощение ставил я, — это было около трех месяцев тому назад. Он гордился тем, что получает шесть шиллингов в неделю, точно какой-нибудь богач, получающий шестьдесят тысяч фунтов стерлингов в год, и я был принужден уступить ему. Итак, он заплатил восемь пенсов, и мы с ним расстались, уговорившись наперед, что я приду к нему вечером «на квартиру». «Помещение у меня плоховато, — объяснил он мне, — но я уверен, что вы не обратите внимания на неудобства в такой квартире, где живет холостяк. Это помещение мне подходит… в настоящее время».

Провести ночь, слушая, как сумасшедший читает роль Ромео — перспектива не особенно приятная, но у меня не хватило духу обмануть этого беднягу, даже и в том случае, если бы я не дал ему слова, и поэтому, просидев вечер совершенно спокойно — что было для меня необычной роскошью — и посмотрев на других актеров, старавшихся меня позабавить, я отправился разыскивать Мэта по тому адресу, который он мне дал.

Дом, в котором он жил, стоял на узеньком дворе и находился позади Нового Проезда. Парадная дверь стояла отворенной настежь, несмотря на то, что было уже двенадцать часов ночи и на дворе очень холодно. На приступке лежал, свернувшись, ребенок, а в коридоре спала какая-то женщина. Пробираясь ощупью в темноте, я наткнулся на эту женщину. Казалось, она привыкла к тому, чтобы по ней ходили, потому что она безучастно подняла голову и затем сейчас же заснула опять. Мэт сказал мне, что он живет на самом верху, а поэтому я поднимался вверх до тех пор, пока не кончилась лестница; тут я остановился и посмотрел вокруг себя. Увидя свет в одной из комнат, я заглянул в полуотворенную дверь и увидал странного субъекта, одетого в костюм ярких цветов, с длинными, падающими на плечи, волосами, который сидел на краю сломанной кровати. Сначала я не мог понять, что это значит, но скоро сообразил, что это Мэт, вполне загримированный для роли Ромео, и вошел в комнату.

Несколько часов тому назад он показался мне очень странным, страннее, чем когда-либо, но теперь его суровое, загримированное лицо и его большие глаза, которые показались мне еще более дикими, чем прежде, положительно пугали меня. Он протянул мне свою худую белую руку, но не встал с места.

— Извините, что я не встаю, — сказал он; он говорил медленно и слабым голосом. — Я сам не знаю, что со мной делается. Мне кажется, что я буду не в состоянии репетировать роль. Очень жалею, что пригласил вас к себе понапрасну, но вы непременно должны прийти ко мне в другое время.

Я уложил его в постель в том костюме, в каком он был, и покрыл его лежавшим на постели старым тряпьем. Несколько минут он лежал смирно, но потом поднял глаза кверху, посмотрел на меня и сказал:

— Я не забуду вас Л., когда мои дела поправятся. Вы относились ко мне хорошо, когда я был беден, — я не забуду этого, друг мой. Скоро представится мне благоприятный случай… очень скоро, и тогда…

Он не кончил фразы, но начал бормотать про себя разные отрывки из своей роли и скоро заснул. Я вышел потихоньку из комнаты и пошел отыскивать доктора. Наконец мне удалось поймать одного эскулапа, и я пошел вместе с ним на чердак, занимаемый Мэтом. Мэт все еще спал; сделав все, что только я мог и уговорившись насчет его с доктором, я ушел, потому что на следующий день, рано утром, я должен был отправиться в путь.

Я не надеялся больше увидать Мэта, и действительно после этого я уже никогда не видал его. Те люди, которые долгое время живут на шесть шиллингов в неделю, задумав умирать, умирают скоро, и через два дня после того, как я видел сумасшедшего Мэта, ему представился благоприятный случай, которым он и воспользовался.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Квартиры и квартирные хозяйки

На Главной Восточной железной дороге с меня взяли лишнего за корзину, и с тех пор я возненавидел эту спутницу. Бесспорно, весу в ней было больше нормы, но актеры доставляют такой хороший доход железным дорогам, что если их багаж и весит несколько более, чем следует, то обыкновенно на это не обращают внимания. Но Бишопсгэтские злодеи были неумолимы. Напрасно я старался убедить их в том, что корзина «легка, как перышко». Но они поставили-таки на своем, — сунули ее боком на какую-то трясущуюся железную дощечку и клали что-то такое, отчего шест поднимался и опускался; а потом дали мне, неизвестно для чего, лоскуток бумажки, на котором стояло «4 шиллин. 4 пенса»; я объяснил им, что мне этого не нужно, но они всучили мне этот лоскуток, как будто бы я нарочно просил их об этом.

Местом моего назначения был маленький торговый городок в одном из восточных графств, куда я приехал около полудня. Из всех городов, в которых мне приходилось когда-либо бывать, этот город можно было бы назвать мертвым городом по преимуществу, несмотря на то, что тут жили люди. Таковы все города в восточных графствах, — они более или менее и мертвые, и в то же время живые, и скорее первое, чем последнее, но тот город, в который я приехал, был олицетворением скуки.

У вокзала не было ни души. На вокзальном дворе стоял один только кэб, в который была впряжена хромоногая лошадь; эта последняя, со своею опущенной головою и согнутыми ногами, изображала собою картину покорившегося судьбе несчастья; но возница куда-то исчез, — может быть, его смыл дождь, который лил как из ведра, не переставая.

Оставив свои вещи на вокзале, я пошел прямо в театр. Дорогой я заметил две или три зеленых афиши, озаглавленных: «Королевский театр»; в них говорилось, что известный всему миру трагик из Дрюри-Лэна будет сегодня вечером великолепно исполнять свои роли в «Ричарде III-м» и «Идиоте-свидетеле». Жителей города, ради их собственной пользы, просили «приходить пораньше». Когда я пришел в театр, то вся труппа была уже в сборе на сцене, и актеры имели такой же мрачный вид, как и сам город. У всех них был насморк, не исключая и антрепренера, «известного всему миру трагика из Дрюри-Лэна», который, кроме этого, страдал еще и невралгией в лице (tic douloureux).

После того как были прорепетированы на скорую руку трагедия, мелодрама и шутка, которые давались в этот день вечером (до моего приезда все мои роли пересылались мне по почте), я отправился разыскивать себе квартиру, так как пришел к убеждению, что мне одному будет веселее, нежели в обществе какого-нибудь актера из этой труппы.

Когда переезжаешь из одного города в другой, то нельзя сказать, чтобы отыскивание квартиры было особенно приятным делом. Это значит, что человек должен проходить час или два взад и вперед по глухим улицам, поглядывать искоса на окна, стучаться в двери и ждать на подъездах. Все это время вам представляется, что за вами следят все жители улицы, что они считают вас или за обманщика с просительными письмами, или за сборщика водяного налога, а потому относятся к вам с презрением. Вы только тогда и найдете подходящее помещение, когда перебываете во всех тех, которые вам не подходят. Если бы только можно было начать с конца и идти в обратном порядке, то поиски прекратились бы сразу. Но почему-то всегда случается, что вам это не удается и вы бываете принуждены идти обычным путем. Во-первых, есть такие комнаты, за которые запрашивают вдвое против того, сколько вы можете дать, и тут вы говорите, что зайдете опять и что вам нужно наперед повидаться с одним приятелем. Потом есть такие комнаты, которые только что сдали, или сейчас сдадут другому, или же сейчас не сдают. Есть такие комнаты, в которых вы должны спать в одной постели с другим джентльменом, а этот другой джентльмен оказывается или бильярдным маркером из отеля напротив, или же каким-нибудь получающим поденную плату фотографом.

Есть такие хозяева, которые не пустят вас к себе потому, что вы не женаты и с вами нет жены, или же потому, что вы — актер; хозяева, которые требуют, чтобы вас целый день не было дома, или такие, которые требуют, чтобы вы возвращались домой в десять часов вечера. А затем бывает и так, что вам отворит дверь какая-нибудь одетая неряшливо женщина, а за ней бежит целая куча грязных ребятишек, которые держатся за ее юбку и смотрят на вас с немым ужасом, очевидно думая, что вот и на самом деле пришел тот «большой страшный человек», которым их так часто пугают; или выйдет какой-нибудь дурак — муж, который почешет в голове и скажет, что вам лучше зайти в другой раз, когда будет дома «хозяйка»; или же — что раздражает всего больше — хозяйка, когда вы уйдете, остановится в дверях и будет смотреть вам вслед, так что у вас пройдет охота смотреть квартиры в других домах на этой улице.

Я был готов ко всему этому, когда отправился отыскивать квартиру, но мне не было суждено испытать это мучение. В настоящем случае я был избавлен от затруднения выбрать себе квартиру по той простой причине, что совсем не было таких комнат, которые отдавались бы внаймы. По-видимому, жителям этого прелестного места никогда и в голову не приходила мысль о том, что кто-нибудь пожелает нанять здесь квартиру, чему я нисколько не удивляюсь. Были две гостиницы на Гай-стрит, но провинциальные актеры не имеют достаточных средств для того, чтобы жить в гостинице, хотя бы и недорогой, а «меблированных комнат» или же «комнат с кроватью для одиноких джентльменов» и совсем не было. Я исходил все улицы в городе, но нигде не нашел ни одного билетика, а затем прибегнул к последнему средству — пошел в булочную для того, чтобы справиться.

Я, право, не знаю, отчего булочники должны лучше других торговцев знать семейные дела своих соседей, но почему-то я всегда думал, по крайней мере, думал до тех пор, пока мое мнение не было сразу опровергнуто. Я спросил у двух булочников, но оба они только покачали головой и сказали, что не знают никого из обывателей, кто бы сдавал внаймы комнаты. Я был в отчаянии, но на Гай-стрит, осматривая дома, я увидал, что в дверях магазина модистки стоит какая-то особа с очень приятным личиком и смотрит на меня с улыбкою.

Это внушило мне некоторую надежду, я также улыбнулся и спросил у обладательницы приятного личика, не может ли она порекомендовать мне какую-нибудь квартиру. Обладательница приятного личика была, по-видимому, удивлена этим вопросом.

— Разве monsieur намерен поселиться в городе?

На это monsieur ответил, что он — актер. Madame была приведена в восторг и улыбнулась еще приятнее, чем прежде. Madame так любила театр. Но она так давно не была ни в одном театре, о, так давно… не была с тех пор, как она выехала из Риджент-стрит, — Риджент-стрит в нашем Лондоне. А знает ли monsieur Лондон? Тогда она бывала во многих театрах, которых там и не сочтешь. И в Париже тоже. Ах, Париж! Ах, парижские театры! Ах! Но здесь, куда же пойдешь? Этот город такой сонный, такой глупый. Мы, англичане, такой скучный народ. Ее мужу было все равно. Он тут родился. Он любил скуку, — он называл ее однообразием. Но madame любила веселье. А этот город был такой невеселый.

При этом madame сложила свои ручки — а у нее были прехорошенькие маленькие ручки, — и имела такой несчастный вид, что monsieur почувствовал сильное желание взять ее в свои объятия и утешить. Но он одумался и сдержал свой великодушный порыв. Затем madame объявила о своем намерении отправиться в театр в тот же вечер и пожелала узнать, какие идут пьесы.

Когда monsieur объявил ей, что «известный всему свету трагик из Дрюри-Лэна будет великолепно исполнять свои роли в «Ричарде III — м» и «Идиоте-свидетеле»», то это, по-видимому, произвело на нее большое впечатление, и она думала, что это — комедия. «Посмеяться над тем, что забавно, — повеселиться, это так приятно.»

Monsieur подумал, что madame покажется многое смешным в великолепном исполнении «Ричарда III — го» и «Идиота-свидетеля», даже если она найдет шутку немного тяжеловесной, но он не сказал этого вслух.

Затем madame напомнила monsieur, что он ищет квартиру. Madame взяла в ротик кончик указательного пальца, наморщила брови и сделалась серьезна. «Да, тут есть мисс Кемп, она иногда пускала к себе постояльцев. Но мисс Кемп такая строгая, такая требовательная. Она требует, чтобы все вели себя хорошо. А хорошо ли ведет себя monsieur»? — Это было сказано с такой улыбкой, которая выражала сомнение.

Monsieur осмелился было высказать такое мнение, что всякому мужчине достаточно посмотреть в глаза madame пять минут для того, чтобы сделаться святым. Мнение monsieur было осмеяно, но, несмотря на это, ему дан был адрес мисс Кемп, к которой он, заручившись рекомендацией своей очаровательной знакомой француженки, и отправился.

Эта мисс Кемп была старая дева и жила совершенно одна в маленьком треугольном домике, стоявшем на заросшем травою дворе, за церковью. Это была чистенькая старушка, с быстрым взглядом и острым подбородком. Вскинув голову, она быстро оглядела меня с головы до ног и потом сказала, что, вероятно, я приехал в город для того, чтобы работать.

— Нет, — отвечал я, — я приехал для того, чтобы играть. Я — актер.

— О, — сказала мисс Кемп, а потом прибавила строгим тоном: — Вы женаты?

Я с неудовольствием опровергнул это предположение.

Вслед за этим старушка попросила меня войти в комнаты, и мы с ней скоро подружились. Я всегда схожусь со старухами. После молодых я люблю их больше всех других особ женского пола. Да к тому же мисс Кемп была очень милая старушка. Несмотря на то, что она была старой девой, она высказала по отношению ко мне материнскую заботливость — так печется о своих цыплятах курица, ходящая на дворе у амбара. Я сказал, что пойду купить чего-нибудь к чаю и схожу за своей корзиной, но она не хотела об этом и слышать.

— Да что вы, дитя мое, — сказала она, — идите скорее и снимайте мокрые сапоги. Я пошлю кого-нибудь за вашим багажом.

И мисс Кемп заставила меня снять пальто и сапоги и сидеть у камина с ногами, закутанными в платок, а сама она в это время поджаривала ломтики хлеба, резала мясо, гремела чайным прибором и болтала.

Я жил у мисс Кемп только одну неделю, потому что труппа пробыла в городе не более недели, но я долго не забуду этой необыкновенной старой девы, с ее суетливостью и добрым сердцем. Я еще и теперь вспоминаю чистенькую кухню, где весело горит огонь, решетка у печи так и блестит, а перед огнем лежит, развалившись, толстый мурлыкающий кот. На столе стоит ярко горящая лампа старинного фасона, а между столом и огнем сидит на своем стуле, с высокой спинкой, и сама маленькая старушка с чулком в руках; на коленях у нее лежит раскрытая Библия. Я желаю, чтобы эта картина оставалась и теперь в том виде, в каком я видел ее тогда, и пусть останется такою же многие годы.

Должно быть, мне выпало особенное счастье, что я нападал на таких хороших хозяек, а то они бывают, по большей части, злобными женщинами. Мне часто приходилось иметь с ними дело и, говоря вообще, они были ко мне добры, предупредительны и никогда не выжимали из меня копейку, — совсем наоборот. Мне всего лучше жилось у провинциальных хозяек, но даже и между лондонскими хозяйками, которые, вообще, далеко не так симпатичны, как их провинциальные товарки по профессии, мне никогда не приходилось встречать наводящего страх типа солдата в юбке, о котором я так много слышал.

Может быть, читателю покажется странным, что я защищаю квартирных хозяек, так как их обвиняют во многом, но справедливость требует, чтобы я высказал то, что пришлось испытать мне самому. У них есть свои недостатки. Они грубо обходятся с прислугой (но в этом случае и прислуга говорит им дерзости, так что, может быть, прислуга только платит им тою же монетой), непременно хотят сами жарить котлеты и так много говорят, что хоть бы впору какому-нибудь ирландскому члену парламента. Они непременно расскажут вам обо всех своих огорчениях и заставляют вас дожидаться завтрака, который приготовляют сами. Они не устают перечислять все, что они сделали для какого-нибудь неблагодарного родственника, приносят огромную пачку относящихся сюда писем и выражают желание, чтобы вы их прочли.

Они также надоедают вам до смерти, рассказывая каждый день со всеми подробностями о том, что сказал или сделал один безупречный молодой человек, бывший когда-то их постояльцем. По-видимому, этот молодой человек был совсем подавлен необычайной добротой упомянутой хозяйки. Он много раз говаривал ей со слезами на глазах: «Ах, миссис такая-то, вы были для меня больше, чем мать», и при этом он жал ей руку и говорил, что ничем не может заплатить ей за ее доброту. Последнее оказывалось верным, потому что в конце концов он обыкновенно уезжал от нее, задолжав ей порядочную сумму.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Я играю в постоянной труппе

Мне жилось очень плохо в той труппе, в которую я теперь поступил. Какова была эта труппа, мы узнаем из следующих выдержек:

…— Дорогой Джим. Если я останусь долго в этой труппе, то, наверно, сойду с ума (ты, может быть, скажешь, что это не трудно, так как ума у меня немного). Мне нужно поскорее уйти отсюда. Дело поставлено до такой степени плохо, что ты себе не можешь и представить. Театр Крэммлеса, по сравнению с тем, как ведется дело у нас, покажется настоящей Comedie Francaise. У нас нет ни режиссера, ни кассира. Если только это одно, то я не стал бы роптать, но мы должны сами расклеивать афиши, общими силами рисовать декорации и собирать у входа деньги, — хотя эта последняя обязанность не особенно трудна. У нас нет определенных амплуа. Мы все играем «ответственные» роли и последние распределяются между нами с полнейшим беспристрастием. Что касается жалованья, то и тут соблюдается восхитительное равенство: мы все получаем гинею. То есть, это в теории; в действительности же мы получаем различное жалованье, каждый, соответственно с умением приставать и требовать его; maximum, до которого доходит который-нибудь из актеров, это — пятнадцать шиллингов.

Но когда подумаешь, перед какой публикой мы играем, то остается только удивляться, что мы получаем и такое жалованье. Каждый вечер делается страшно, когда посмотришь на зрительную залу. Она так тускло освещена (потому что, в видах экономии, газ пускается только на одну четверть против нормы), что едва видно, как пройти, и так пуста, что в ней долго отдается всякий звук, и когда в какой-нибудь сцене говорят два лица, то представляется, что говорит целая дюжина. Вы ходите по сцене и видите, что перед вами разбросаны там и сям по партеру каких-нибудь двадцать человек; еще несколько человек облокотились на перила галереи и не слушают пьесы, потом виднеются две или три небольших группы в ложах, а фоном для этих пятен, какими представляются несчастные зрители, служат бросающиеся в глаза голые доски и мрачные кресла. При такой обстановке играть невозможно. Все, что только можно сделать, это дотянуть как-нибудь роль до конца, и зрители, которые, очевидно, все без исключения жалеют с самого начала представления о том, что пришли в театр — они даже и не думают этого скрывать — бывают так же рады, как и мы сами, когда окончится пьеса. В каждом городе мы останавливаемся только на неделю и везде играем одни и те же пьесы, так что, само собою разумеется, теперь не нужно учить ролей и не бывает репетиций; но я жалею, что нет ни того, ни другого; все, что угодно, было бы лучше этого наводящего тоску однообразия.

Я мог бы догадаться, что это за труппа, судя по тем ролям, которые пересылались мне по почте. Я играю Дункана, Банко, Сейтона и убийцу в «Макбете», Тибольта и Аптекаря в «Ромео и Джульетте», Лаэрта, Осрика и второго актера в «Гамлете» и т. д. во всех пьесах. Никто из нас не играет меньше двух ролей в одной и той же пьесе. Только что нас убьют, или уберут куда-нибудь в качестве одного лица, как мы снова выходим на сцену в другой роли, и все это делается так скоро, что у нас почти нет времени на то, чтобы переменить костюм. Я иногда выхожу на сцену в совершенно новой роли в прежнем костюме и только наклеиваю себе бороду. Это напоминает мне того негра, который взял шляпу своего господина, воображая, что его примут за «одного из этих белых». Я думаю, что если бы зрители — если только в театре были бы зрители — постарались вникнуть в пьесу, то им сделалось бы очень смешно; а если бы они были хотя сколько-нибудь знакомы с произведениями нашего национального поэта, то они были бы еще более озадачены. Мы так исправили оригиналы, что их не узнал бы сам Шекспир. В пьесах только одна треть принадлежит Шекспиру, а две трети — известному всему миру трагику из Дрюри-Лэна.

Само собою разумеется, что я так и не получил денег за проезд по железной дороге, хотя мне и обещали их отдать по приезде на место, и теперь я уже перестал их просить…

Через несколько недель мне представился случай переменить труппу, и едва ли нужно прибавлять, что я с радостью ухватился за него. Мы проезжали через один большой город, который был главным местопребыванием постоянной труппы, ездившей на гастроли только в ближайшие города; услыхав, что оттуда недавно ушел один из актеров, игравший «ответственные» роли, я пошел прямо к антрепренеру, предложил свои услуги и был принят. Разумеется, мне следовало бы предупредить прежнего антрепренера за две недели, как всегда делается, но в настоящем случае он едва ли мог требовать этого. Итак, я подарил известному всему свету трагику из Дрюри-Лэна все недоплаченное им мне жалованье — при такой щедрости с моей стороны мы с ним оба осклабились — и сейчас же ушел от него. Я не думаю, чтобы он очень жалел обо мне. Благодаря этому, у него каждую неделю оставалось несколько шиллингов в кармане, потому что мое место было замещено одним музыкантом из оркестра, так что в оркестре осталось только два человека.

Та труппа, к которой я теперь принадлежал, была одною из очень немногих постоянных трупп, которые в это время еще оставались в провинции. Тогда уже прочно установилась другая система и были в ходу странствующие труппы, которые поэтому вытеснили труппы старого типа, которые из года в год играли обыкновенно все в одном и том же тесном кругу и считались как бы учреждением в каких-нибудь посещаемых ими шести городах. Я не стану говорить здесь о сравнительных достоинствах или недостатках той и другой системы. У каждой из них есть выгодные и невыгодные стороны, не только с точки зрения «школы», но также личных интересов актера и удобств для жизни. Я скажу только одно относительно последней из этих систем, что я лично предпочитал суетню и разнообразие при переезде из одного города в другой.

И действительно, несмотря на все неизбежные при путешествии заботы и неприятности именно в этой постоянной перемене — в этой беспрестанно меняющейся панораме различных сцен и обстоятельств, среди которых я находился, и заключалась для меня главная прелесть жизни актера. В молодости всегда приятна перемена, какого бы рода она ни была, как в большом, так и в малом. В это время в нашем прошлом еще не было тех разочарований, которые могли бы охладить нас и заставить отнестись скептически к тем благоприятным случаям, которые, может быть, готовит нам будущее. Молодой человек смотрит на всякую перемену, как на новый случай испробовать свои силы. При каждом новом отправлении в путь воображение рисует ему более блестящий успех и при каждом новом повороте дороги он надеется дойти до цели.

В каждом новом городе, в который я приезжал, и во всякой новой труппе, в которую я поступал, мне представлялся и новый случай выказать свой талант. Тот гений, который был не понят известной публикой, мог быть признан и оценен другой. И относительно других, менее важных вещей я также всегда питал надежду, что они изменятся к лучшему. Может быть, думалось мне, я найду в новой труппе приятных собеседников, задушевных приятелей, может быть, актрисы будут необыкновенно милы, а деньги вернее. Самое путешествие, возможность видеть незнакомые города и деревни, играть в разных театрах, жить на различных квартирах, случайно проезжать через Лондон и заглянуть домой, все это способствовало тому, чтобы я находил наслаждение в жизни такого рода и вполне примиряло меня со многими ее неприятными сторонами.

Но жить безвыездно, в продолжение почти шести месяцев, в скучном провинциальном городе, не имея другого развлечения, кроме карточной игры и сплетен в общей зале какого-нибудь трактира, — это не доставляло мне никакого удовольствия. Вероятно, пожилые или женатые оставались довольны такой жизнью. Они, или, по крайней мере, некоторые из них, родились в этой труппе, женились на актрисах из этой труппы и надеялись играть до самой смерти в этой труппе. Они были известны во всем округе. Они интересовались городами этого округа, города также интересовались ими и жители приходили на их бенефисы. Они постоянно приезжали на одну и ту же квартиру. Они не могли забыть места, где они жили, что иногда случается со странствующим актером в первый день его приезда в новый город. Они не были никому неизвестными бродягами, ходящими из одного места в другое и не находящими себе приюта; они были гражданами, жившими среди своих друзей и родственников. Они привыкли к каждому стулу в своих комнатах. Их квартира была не просто меблированными комнатами, но «своим углом», если только может быть «свой угол» у провинциального актера.

Не подлежит сомнению, что они «любили скуку», как сказала бы madame, но я, полный сил молодой холостяк, находил этот город «о, таким невеселым», но хотя я и находил его невеселым, я прожил здесь пять месяцев, в продолжение которых я, как кажется, написал громадное число писем многострадальному Джиму. Но то в них, о чем следует здесь упомянуть, заключается в следующих выдержках:

…Теперь мне уже не так трудно, как прежде. Было очень трудно в начале, так как мы меняли афишу почти через день, но теперь я овладел репертуаром и выучил все роли, которые я должен был играть. Но бывает нелегко и теперь, когда идет чей-нибудь бенефис, в особенности, когда ставится какая-нибудь пьеса из современной жизни, потому что в этом случае мне, как актеру, имеющему хороший гардероб, дают обыкновенно играть «джентльменскую роль», а такая роль всегда довольно длинна. Роль оказывается еще более трудной потому, что здесь всякий актер прибавляет от себя. Здесь никто не говорит по книге. Актеры начинают говорить то, чего нет в оригинале, и тут я совсем погибаю, и не знаю, где я, на каком месте.

Недавно мне дали очень длинную роль, которую я должен был играть на следующий день. Я просидел над ней почти всю ночь. Утром, на репетиции, наш характерный комик, с которым мне приходилось играть в этой пьесе больше, чем со всеми другими действующими лицами, спросил меня, как идут мои дела. «Да я думаю, что знаю немножко роль, — отвечал я, по крайней мере, я отлично выучил реплики». — «О, пожалуйста, не хлопочите о репликах», — весело сказал он мне в ответ. — «От меня вы не услышите ни одной реплики. Я теперь говорю свои собственные слова. Обращайте внимание только на смысл».

Я стал обращать внимание только на смысл, но божусь тебе, что не нашел никакого смысла в том, что он говорил. Слова были его собственные, это не подлежало сомнению. Я и сам не знаю, как я справился с этим. Когда я запинался, то он помогал мне, делая намеки вроде следующих: «Продолжайте; говорите то, что у вас сказано об отце», или: «А сказали вы мне то, что говорила Сарра?»

Пожалуйста, купи мне пару подержанных триковых панталон у Стинчкома, прикажи их вымыть и пришли ко мне. Если они будут и очень поношенные, то это ничего. Мне они нужны для того, чтобы надевать их под другое трико. В будущий понедельник я должен выходить на сцену в черном трико. От него ноги кажутся страшно худыми, а они у меня и без того не очень то толсты.

Я приобрел себе пару сапог, которым цены нет (впрочем, они и должны быть такими, потому что я заплатил за них пятнадцать шиллингов). Если их растянуть в настоящую длину, то они доходят почти до талии — это американские ботфорты; с отворотами из опойка, с золотым галуном и кисточкой — это высокие старинные сапоги; с отворотами из цветной кожи вместо золотого галуна и кисточки — охотничьи сапоги; со сборами у щиколотки и раструбами в верхней части голенища, они — сапоги времен Карла или Кромвеля, смотря по тому, есть-ли на них украшение — золотой галун и бант, или нет. Но за ними надо следить зорко, потому что они имеют обыкновение, без твоего ведома, принимать совершенно другой вид, так что в то время, когда ты храбришься и поднимаешь одну ногу в таком сапоге, какие бывают у разбойника на большой дороге, другая твоя нога щеголяет в сапоге времен «кавалеров». Мы здесь очень хорошо загримировываемся для пьесы. При театре есть прекрасный гардероб.

Я, право, желал бы, чтобы афиши составлялись людьми, понимающими дело, а не кассирами. Если случится так, что кассир, почему-нибудь, не поставит твоей фамилии против чужой роли, то он непременно поставит ее против роли не существующей: если же ему удастся против известной роли поставить соответствующую фамилию, то фамилия будет исковеркана. Тут есть одно премилое созданье, ты это знаешь; меня оштрафовали на полкроны за то, что я не пришел на репетицию. А ведь я был все время там, это только через дорогу, и когда я вернулся, то репетиция была уже окончена. Во всем виноват наш дурак суфлер: он знал, где я нахожусь. Я ему за это отплачу…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Мщение

Вот дальнейшие выдержки:

…Кажется, мне придется побеспокоить тебя просьбой купить мне другой парик. Я думал, что мои собственные волосы годятся для того, чтобы играть роли современных молодых людей, но у нас думают, что они для этого слишком темны. «Будьте добродетельны, и у вас будут волосы цвета кудели», таково, по-видимому, основное правило всей театральной морали. Мне хотелось бы соблюдать такую же экономию в париках, какую соблюдает наш Первый Старик. Он выходит в одном парике во всех пьесах. Он надевает его как следует, когда бывает серьезным стариком и задом наперед, когда ему нужно быть смешным.

Заговорив о париках, я припомнил то, что случилось недавно с нашим антрепренером. Ему уже за пятьдесят, но он воображает себя чем-то вроде Чарльза Мэтьюс и играет роли jeune premier'oв. И вот в субботу вечером он вышел на сцену в одной старинной английской комедии, в роли любовника; на голове у него была одета одна из этих огромных треуголок. «Кто этот прекрасный собою молодой человек с белокурыми волосами?» — спрашивает героиня у своей наперсницы. «О, этот, — да это сэр Гарри Монфор, храбрый молодой дворянин, который спас государю жизнь. Он самый молодой из всех офицеров в лагере, но уже и теперь самый известный между ними». «Доблестный молодой человек, — бормочет про себя героиня, — мне бы хотелось поговорить с ним. Позови его сюда, Элеонора». И вот Элеонора позвала его сюда, и он вприпрыжку подбежал к героине. Когда героиня говорила с ним, то он по своей юношеской застенчивости, очень сконфузился. «Ах, madame» — говорил он вздыхая, сняв свою шляпу и кланяясь чуть не до земли… «Что за черт! Над чем так смеется публика? Ах, ты…».

Вместе со шляпой он снял и парик, и бедная, старая, плешивая голова «доблестного молодого человека» обнажилась на потеху не умеющей себя сдерживать публики.

На прошлой неделе я совсем было собрался приехать ненадолго в Лондон. Моей фамилии не было на афише целых три вечера сряду. Но за проезд по железной дороге мне пришлось бы заплатить почти половину недельного жалованья, поэтому я удовольствовался поездкой в Р. и побывал в тамошнем театре. Я встретился с В. Он женился на маленькой Нолли, которая была «Гостьей» в ***. Она теперь в Абердине и он не видал ее целых три месяца. Это тяжело для молодой четы, — еще нет года, как они женаты. Пожилые актеры переносят такие вещи очень легко, но бедный В. очень огорчен этим. Они жили вместе, пока была возможность, но дела пошли так плохо, что они принуждены были расстаться, и каждый из них взял первый попавшийся ангажемент…

Ты помнишь, я рассказывал тебе, как наш суфлер подвел меня под штраф за то, что я тогда не пришел на репетицию. Я сказал, что отплачу ему за это, и действительно отплатил. Или лучше сказать, мы отплатили — то есть я и еще один из актеров, который что-то имел против него потому, что он — человек надутый, во все сует свой нос и всем противен. Он по уши влюблен в одну девицу, мисс Пинкин, отец которой держит железную лавку рядом с театром. Старик ничего не знает об этом, и влюбленные прибегают ко всевозможным хитростям для того, чтобы иметь возможность поговорить друг с другом. А одно из окон в нашей уборной приходится как раз напротив окна, освещающего лестницу, которая ведет в их квартиру, так что суфлер и молодая девушка часто переговариваются через окно; раз или два он перекинул из одного окна в другое доску, и по ней пробрался в дом, в то время, когда не было отца. Ну так вот, мы недавно нашли клочок бумажки, на котором было что-то написано ее рукою и, подделавшись под ее почерк, написали ему письмо, в котором говорилось, что отец ее ушел из дома, что ей очень нужно его видеть и чтобы он влез через окно в дом и ждал ее на площадке до тех пор, пока она не выйдет на лестницу. А потом, перед самой репетицией, мы вышли на улицу и дали одному уличному мальчишке два пенса с тем, чтобы он отнес это письмо к нему.

Само собою разумеется, как только мы увидали, что он благополучно пробрался в дом и скрылся из глаз, то мы сейчас же втащили в уборную доску и затворили окно. По мере того как время проходило, на сцене становилось очень шумно. «Где этот ***!» кричал с сердцем режиссер. «Где этот черт ***! Это очень скверно с его стороны, что он заставляет всех нас ждать столько времени». А потом послали рассыльного мальчика в четыре питейных заведения, затем к нему на квартиру, потому что книга была у него в кармане и без него мы не могли начать репетицию. «О, это очень скверно с его стороны, что он ушел и задержал репетицию, — закричал опять режиссер после того, как прошло еще полчаса. Я оштрафую его за это на пять шиллингов. Я не позволю себя дурачить». — Он вернулся приблизительно через час и на всех бросал молниеносные взгляды. Он не хотел давать никаких объяснений. Мы только и могли добиться от него одного, что если он найдет человека, который это сделал, то свернет ему шею.

Из того, что мальчик торговца железом рассказал нашему рассыльному, мы узнали, что дело происходило по-видимому таким образом: он прождал на лестнице целых три четверти часа, не смея шевельнуться, а затем старик, который поднимался по лестнице, пожелал узнать, что он тут делает. Потом в доме поднялся настоящий скандал и девушка побожилась, что она никогда не будет больше говорить с ним за то, что он ее со всеми перессорил, а четверо из ее родственников, мужчины громадного роста, выразили твердое намерение переломать ему все ребра; и мальчик прибавил, что, насколько он их знает, они способны сдержать свое слово. Мы сочли нашим долгом сообщить обо всем этом суфлеру…

Дальше я не нашел в письмах ничего такого, что бы относилось к театру, до тех пор, пока не перешел к следующему, написанному приблизительно через четыре месяца после того, как я поступил в труппу:

…Я не мог написать на прошлой неделе, потому что был очень занят. Это было что-то ужасное. К нам приехал сюда на две недели N — знаменитый актер из Лондона. Его репертуар состоит из восемнадцати пьес — восьми «законных», пяти драм, четырех комедий и одного фарса; а нам на приготовление была дана только одна неделя. Репетиции были в десять часов утра, и в три часа, и в одиннадцать часов, по окончании представления. Я, прежде всего, взял назначенные мне роли и выучил их одну за другой. Потом я увидал, что все они у меня перемешались в голове и чем больше я старался припомнить, что принадлежит к какой роли, тем больше я позабывал, что к чему относится. На репетиции я говорил места из Шекспира в фарсе, а многое из того, что относилось к фарсу и некоторые фразы из всех пяти драм — в одной из комедий. И тогда режиссер принялся меня поправлять, но потом и сам запутался и спрашивал, не может ли кто-нибудь сделать такое одолжение — сказать ему, что собственно идет на репетиции; на что примадонна и Первый комик-буфф отвечали ему, что это одна из драм, но Второй комик-буфф, субретка и дирижер оркестра утверждали, что это комедия, между тем как все мы, остальные, были так озадачены, что совершенно не могли судить о чем бы то ни было.

От этого напряжения я так измучился, что и сам не знаю, на голове я стою или на ногах; а наш Первый Старик… ну да о нем я буду говорить после. Мне было особенно трудно потому, что вследствие несчастья, случившегося с нашим «Гостем», я должен был заменить и его. Он играл какую-то роль, в которой кто-то — кажется «Отец семейства» — старается заколоть его в то время, когда он спит. Но именно в тот момент, когда мнимый убийца кончает свой монолог и хочет нанести удар, он просыпается, вскакивает, и между ними завязывается страшная борьба. Я думаю, что в этом последнем случае второй актер был пьян. Но как бы то ни было, все это было проделано очень неловко и у Р., нашего «Гостя», был вырезан глаз и теперь он обезображен навек. Теперь он уже не может оставаться на своем старом амплуа и должен будет играть отцов семейства, или в буффе, или, вообще, такие роли, в которых наружность не имеет значения. Бедняга страшно огорчен; это его «подрезало» — не подумайте, что я хочу сделать каламбур из этого ужасного случая — и, кажется, больше всего раздражен против меня за то, что я его заместил; но, право, ему не следует раздражаться; если его несчастье принесло мне какую-нибудь выгоду, то эта выгода слишком ничтожна сравнительно с тем, сколько мне прибавилось дела; и я думаю, что, вообще, так как приехала еще и эта знаменитость, мне было бы гораздо приятнее оставаться при своих ролях. Я знал многие из ролей, которые я должен был играть, но теперь пришлось все учить вновь.

Я хотел рассказать тебе о нашем Старике. Он всегда хвастался тем, что за последние десять лет совсем не учит ролей. Я, право, не знаю, в чем тут заслуга, что он этим так гордится, но нет сомнения, что он считал это замечательно искусным со своей стороны; и он дошел даже до того, что стал презирать всякого актера, который учит свои роли. Поэтому ты можешь себе представить, что было с ним, когда ему вручили шестнадцать длинных ролей, а из них, по крайней мере, одиннадцати он никогда и не видал, и потребовали, чтобы он знал их все в совершенстве к следующему вторнику. Все заметили, что он тут много не разговаривал. Он, вообще, был очень словоохотливым стариком, но, взглянув на сверток ролей, он сделался задумчивым и рассеянным и не присоединился к тому хору проклятий, которые очень энергично и вслух, и про себя повторяли остальные актеры труппы. Единственный человек, к которому он обратился, это был я: случилось так, что я стоял у двери, ведущей на сцену, в то время, когда он уходил из театра. Он вынул сверток ролей из кармана и показал его мне. «Что, маленький сверточек, а? — сказал он. — Я сейчас пойду домой и все их выучу, — вот что я сделаю». Затем он улыбнулся — какой-то грустной, слабой улыбкой — и медленными шагами вышел на улицу.