Он бы еще так полежал. Тихо и бездумно. Как вдруг начало подпекать справа.
«Рана?» – подумал он, но, учуяв сильный запах гари, вскочил на ноги. И тут же застонал от боли.
Пару ребер ему снесло точно, боль была знакома по институтским занятиям боксом. А еще много ушибов и царапин.
Однако теперь его больше занимало другое.
Справа, на расстоянии буквально семи-восьми метров, разгоралась какая-то большая самолетная деталь, похоже – искореженный фрагмент салона. Воняло сгоревшим керосином, резиной и почему-то – жареным мясом.
Железнов вдруг с ужасом понял – почему.
Хромая, он отковылял от горящего обломка на некоторое, как ему показалось – безопасное, расстояние. И огляделся.
Он стоял точно на верхушке небольшого холма – скорее даже пригорка, – со всех сторон засаженного елочками меньше человеческого роста.
По одну сторону пологого холма валялся огромный, оторванный с куском фюзеляжа хвост самолета, нелепо смотрящийся среди ельника. Неподалеку лежал сорвавшийся с креплений двигатель. Все это дымилось.
А вот по другую сторону – лучше бы не смотреть. Там разливалось огненное море, и, похоже, с каждой секундой оно становилось ярче и жарче.
«Тоня!» – вдруг сообразил Глеб. Раз из разорванного ударом салона вышвырнуло его, то могло повезти и ей!
Со стороны развалившихся и горевших останков основной части фюзеляжа один за другим прогремели два взрыва. Там точно искать нечего.
Он пошел, продавливая наст и по колено проваливаясь в снег, в обратную сторону, старательно обходя крупные дымящиеся куски самолетной обшивки. Пройдя метров сто и ничего не обнаружив, вернулся к хвосту. Взяв место его падения за реперную точку, вновь пошел расходящейся спиралью, не переходя, впрочем, вершины пригорка. Даже смотреть в ту сторону было страшно.
И он ее нашел!
Тоня лежала в довольно глубоком сугробе, пробив снег почти насквозь. Сугроб спас ей жизнь, снизив силу удара. Но он же и замаскировал ее так, что, если б не Глеб, нашли бы ее обглоданный лисами скелет только весной.
Девушка была без сознания, однако даже поверхностный осмотр показал, что ее повреждения существенно серьезнее, чем у Железнова, хотя и у того сломанные ребра на вдохе болели чертовски.
Ничего, главное – жива. И даже довольно ровно дышит – вместо зеркальца Железнов использовал свои очки-«хамелеоны».
Вспомнив все, что знал, Глеб зашинировал ей сломанную, неестественно вывернутую в локте руку, благо сухих палок валялось достаточно. Вместо бинта сошел его длиннющий шелковый шарф, подарок Тамары по случаю тринадцатилетия их свадьбы.
Тамара привезла его из Парижа, и даже Глеб, обычно равнодушный к тряпкам, восхитился: настолько изящна и элегантна была эта вещица. Впрочем, будь она хоть шедевром от-кутюр, свой звездный час эта бутиковая штучка пережила все-таки здесь, в заснеженном подмосковном лесу, спасая руку девчонке, только что свалившейся с неба.
Лишь после этого он занялся приведением Тони в чувство.
Она застонала, открыла глаза. Долго, не меньше минуты, соображала, что к чему.
– Мы живы, – наконец улыбнулась девчонка.
– Несомненно, – подтвердил стоявший возле нее на коленях Глеб.
– А… – хотела спросить Тоня, но вопроса не задала. Сама разглядела,
– Все, – тихо подтвердил Глеб. И пассажиры, и хамоватая тетка без мужа, но с больным ребенком. И Анатолий Максимович Зайцев тоже. Единственный из всех, кто вряд ли хотел бы выжить после всего случившегося.
А может, он и не виноват вовсе. Найдут «черные ящики», вскроют ленты самописцев. Разберутся.
Но их, Глеба и Тоню, все это уже не касается. Потому что если сейчас войти в положение тех, за вершинкой, то легко можно спятить. А это было бы уже слишком: сначала упасть с километровой высоты и выжить, а потом – спятить.
– Поехали, девочка, – принял решение Железнов.
– Куда? – прошептала Тоня.
– К людям, – объяснил Глеб, стараясь так поднять ее на руки, чтобы не причинить особой боли ни ей, ни себе.
Вроде бы получилось. Слава Богу, руки свободны. Тут пришла дурная мысль, что и его дипломат скорее всего тоже выскочил из фюзеляжа. А там – ноутбук за пару тысяч баксов. И много всяких полезных и нужных бумаг. Но пришла мысль и ушла. Ибо ее дурость была очевидной.
Шли долго. А может, так показалось уставшему и подраненному Глебу. Даже удивление взяло. Ведь это все-таки Подмосковье, а не бескрайние просторы Восточной Сибири!
Но наконец вышли к асфальту. Не трасса, конечно, однако раз асфальт положен, значит, это кому-то нужно.
Первым показался серо-голубой «москвичонок»-пикап. Изнемогая от усталости, Глеб сделал шаг к середине дороги. Пикап старательно объехал странную пару и, обдав недавних авиапассажиров вонючим выхлопом, умчался.
Следующим показался солидный четырехглазый «мерс».
«Не захочет обшивку пачкать», – почему-то пришло в голову Глебу. Тоня действительно получила много поверхностных порезов, из-за чего руки Железнова стали как у серийного убийцы. «Может, это и напугало водителя «Москвича»?» – вдруг дошло до Глеба.
Водитель серебристого «мерса» оказался не из пугливых.
– Что случилось, парень? – спросил он, выходя из машины и действительно глядя на руки Глеба.
– Все равно не поверите, – устало сказал Железнов. – Ее зовут Тоня. Ей надо в больницу. Перелом руки. И могут быть внутренние повреждения, я же не врач.
– Давай в салон, – скомандовал тот.
Глеб как мог осторожно занес девушку в салон и, подогнув ей колени, положил на широкое заднее сиденье.
Сам сел с водителем.
Хозяин поставил ручку трансмиссии в положение «драйв», «Мерседес» сорвался с места. Не прошло и трех минут, как они оказались… у места падения лайнера!
– О господи! – прошептал водитель, узрев следы апокалипсиса. – Вы отсюда?
Глеб молча кивнул. Картина бедствия, на фоне которой уже суетились несколько человек, то ли спасателей, то ли мародеров, теперь не волновала его. Или, точнее, волновала меньше, чем мысль о том, что если б он пошел в противоположную сторону, то вышел бы к асфальту втрое быстрее.
Остановились у небольшой, видимо, поселковой больницы. Хозяина машины здесь хорошо знали, потому что медбратья и медсестры засуетились как муравьи в подожженном муравейнике.
Тоню унесли в помещение, Глеб остался на улице, на крохотной площади со столбом автобусной остановки.
Через пару минут к столбу лихо подкатила «Газель»-маршрутка. Железнов уже успел обтереть об снег руки и лицо и выглядел почти пристойно. Он открыл дверь, чтобы залезть в салон.
– Мне в Москву, – сказал он водителю.
– Всем в Москву, – усмехнулся тот. – Только придется подождать. Не пустому же ехать.
– Заплачу как полному.
– Это меняет дело, – сказал тот, вновь заводя двигатель.
– Постой! Ты куда? – с крыльца закричал вышедший на улицу хозяин «Мерседеса». – Ты же ранен!
– Я цел, – улыбнулся Железнов. – Лечите Тоню.
– А спасателям что сказать? А ментам? – как-то растерянно спросил тот. – Сейчас же столько понаедут! Ты ведь – пассажир?
– Пассажир.
– И что я им скажу?
– Скажите – пассажир сошел, – стирая с лица улыбку, ответил Глеб. И, усевшись на сиденье, велел водителю: – Поехали.
4
А в общем – не так уж он и испугался.
Сидя сейчас в затрепанном салоне «Газели», в котором ушлый водитель явно поставил лишние кресла – Глеб великаном не был, а ноги вытянуть не мог, – он смотрел в грязное окошко, совсем не замечая пробегавших за ним заснеженных подмосковных красот.
…Вот пилот вывел двигатели на стартовый режим. Вот, мгновенно ускоряясь, понеслись под колеса шершавые плиты бетонки. Вот машина, потряхиваясь и покряхтывая, пошла вверх.
Круто. Очень круто пошла.
Он снова и снова проигрывал в мозгу ситуацию, пытаясь вспомнить свои истинные ощущения. Не те, которые он сейчас, сидя в «Газели», себе представляет. А те, которые в тот миг заняли его всего. Ощущения всегда в такие моменты вытесняют мысли.
Да. Ушла душа в пятки, это верно.
Точнее, не в пятки, а куда-то в низ живота. Некстати вспомнилось недавно прочитанное: оказывается, там находится огромное скопище нервных клеток, своего рода примитивный древний мозг. Вот он и реагирует.
Однако затапливающей волны паники не было.
Может, потому, что рядом, вцепившись в его руку, сидела Тоня?
А может, потому, что ему особо нечего терять? Мелькнула вдруг обидная такая мыслишка.
У той хамоватой бортпроводницы остался дома больной сынок. Вот кто наверняка любит эту покойную мымру, упокой, Господи, ее душу. Любит вместе с ее вздорным советско-аэрофлотским характером и рыхлым, рано состарившимся лицом. И она его тоже любит. И, умирая, наверняка думала не о себе, а о нем. А он, когда узнает, годами по ночам будет плакать по ней.
А кто бы поплакал о Глебе, достанься ему место поближе к самолетному носу?
Нет, Тамарка, конечно, поплакала бы, ради справедливости уточнил Железнов. Конечно, она его любит. Как тогда к рукам прибрала, так с тех пор и любит без остановки. Грех обижаться: и красива его жена, и умна. А активности хватит на трех Глебов. По крайней мере, его классная работа – ее заслуга, так же как и их классная квартира, машина, дача и тому подобные материальные свидетельства уровня жизни.
Благодаря Томке он не стал лесником и поменял глушь на благородную Остоженку.
Вспомнил о лесе – и потянуло в тайгу. Весеннюю, просыпающуюся, с запахами и звуками, понятными ему с детства. Он вдруг физически, босыми ступнями, отчетливо ощутил мягкое и упругое сопротивление мха на Малой Болотине. Правда, всплывшая картинка получилась скорее осенней. Сплошной ковер из маленьких зеленых растений, никем не воспринимаемых по отдельности, из которого, возвышаясь, торчат большие – сантиметров по десять в диаметре, – правильно-круглые шляпки черноголовиков. Абсолютно, как следует из названия, черные. На абсолютно белой крепкой-крепкой ноге.
За ними и ходили на Малую Болотину. Брали несколько мешков, лошадь и затаривались на зиму. Сушить.
Лошадь Машка, кстати, тоже не прочь была пожевать чистейшего белка. Раз – и схавала, аккуратно выцепив из зеленой подложки огромными мягкими губищами. Ну, может, еще жевнет пару раз – не смог точно припомнить Глеб.
На Большой Болотине грибов было еще больше. Но туда не ходили. Если только Глебов отец покойный. Остальные – боялись.
Не то чтобы Большая Болотина была сильно больше Малой. Однако столько в ней сгинуло людей – и ведь неплохо знавших лесную жизнь! – что стала эта полужидкая недотвердь тем, чем по деревням пугали озорных ребятишек.
А вот Глеб и там не боялся. Дважды пересек Большую Болотину по обманной, вконец сгнившей гати. Шел – не боялся. Больше тревожило, чтобы друзья не догадались, как это он, выйдя позже их, незамеченный всех обогнал. Как только не выкручивался тогда Глеб! Потому что если бы не выкручивался и про его походы узнал бы отец…
Даже сейчас Железнову, мужчине тридцати шести лет, только что пережившему авиакатастрофу, стало страшновато.
Узнай отец, был бы ужас. Огромный, молчаливый, абсолютно седой, батя до сих пор внушал изрядно повзрослевшему сыну сильные чувства.
И именно там, около Большой Болотины, он увидел эти острые желтые глаза.
А вот об этом лучше сейчас не думать. Оставим это на потом. На когда-нибудь. На длинные зимние вечера, когда, подражая любимым литературным героям, можно будет сесть перед камином – имеется и это в его неплохой квартирке, – закурив хорошую пенковую трубку, набитую хорошим, опять же английским, табаком.
А сейчас – лучше не надо.
Микроавтобус уже мчался по трассе, приближаясь к повороту на аэропорт, откуда полтора часа назад столь неудачно стартовал Глеб.
«Может, заехать, тачку забрать?» – подумал он. Но тут же отказался от этой мысли. После всего происшедшего сидеть за рулем быстродвижущегося предмета не хотелось.
«Потом заберу. Или Томку пошлю», – решил он.
Поделиться книгой: