...попытки внедрения на рынке русской общины Эстонии сетевой ретрансляции российских радиостанций, таких как «Серебряный дождь» или «Русское радио», заканчивались провалом, так как эфирные продукты, создаваемые в России, были неконкурентоспособны по качеству с тем продуктом, который создают в Эстонии местные русские медиаспециалисты.

Напротив, многие русские специалисты в сфере радиобизнеса из Эстонии привлекались для разработки радиопродуктов и руководства крупными радиостанциями – как в России, так и на Украине. Таким образом, вполне возможно, что медиапродукт, который сможет создать «русский мир» в Киеве, станет мощным средством распространения на территории России soft power Киевской Руси – идеи «демократического» «русского мира» «без Москвы». Причем под влияние этого процесса попадет не только молодежь, но и российские пенсионеры, сагитированные, например, оранжевой революционеркой Софией Ротару. Конечно, СМИ «Киевской Руси» не смогут соперничать по охвату аудитории с российскими, но вполне смогут отработать на политически активную целевую аудиторию – 10–15 % населения, которого, как показала новейшая история, вполне достаточно для реализации любой политтехнологической разработки, будь то развал СССР или демократическая революция, подобная грузинской или украинской. Экспорт идеологической экспансии «русского мира» уже начался – и на весьма хорошем качественном уровне. В ближайшее время в Санкт-Петербурге состоится концерт под оранжевым знаменем – «Питерский майдан». Мероприятие проводит принадлежащее Березовскому «Наше радио», уже являвшееся ранее центром молодежной альтернативной, протестной культуры, к которой теперь приложена и идеологическая составляющая.

Следующий удачный шаг Ющенко был не менее эффективным и касался экономического влияния Киева на Россию. Встреча Ющенко с российскими олигархами в том формате, который ранее использовался только во встречах крупного бизнеса с президентом России, показала, что Киев намерен стать центром притяжения российского олигархического капитала и местом для инвестиций доходов, полученных в результате экспорта российских энергоносителей. Безусловным стимулом для переноса экономического центра из Москвы в Киев является стремительная ельцинизация экономики Украины. Термин «ельцинизация» в данном случае используется для обозначения экономической системы, подобной существовавшей в России в эпоху ельцинской «семьи», и обозначает создание особых условий для крупного олигархического капитала, по политической договоренности с властными элитами действующего вне законов страны и соответственно получающего сверхдоходы. В принципе ельцинизация на Украине существовала и при Леониде Кучме, но заявления премьера Тимошенко и президента Ющенко о реприватизации, фактический передел собственности, а также приватизация правительства Украины украинскими олигархами показывают, что ельцинизация экономики при режиме Ющенко усилится. Создание в Киеве «инкубатора» российских олигархов вызовет отток капиталов из экономики России, в которой власти вынуждают крупный бизнес «играть по цивилизованным правилам», а более маленькая емкость украинского рынка будет компенсирована сверхдоходами по личной договоренности с Ющенко и Юлией Тимошенко. При этом возникает любопытная коллизия, касающаяся «патриотизма» российского крупного бизнеса и соответствия его интересов интересам России.

Сейчас можно уверенно прогнозировать, что в связи с тем, что Украина еще недостаточно стабильна и прозрачна для крупных западных инвесторов, основными претендентами на получение реприватизированной собственности станут именно российские олигархи, призванные Ющенко.

Талантливый ход украинского президента, призвавшего под оранжевые знамена российский бизнес, создаст из российских олигархов на Украине «третью силу». Эта сила на Украине всем будет обязана только режиму Ющенко – Тимошенко, что значительно снизит их зависимость от галицийских и киевских олигархов, которые привели этот режим к власти, и позволит использовать россиян как таран против пророссийско настроенной олигархии Восточной Украины. Таким образом капиталы, полученные в результате доходов от разработки российских недр, станут экономической базой для курса Ющенко – Саакашвили на уничтожение территориальной целостности и суверенитета России. Михаил Погребинский, директор Киевского центра политических исследований и конфликтологии, косвенно подтверждает такой вариант развития событий, так как, по его наблюдениям, изложенным на портале Kreml.org: «До сих пор российский капитал ни в какой форме не был проводником российских политических интересов. И есть большие сомнения, будет ли он таковым в дальнейшем, в отличие, например, от корпораций США. Поэтому приглашение российских бизнесменов не следует рассматривать как проявление доброй воли в отношении восточного или северо-восточного вектора политики. Это жесткий прагматический интерес поддержания экономического роста, который требует внешних инвестиций. Инвестиции могут прийти из России, и им обещана благоприятная инвестиционная среда. С другой стороны, это некий ответ на запрос со стороны российского капитала, интерес которого к Украине увеличился после выборов». Подтверждает подобный прогноз и ситуация в Прибалтике, где бизнес, принадлежащий или зависимый от российских олигархов из так называемых друзей Путина – Алексея Мордашова («Северсталь»), Г. Тимченко («Сургутэкс») и В. Богданова («Сургутнефтегаз»), ради получения прибыли от транзита нефти через порты Эстонии активно сотрудничает с реваншистскими силами, помогая им материально. Например, представители связанного с «Сургутнефтегазом» «Кинекс» даже ведут совместный бизнес с представителями национал-демократических сил по строительству порта в Силламяе, делающего бессмысленными попытки Путина диверсифицировать транзитные потоки в пользу России.

Вполне очевидно, что после консолидации в Киеве прозападных демократов, российской олигархии и интеллектуального ресурса «русского мира» оранжевый режим вполне будет в силах стать координационным центром революционных преобразований в России. Но кроме того Киев станет геополитическим центром притяжения для традиционных славянских регионов России, которые будут искать у Киева стабильности и защиты от национальной революции в финноугорских регионах Российской Федерации, которая возникнет в результате реализации европейскими реваншистами проекта «Великая Финноугрия». Однако для анализа данного проекта стоит вернуться к уже упомянутому ранее проекту «Османский ислам», который хотя и не является объектом пристального рассмотрения в данном тексте, но некоторые его движущие силы и аспекты важны для понимания процессов, которые могут возникнуть в финноугорском мире России.

Безусловно, общим местом этих проектов является распространение реваншистской идеологии путем переоценки исторических фактов. Обращает на себя внимание схожесть пропагандистской методики, которая использовалась в Эстонии для превращения эстонских эсэсовцев, осуществлявших геноцид русских, белорусов и евреев, в борцов за свободу Европы, как они официально теперь именуются в Эстонии, и методики по переоценке роли Турции в геноциде армян. Очевидно, что пересмотр этого факта откроет идеологическую основу для возвращения Турции реваншистской гегемонии в рамках максимальных границ Османской империи. Схожесть реваншистских политтехнологий, используемых для пересмотра истории как в Прибалтике, так и в Закавказье, позволяет предположить, что они имеют единый источник. Подтверждает это предположение и то,

...что действия по усилению роли США как в Прибалтике и финноугорских регионах России, так и Закавказье, происходят с участием одного и того же достаточно одиозного в своей пещерной русофобии персонажа – американского политтехнолога Пола Гоубла.

Шеф-редактор закавказской редакции ИА REGNUM Виген Акопян представил подробную справку о деятельности Гоубла в зоне нагорно-карабахского вооруженного конфликта. Отметим, что справка В. Акопяна фактически очерчивает многие контуры и стратегическую основу уже упомянутого нами геополитического кавказско-азиатского Османского ислама под эгидой «просвещенной» Турции и подтверждает предположение о временной «заморозке» этого проекта. Несмотря на то что в справке не отражены основные механизмы осуществления экспансии этого проекта на территорию России, она в полной мере дает представление о нем.

По мнению Акопяна, конфликт вокруг Нагорного Карабаха и события в странах Прибалтики, хотя бы исходя из хронологии, смело можно назвать катализаторами распада Советского Союза. Как он отмечает, на первый взгляд что может быть общего между армяно-азербайджанским противостоянием и тенденциями на побережье Балтики – ничего. Разве что историческая полемика да прибалтийские делегации, время от времени навещающие страны Южного Кавказа и предлагающие воспользоваться их путеводителем в Европу и НАТО. Есть, правда, еще один фактор, задающий в равной мере важную роль в политиках стран Южного Кавказа и Прибалтики, – это фактор соседства с Россией. Аналогично соседство со странами этих двух регионов создает задачи для российской политики. Тем не менее, мало кто из российских политиков или технологов занимался в равной мере проблемами Кавказа и Прибалтики, мало кто из них рассматривал темы Кавказ – Россия и Прибалтика – Россия в связке или по очередности. Неудивительно, откинув досужие разговоры о региональном сотрудничестве, практической пользы для решения, допустим, карабахской проблемы или культурно-этнографических проблем Прибалтики такое совмещение вряд ли сулит. Другое дело – западные технологи, смело маневрирующие как на Южном Кавказе, так и в Прибалтике с одинаковыми лозунгами демократии и мирного сосуществования наций и народностей, но на самом деле имеющие объектом непосредственно Россию, а целью – деформацию российского фактора вне зависимости от местных нюансов и особенностей.

В самый разгар карабахского противостояния, в 1992 году, когда события грозили, а потом и вылились в крупномасштабные бои с применением бронетехники и тяжелой артиллерии, американский политолог, сотрудник Государственного департамента США Пол Гоубл выдвинул «собственный» план урегулирования конфликта, названный в честь творца «планом Гоубла». Идея П. Гоубла по сути сводилась к территориальному обмену между Арменией и Азербайджаном. Одним из принципов, которым руководствовалась и руководствуется Армения на всем протяжении переговоров по урегулированию карабахской проблемы, является недопустимость дальнейшего пребывания Нагорного Карабаха в состоянии анклава. Связь между Арменией и Нагорным Карабахом сегодня обеспечивается так называемым Лачинским коридором, который соответственно пролегает через населенный пункт Лачин. Как в период активных боевых действий, так и сегодня связь с Арменией через Лачинский коридор является важнейшей составляющей безопасности населения Нагорного Карабаха. Учитывая данную особенность, П. Гоубл предложил оставить за Арменией и Нагорным Карабахом Лачинский коридор, предоставив взамен Азербайджану коридор в сторону Нахичевани по территории южного Мегринского района Армении. Ключевой геополитической особенностью, обусловившей 10-летнее тиражирование плана Гоубла, стала государственная граница Армении с Ираном протяженностью в 42 км, пролегающая именно на острие мегринского клина. Важно при этом отметить, что в отличие от Нагорного Карабаха Нахичевань не является анклавом, ибо, хотя и отрезанная от Азербайджана, она, помимо Армении, граничит также с Турцией и Ираном.

Чтобы понять подтекст инициативы Гоубла, достаточно напомнить, что начиная с 1991 г. Россия не оставляла активных попыток содействовать прекращению огня в зоне карабахского конфликта. Практически все инициативы Москвы в этом направлении пользовались поддержкой Ирана. Некоторая монополизация посреднической миссии Россией явно не устраивала западных игроков, которые прилагали определенные усилия, направленные на расширение формата посредничества – даже ценой торпедирования договоренностей сторон, достигнутых под эгидой МИД России. В данном контексте план Гоубла исключительно показателен, поскольку непосредственно раскрывает цели, которые преследуются или во всяком случае преследовались Вашингтоном в карабахской головоломке. Ключевое место в них отведено Ирану, а точнее контролю над его северной границей. Осуществление плана Гоуб-ла предполагало бы помимо создания коридора между Азербайджаном и Нахичеванью и его охрану неким миротворческим контингентом, в состав которого обязательно (с поддержки того же Азербайджана, а еще вернее, Турции) вошли бы представители США или патронируемой ими организации, допустим, НАТО. По сути же, миссия этого контингента свелась бы не к обеспечению безопасности коридора, а к контролю за армяно-иранской границей. Во-вторых, коридор через юг Армении наконец связал бы Азербайджан с Нахичеванью, а значит и с Турцией, что мгновенно создало бы качественно иную региональную ситуацию. В-третьих, такой коридор наглухо бы прикрыл все перспективные планы по экспорту иранских энергоносителей в северном направлении, а заодно открыл бы возможность для прокладки нефтегазовых трубопроводов для прокачки каспийских ресурсов по оптимальному маршруту. И, наконец, в случае принятия плана Гоубла Армения оказывалась в окружении проамериканских государств, что неминуемо бы привело к снижению значимости стратегического партнерства с Россией. Все это в Ереване прекрасно понимали. Осуществлению плана Гоубла воспротивилось как тогдашнее руководство республики, так и оппозиционные и общественные круги Армении.

Попытки протолкнуть план в той или иной модификации американцы не оставляли вплоть до ухудшения здоровья Гейдара Алиева. Его сын, пришедший к власти через погромы в Баку и под лозунгом «освободим Карабах от оккупантов», оказался связан предвыборными обещаниями, и реально не в состоянии подготовить азербайджанское общество к неминуемым компромиссам. Неправильно поймут и президента Армении Роберта Кочаряна, если он вновь оживит тему территориального обмена. Можно с уверенностью сказать, что план Гоубла до поры до времени вышел из оборота, а вместе с тем, не видя пока благоприятных перспектив, на время отошли в тень от процесса урегулирования и сами американцы. Однако это не мешает им планомерно наращивать напряжение вокруг возможного военного базирования в Азербайджане (некоторые источники утверждают, что такого рода мобильные группировки уже присутствуют на азербайджанской территории), а заодно зондировать оппозиционную почву в обеих странах на предмет обнаружения перспективных кадров. На время притихла и прыть американцев в направлении армяно-турецкого примирения. Последние заявления посла США в Армении демонстрируют всю серьезность американо-турецких разногласий.

Подводя итог, можно отметить,

...что инициатива Гоубла осталась невостребованной сторонами карабахского конфликта. По прошествии десяти лет вокруг переговоров сложились качественно иные реалии, а сам американский политтехнолог, по всей видимости, решил попробовать свои силы на другом поприще, не имеющем никакого отношения к карабахской проблеме, однако непосредственно затрагивающем интересы России, только уже в другом регионе.

Несмотря на то что, как указано в справке Вигена Акопяна, деятельность Гоубла в Закавказье по увеличению влияния Турции и США в этом регионе провалилась, в Прибалтике он приступил к новому геополитическому проекту, реализуемому уже непосредственно на территории России.

Данный проект, так же как и проект «Османского ислама», призван создать второй технологически необходимый фактор для распада России – противостояние и сепаратистское движение в национальных образованиях Российской Федерации. Старт этому проекту, так же как и компании по пропаганде реваншизма в ЕС, дал премьер-министр Эстонии Юхан Партс, выдвинув идею об использовании положения российских финноугров для дискредитации в глазах мировой общественности положения с правами национальных меньшинств в России. В качестве трибуны для антироссийских выступлений финноугров России был намечен IV Всемирный конгресс финноугорских и самодийских народов. На конгрессе были задействованы такие политические тяжеловесы, как президент Эстонии, рассказавший российским финноуграм о том, что они вымирают, и латвийский министр по особым поручениям в делах общественной интеграции Нил Муйжниекс, который сообщил, что традиционный образ жизни ливов – рыболовство – был уничтожен «советской оккупацией». Однако в итоговую декларацию конгресса антироссийские поправки, предложенные Эстонией, не были внесены в связи с позицией председателя Государственного совета Удмуртии Игоря Семенова, который не согласился оценками о якобы катастрофическом положении финно-угорских национальных меньшинств, данных венгерским профессором Яношем Пустаи в основном докладе конгресса. Семенов привел конкретные примеры развития и укрепления позиций удмуртского языка в республике, расширения его использования в удмуртской среде. Созвучен мнению Семенова был и доклад депутата Думы Ханты-Мансийского автономного округа, члена комиссии по региональной политике, члена Ассамблеи представителей коренных малочисленных народов Севера Татьяны Гоголевой, которая охарактеризовала современное психологическое самочувствие народа манси нормальным. Развитие национального самосознания народа манси продемонстрировали сенсационные данные о росте численности манси в России. По данным переписи населения 2002 года, приведенным Гоголевой, по сравнению с данными 1989 года численность манси возросла на 34 %. Увеличение численности произошло, по ее мнению, в основном за счет искусственного прироста в связи со сменой национальности в пользу манси лиц из смешанных семей. Таким образом, выступая на конгрессе, представители российских финноугорских народов убедительно доказали, что ни правовых, ни социальных, ни экономических предпосылок для антироссийских выступлений финноугорских народов в России нет. Впрочем, это не смутило премьера Эстонии Партса, выступившего на конгрессе с антироссийским итоговым докладом, который возмутил делегатов из России.

Однако выводы эстонские реваншисты из хода конгресса, на котором их русофобская атака не прошла, сделали. К раскачке национальной напряженности в финноугорском мире России приступили более опытные специалисты. Например, один из лидеров эстонской «поющей революции», положившей начало развалу СССР, экс-премьер Эстонии Март Лаар. Экс-премьер, входящий в топ самых влиятельных политиков мира, широко известен также как автор учебника по истории Эстонии для средних школ, состоящего из набора русофобских мифов и страшилок. Другим опытным участником проекта по дестабилизации финно-угорского мира России стал проживающий после карабахского фиаско в Эстонии Пол Гоубл. То, что Гоубл уже имеет опыт работы по нагнетанию напряженности в точках национальных конфликтов, который он получил в период развала СССР, заставляет отнестись к его участию в проекте «Великой Финноугрии» с особым вниманием. Основываясь на данных, приведенных в справке Акопяна о роли Гоубла в карабахском конфликте, можно сделать вывод, что переброска политтехнолога такого уровня, как Гоубл, на «финноугорский фронт» доказывает, что он рассматривается американскими «ястребами» как более перспективный.

В качестве пробного шара американский технолог и эстонский революционер-русофоб использовали региональный конфликт оппозиции и власти в Республике Марий Эл. Суть и перипетии этого конфликта достаточно освещались ИА REGNUM, и поэтому не стоит останавливаться на их описании, более важно то, что этот конфликт послужил отправной точкой в деятельности Гоубла и Лаара. В появившемся обращении финноугорской интеллигенции мира «в защиту народа мари», посвященном вышеупомянутому конфликту, в его англоязычной версии подпись Гоубла стоит первой, что указывает на инициатора этого документа. Собрав под данным обращением более 6 тысяч подписей, среди которых, впрочем, как позволяет предполагать информация, полученная корреспондентом ИА REGNUM Екатериной Тиме, есть и поддельные, Март Лаар и Гоубл посчитали возможным представить проект по дестабилизации ситуации в финно-угорских регионах России Джорджу Бушу, что Лаар сделал во время встречи президента США с представителями стран «новой демократии». По словам Лаара, для представителей администрации президента США и самого Буша «это была новая тема, но, тщательно изучив данные, очень даже заинтересовались этим». М. Лаар также посоветовал эстонским политикам и дальше заниматься данным вопросом. В переводе с профессионального жаргона политиков и политтехнологов заявление Лара обозначает, что проект был фактически одобрен и будет получено финансирование. После благословления Буша прохождение данного вопроса на Интергруппе Европарламента уже было чисто техническим мероприятием и с одобрения интергруппы вопрос о положении финноугорских народов в России будет вынесен на повестку дня взаимоотношений России и ЕС с целью установления мониторинга Евросоюза в финноугорских регионах России.

Учитывая масштаб ресурсов, подключенных к созданию в России очагов этнической напряженности в финноугорских регионах, можно ожидать первых результатов деятельности тандема Лаар – Гоубл, в первую очередь в Карелии и в Марий Эл, в самое ближайшее время. Во всяком случае, Игорь Олейник, консультант главы землячества марийцев в Москве М. Долгова в беседе с корреспондентом ИА REGNUM Вероникой Шаровой отметил, что в молодежной среде марийцев, особенно в деревнях, растут экстремистские настроения, которых раньше не было, и считает это ответом на этот административный прессинг главы республики. По его мнению, глава Марий Эл Леонид Маркелов создает ситуацию, чреватую серьезным обострением межнациональной напряженности. Хотя Игорь Олейник считает, что пока марийский национализм существует только на уровне молодежных группировок, этот факт должен вызывать не меньшее беспокойство, так как с технологической точки зрения ситуация в Марий Эл начинает приобретать тенденцию к повторению украинского варианта, где в первом эшелоне революции также шла националистическая экстремистская молодежь.

Налицо и подобная украинской патологическая неспособность властей к адекватному ответу и конструктивным действиям. Яак Прозес, президент Форума народов Эстонии и основатель Эстонско-Марийского общества, недавно побывавший в Марий Эл, в Эстонии рассказал, что «местных чиновников охватила массовая эпидемия: они сразу заболевали, стоило попросить о встрече с ними. Он хотел разузнать о положении дел в области образования – но мелкий чиновник отвечал, что надо спросить разрешения у начальника сектора, начальник сектора – у замминистра, а тот должен сначала проконсультироваться с министром». Естественно, что на таком фоне утверждение Прозеса о том, что «страх захлестнул республику», не может быть опровергнуто.

Подняв национальный экстремизм в наиболее взрывоопасных регионах России – Карелии, где ведут активную работу финны, и в Марий Эл, курируемой эстонскими реваншистами, проект «Великая Финноугрия» выйдет на возможность реализации стратегических задач, которые намечены в одноименном труде канадского эстонца Рейна Тагапере. Однако Тагапере – не только теоретик, по сути его можно считать одним из архитекторов «Европейского рейха», например, как указывал Уно Лахт, его идея мягкого апартеида русского населения Прибалтики реализуется не только в Эстонии, но и в Латвии, где его труды пользуются большим уважением. Сам Тагапере непосредственно принимал участие в развитии национал-демократической идеологии Европы. Он считается «крестным отцом» сразу двух реваншистских партий, входящих в Эстонскую палату сотрудничества национал-демократических сил и Европейскую народную партию, – первоначально Тагапере принимал участие в создании партии «Союз Отечества», наиболее известным членом которой является Март Лаар. В качестве следующего политтехнологического проекта Тагапере основал партию Res Publica, лидером которой ныне является координатор пропаганды реваншизма в Европе эстонский премьер Юхан Партс. Справедливости ради надо отметить, что в настоящее время Тагапере отошел от деятельности в этих партиях, так как они стали слишком радикальны даже для изобретателя «мягкого апартеида».

Соответственно идеи Тагапере, которые были изначально заложены в идеологию этих партий, стали жить своей жизнью в среде воспитанных им «неподкупных» национал-демократов, где они гипертрофировались и радикализировались.

Сегодня реваншистское наступление на Россию является национальным проектом эстонской политической элиты. Согласно точке зрения членов этих партий, Эстония сегодня показывает пример национальным меньшинствам России, что народ может добиться процветания, только освободившись от «русского гнета».

При этом эстонские реваншисты отмечают, что в отличие от Эстонии, не располагающей природными богатствами, финноугорские национальные меньшинства смогут самостоятельно реализовывать свои природные ресурсы.

В книге Рейна Тагапере этой идее уделено особое место. Наличие на национальных территориях финноугорских народов большей части российских месторождений нефти и газа (таких как «Юганскнефтегаз») и соответственно получение контроля за этими ресурсами можно определить как стратегическую цель эстонско-финского реванша в России. Исходя из этой стратегии концепция «Великой Финноугрии» от Балтийского моря до Ханты-Мансийска получает стройное геополитическое очертание. В ней органично сочетаются как нефтедобывающие районы Северо-Запада бывшей России и бывшей российской Западной Сибири, так и обеспечивающий экспорт в Европу узел, состоящий из Эстонии и возращенного Финляндии Карельского перешейка. Не вписывающимся в данную концепцию фактором выглядит существование русского Санкт-Петербурга, но так как он расположен на исторических землях ижор и инкеров, «захваченных» Петром I, то к данной территории, по мнению эстонских реваншистов, должен быть применен процесс «деколонизации», на отработку методики которой в качестве эксперимента пока применительно к русским Прибалтики национал-демократы настойчиво добиваются разрешения у ЕС.

Совершенно очевидно то, что геополитический замысел, разработанный Тагапере в проекте Великой Финноугрии, ликвидирует единственный аргумент для Европы и США в пользу сохранения суверенитета России как государства, обеспечивающего поставку энергоносителей. Соответственно покровительство росту радикального национализма среди финноугорских народов России принесет покровителю в геополитической перспективе не меньший приз, чем военная оккупация нефтяных стран – таких как Ирак или Иран.

Таким образом, при реализации всех трех вышеописанных проектов внешние силы имеют возможность провести глобальный реванш против русской цивилизации и вернуть русский народ в исторические реалии эпохи легендарного Вещего Олега.

Дмитрий Юрьев. РЕВОЛЮЦИИ НЕ БУДЕТ

На повестке дня в России – революция. Все общественные силы анализируют ситуацию в терминах «допущения-недопущения» оранжевых вариантов для России. Оппозиционные политики и СМИ говорят о неминуемости оранжевого переворота сначала в недоперевернутых странах СНГ (Казахстан, Армения, Узбекистан, Белоруссия), а затем и в России. Участник и инициатор оранжевой активности в разных странах СНГ Борис Березовский, со свойственным ему энтузиазмом юродивого, уже обсуждает достоинства и недостатки «будущего президента Михаила Касьянова». Между тем никакой оранжевой революции в России не будет.

Глобус Киргизии

Кажущаяся неизбежность «революционного марша» по просторам СНГ порождена наложением внешних и внутренних обстоятельств. Внешние обстоятельства – это глобальный характер вполне технологичного, организованного и ресурсно обеспеченного процесса продвижения демократических услуг на сформированном и тщательно упакованном «всемирном рынке демократии». По сути своей этот процесс воспроизводит в условиях и на технологическом уровне XXI века феномен организации работы Коминтерна – всемирного бюро по экспорту революций, координируемого и финансируемого из единого источника. И наличие в составе «мозгового центра» неоконсерваторов нескольких бывших троцкистов (круг Пола Вулфовица) – это, конечно, не причина, а что-то вроде символа преемственности метода.

Отличие между Коминтерном и Глобинтерном («Фондом поддержки демократии») – исключительно техническое. Коминтерн действовал в недрах индустриального мира, его инструментами были тотальная пропаганда и массированная организационная деятельность криминального (конспиративного) характера, опирающаяся прежде всего на механизмы идеологического управления. Постиндустриальная эпоха сегодняшнего дня – применительно к коминтерновской тематике – отличается исключительно конкретными механизмами. Вместо тотальной, массированной идеологической пропаганды – достаточно глубоко разработанные, многоуровневые и диверсифицированные PR-технологии, действующие на разных уровнях восприятия – не только рациональном, но и – прежде всего – эмоционально-психологическом, подсознательном: не только там, где убеждения или вера, а прежде всего там, где мода.

Отличаются эпохи, конечно, и уровнем многообразия технических возможностей распространения информации, а также наличием гораздо более внятных, отрефлексированных подходов в планировании, организации и финансировании работ – своего рода маркетинговых технологий, окончательно превращающих экспортно-революционную деятельность из организации революционного процесса в реализацию революционных проектов.

Однако общего у Коминтерна с Глобинтерном куда больше, чем различного. Во-первых, это – наличие мощного и действенного набора методов эмоционально-психологической легализации агрессии, создающей массовую иллюзию этической оправданности враждебных действий («освобождение труда» в одном случае, «свобода и права человека» – в другом). Во-вторых, это – наличие предельно четкой системы конкретных интересов (борьба за власть, ресурсы и финансово-экономические возможности во всемирном масштабе). Наконец, в третьих, это – принцип «большевизма» (принципиальная установка на формирование агрессивного революционного меньшинства и узурпацию этим меньшинством права выступать от имени большинства и захватывать власть именем большинства). Следует отметить и еще одну важную общую черту двух интернационалов. Коммунисты называли ее «догматизмом и начетничеством». Современный Запад можно обвинить в глобалистской шаблонности, схематизме, стереотипности – которые на бытовом уровне находят свое проявление в смехотворном ханжестве «политкорректности».

Сводится сегодня эта черта к попыткам (пока что представляющимся успешными) ставить экспорт демократии на конвейер, реализовывать одну и ту же схему на самых разных территориях, игнорируя глубочайшее различие политических, экономических и культурных условий.

В общем, рисовать своего рода анекдотический «глобус Киргизии».

Во всех случаях технология экспорта демократии работает на 1) подрыв действующей государственной власти и разрушение стереотипов гражданского повиновения; 2) возбуждение агрессивных и эмоционально консолидирующих агрессивное и активное меньшинство настроений неповиновения; 3) захват – от имени молчащего и не имеющего ни ресурса, ни мотивации для активности большинства – власти силами недовольных (отставных, опальных) представителей местной номенклатуры в обстановке хаоса и анархии, вызванной публичными акциями возбужденных агрессивных активистов.

Однако в разных ситуациях объекты воздействия – разные. В Грузии и на Украине (а ранее – в Сербии) ситуация близка к канонической: достаточно высокий уровень общественной грамотности, действенность СМИ, наличие развитой и имеющей влияние образованной околономенклатурной прослойки (т. н. интеллигенции), а также наличие значительной группы недовольных выходцев из высших номенклатурных кругов, осмысленно выбирающих ориентацию на Запад как способ реализации собственных реваншистских устремлений. Одновременно важно отметить определенную компактность населения этих стран, его сравнительную однородность. Совершенно иная ситуация – в Киргизии. Общественного мнения как такового нет (низкий культурный, информационный и экономический уровень подавляющего большинства населения). Элита и околоэлитные круги – при наличии концентрированного недовольства в отношении действующей власти – устроены совсем по-другому (иная структура экономических интересов, ориентация на иные источники влияния – в том числе связанные с азиатскими центрами наркоторговли и др.). В результате все механизмы технологии экспорта революции сработали – но включили неожиданные и неуправляемые процессы. Вместо протестов, имитирующих демократическое восстание большинства – «праздник непослушания», бунт против «начальства и богатых» в крайних, эмоциональных, неуправляемых проявлениях. Вместо захвата власти управляемыми и лояльными представителями вменяемых номенклатурных кругов, обладающих навыками и конкретными рычагами управления – втягивание элиты в непрекращающиеся, центробежные разборки, с неминуемым подключением к борьбе «внешних покровителей» (которых разрозненные игроки киргизской псевдоэлиты будут выбирать себе сами – кто-то в России, кто-то в США, а кто-то в Китае, Афганистане и Пакистане).

Однако схематизм (догматизм) менеджеров экспорта революций пока что игнорирует подобные проблемы, подрывающие самую основу глобалистского подхода к управлению миром. Те же технологии они пытаются реализовать и в Сомали, и в Афганистане, и в Ираке. Везде на первоначальном этапе технологии срабатывают – вырвавшееся из-под пресса авторитарных диктатур народное неповиновение сносит памятники и громит магазины. Но потом начинается тяжелейшая болезнь, в полной мере пережитая на излете коминтерновского проекта руководством СССР – при его попытке обустроить Афганистан (кстати говоря, вполне разумными методами и в борьбе против совершенно реального и опасного врага – источника будущих Бен Ладенов).

Недореволюция

Второй базовой причиной кажущейся неизбежности революционного крушения всех пока еще не свергнутых режимов в СНГ является тяжелейший кризис, который можно назвать кризисом недореволюции. Революция, вопреки марксистской догме – это не смена экономической формации. Это – социально-психологическая катастрофа, крушение системы ценностей, господствующей в обществе, и возникновение на ее месте другой. Вот почему всякая настоящая революция – это прежде всего череда символических действий, будь то переименование министров в наркомы или 7 ноября в 18 брюмера. Она подводит черту под эпохой, которая изжила себя и в которой действующие общественные институты утратили способность к гармонизации общественных отношений.

1991 год стал годом несомненной и грандиозной революции, когда в отсутствие революционных организаций, под воздействием плохо координируемых общественных настроений в течение нескольких месяцев рухнула национально-государственная структура – СССР, – которая еще за пять лет до того воспринималась как нерушимая геополитическая данность, «перестраивающаяся» для того, чтобы продолжить временно приостановленный процесс коминтерновской экспансии.

«Коминтерновский проект с его позднесоветскими модификациями надорвался на собственной экономической неэффективности, на пагубности номенклатурной системы элитообразования (начисто лишенной на исходе 1970-х механизмов оптимизации руководства), а также – что очень существенно – на сломе идеологических стереотипов, господствовавших в мире на протяжении пяти десятилетий. Эффективность словарной энергетики коминтерновского проекта в 1920-1960-х гг. безусловно выигрывала на фоне идеологической невнятности „капиталистического проекта“. За исключением редких случаев, связанных с появлением харизматических вождей (прежде всего Франклина Делано Рузвельта и Уинстона Черчилля), западные политики принимали навязанные им Москвой роли «реакционеров», врагов «мира и прогресса», апологетов «капитализма». Социалистическая фразеология была модной среди профессоров, студентов и политиков, а эпохальные социально-экономические успехи «капиталистического общества» оставались фактически не вербализованными и не адаптированными официальной идеологией – идеологией консервативно-охранительной, оборонительной, пассивной.

В массовом всемирном масштабе ситуация изменилась в 1970–1980 гг. – после прихода к власти Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана. Именно они отказались считать себя «защитниками старого мира», именно они прекратили обвинять коммунистов в том, что те «нарушают принципы коммунизма». «Неоконсервативная революция», вернее, контрреволюция, оказалась успешной, потому что сумела противопоставить изношенному идеологическому ресурсу «Коминтерна» новый словарь, новую логику, новые символы и новые лозунги.

А захиревшая, надорвавшаяся номенклатурно-тоталитарная система рухнула, отвергнув идеологию коммунизма, советскую власть и Союз Республик. Но рухнула, рассыпавшись лишь наполовину. Революция была искусственно приостановлена, заторможена, а население в результате ввергнуто в глубочайшую массовую фрустрацию. Иерархическое устройство советской номенклатуры сыграло с ней и с народом СССР злую шутку. Энергия распада системы была использована для перераспределения власти в пользу нижних эшелонов той же самой партийно-государственной номенклатуры – на ее республиканских и региональных этажах. Сплоченная, соединенная общими стереотипами власти и личными связями, номенклатурная прослойка оказалась не способной предотвратить идеологический крах режима, удержать наиболее одиозные внешние его символы – более того, приняла активное участие в развале «Союзного Центра» с предельно ясной целью: с целью захвата верховной власти, с целью перехода из нижнего и среднего в высший номенклатурный эшелон.

При этом повсеместно (почти) реализовался вариант «номенклатурного недопереворота» – вслед за отменой советских и коммунистических названий и введением элементов рыночной экономики последовали шаги, направленные на закрепление номенклатурного характера власти и недопущение внятной идеологической оценки происшедших событий. Из всех 15 республик СССР реальная десоветизация состоялась только в пяти – в трех прибалтийских, в Армении и в Грузии.

В Прибалтике реальная десоветизация стала результатом формирования новой национальной номенклатуры, сразу же сделавшей ставку на реальную независимость и отказ от советской идентичности. Именно поэтому в этих республиках не подвергались никакому сомнению не только переодевание милиционеров в полицейские, но и радикальные, шоковые реформы ЖКХ в первые же постсоветские годы. С первых же месяцев провозглашенной независимости были сформулированы единые ответы на ряд ключевых вопросов – о национальной государственности (по непрерывности от независимых республик 1920–1930 гг.), о советском периоде («оккупация»), о коммунизме и советской власти («преступный режим»). И самое важное, что на новый язык перешли все участники социально-политического процесса – от новых политических активистов из числа интеллигентов-«народнофронтовцев» до недавних членов ЦК компартий соответствующих республик.

Иные, но тоже последовательные формы десоветизация приняла в Грузии и Армении. Правда, в Грузии после нескольких месяцев бесчинств радикального гамсахурдистского режима осуществилась подлинно народная контрреволюция, и хунта в составе гамсахурдиевского премьера Тенгиза Сигуа, криминального авторитета Джабы Иоселиани и боевика Тенгиза Кетовани возвела на престол под овации народа и интеллигенции многолетнего руководителя советской Грузии Эдуарда Шеварднадзе.

Но в целом над постсоветским пространством вместо какой-нибудь собственной Статуи Свободы общим для всех символом нависла Фигура Умолчания. Отсутствие внятных, единообразных оценок прошлого, отказ от формирования внятных национальных проектов будущего стали причиной того, что возникшие постсоветские режимы пытались опираться на фантомы, маскирующие идеологическую пустоту.

Азиатские режимы в той или иной форме пошли по одному и тому же пути – декоммунизации традиционных номенклатурно-клановых систем власти с сохранением прежних структур, фигур и стиля руководства. В целом «азиатские революции» на рубеже 1991–1992 гг. стали контрреволюциями, направленными на искоренение и недопущение впредь любых попыток возрождения «гдляновской крамолы» – попыток установления централизованного силового контроля над всевластием коррумпированных кланов.

Но и другие режимы – в Грузии, в Молдавии, в Белоруссии, на Украине – не смогли сдвинуться с места прежде всего в подведении осмысленной черты под прошлым. Новые режимы сразу же подверглись атаке «скелетов в шкафах» (в Приднестровье и в Абхазии, в Крыму и в Южной Осетии), но ничего не смогли противопоставить этим атакам, кроме апелляции к нерушимости советских межреспубликанских границ. Следует отметить, что аргументация «сепаратистов» черпала энергию исключительно в той же, советской, символике (и даже Джохар Дудаев говорил, что у него остается советский паспорт и что в СССР «свободная Ичкерия» войти бы не отказалась). На попытке отчетливого и последовательного советского реваншизма основал свою власть один из самых устойчивых лидеров в СНГ – Александр Лукашенко.

Что касается России, которая до недавнего времени воспринималась в СНГ и в мире в качестве несомненного интеллектуального и политического лидера на постсоветском пространстве, то и там фантастические по своему масштабу социально-экономические и политические перемены совершились как бы исподтишка, по принципу «черное-белое не называть, да и нет не говорить». Символом идеологической нерешительности и шараханий ельцинского режима, запрещавшего КПСС и освобождавшего цены, но так и не решившегося снести Мавзолей и тысячи идолов-Лениных во всех городах и весях огромной России, стала путинская реформа государственной символики – сталинская старая музыка гимна, номенклатурно-приспособленческий – сталинский же по своему цинизму – обновленный текст, «белогвардейский» флаг, двуглавый орел и – отдельно – армейское красное знамя без серпа и молота.

Потребность населения в денежном и пищевом довольствии – это важная потребность. Но история – и прежде всего русская – знает множество примеров консолидации народа в бедности и лишениях, долготерпения в трагических условиях войны и послевоенного восстановления. Та же история знает множество примеров, когда в целом неплохо живущий народ, подводя итоги успешного 300-летия при династии Романовых или 20-летия экономического роста при шахе Реза Пехлеви, единомоментно дуреет в атмосфере идеологического раздрая, надрывается от невнятности собственной элиты, ее неспособности к осмысленному с этим народом общению. И вдруг вздымается во всеразрушающем массовом озверении.

Вместо революции

Однако революции в России пока что не будет. Точнее, не будет той «оранжевой революции», которую уже примерили на нее все – от руководителей путинской администрации до лондонских герценов-самозванцев.

Глобинтерновский проект в целом близок к выходу на «режим насыщения». Конвейерное применение отработанных технологий на самом деле обеспечивает один-единственный гарантированный результат – подрыв народного повиновения, всплеск бунта. Однако неотроцкисты-догматики (как и их идейный праотец – идеолог перманентной мировой революции) рассчитывают на единообразность последствий – как и в европеизированной (за долгие годы СФРЮ) Сербии, как в привилегированной советской республике Украине, они ожидают, что вслед за «праздником непослушания» успокоившийся и довольный народ перейдет в режим лояльности к новой власти, к окончательно десоветизированной номенклатуре, эффективно заточенной под выполнение традиционных обязанностей колониальной администрации, сформированной «из местных» (так было и при советской власти – только там для присмотра вторым секретарем ЦК назначали русского, а здесь первой леди – американку или голландку).

Но даже на Украине и в Грузии идет вовсе не как по маслу. Отвергнутая, но не осмысленная советская реальность выплескивается в тихих погромах: в юридических, экономических, дипломатических эксцессах, чреватых новыми сокрушительными взрывами массовых протестов.

Куда более мрачные перспективы – у эрзац-революций в Казахстане, Киргизии, Узбекистане, Азербайджане. Неспособные разобраться даже с ослабленным и нищим Афганистаном и вынужденные делать вид, что его как бы и нет (а то, что есть – это всего лишь марионеточный «двор» в Кабуле), глобинтерновцы не имеют ни организационного, ни финансового, ни политического ресурса для того, чтобы справиться со всеми теми джиннами, которых они уже навострились выпустить из центрально– и среднеазиатских бутылок. Российская же ситуация – совсем особая.

С одной стороны, в стране, несомненно, наблюдаются самые острые признаки «недореволюции». Настроения фрустрационного озлобления, массовой неудовлетворенности фиксируются во всех слоях общества. Протестная реакция неадекватна – несколько лет назад люди годами терпели невыплату зарплаты, теперь рвутся на улицы из-за сотни рублей транспортных льгот.

С другой стороны, специфика властно-общественной конфигурации в России делает «оранжевый» вариант невозможным в принципе. Казалось бы, политическая сцена устроена примерно так же, как и в других постсоветских странах – есть номенклатурная «партия власти», есть несколько номенклатурных же оппозиционных проектов (вроде «Родины»), есть «либеральная» и «левая» оппозиция. Однако их структура и роли своеобразны.

Во-первых, «партия власти» и «номенклатурная оппозиция» действуют в реально моноцентричном режиме – они действительно управляются из единого центра, более того, только эта управляемость и является единственным их реальным политическим ресурсом. Конфликт между разными ложноножками «партии власти» – это борьба за ресурс, за право называться «настоящей партией власти», причем в случае утраты лояльности всякая возможность бороться за этот ресурс исчезает, а значит, утрата лояльности невозможна. Это существенно отличает ситуацию от номенклатурных драк в братских республиках – там значительные пласты номенклатуры выбрасывались из власти буквально на улицу, лишались всякого доступа к ресурсу и превращались в мощный инструмент антисистемной активности.

Во-вторых, та оппозиция, которую можно было бы назвать политической, более-менее реальной, оказывается оппозицией по существу реваншистской, при этом маргинальной. Из кого она состоит? Из КПРФ, СПС, «Яблока» и политических проектов опальных олигархов, то есть, из сил, которые в результате политики нынешней власти потеряли все – но не через «выброс» с политического поля, а через реальную утрату влияния и властных возможностей (КПРФ стала возрастной партией, чей электорат сокращается естественным путем, СПС и «Яблоко» – проектами-лузерами, обреченными и неспособными на возрождение в силу личностной специфики соответствующего человеческого материала, что касается «лондонской фракции РСПП», то даже на фоне своих многочисленных и многим недовольных собратьев по цеху опальные олигархи все больше воспринимаются как очень высокооплачиваемые городские сумасшедшие). Что может противопоставить власти этот конгломерат, кроме мстительной ненависти и безнадежной мечты о реванше? Это как если бы в Грузии единственной угрозой для Саакашвили оставались полубезумные гамсахурдистки («черные колготки»).

Конечно, эта политическая структура не может считаться стабильной.

Угрозу стабильности прежде всего несет нарастание реальной психологической напряженности в обществе – напряженности, которая при неблагоприятных обстоятельствах может «рвануть».

Какие это обстоятельства?

Во-первых, кризис в недрах «партии власти». Организационно-политическая слабость «Единой России», нехаризматичность ее руководства, отсутствие идеологии и жесткий кризис политического словаря (язык «ЕР» – убогий и раздражающий деидеологизированный канцелярит), очевидная для всех манипулируемость партийной структуры и жесткая связка «ЕР» в массовом сознании с непопулярными решениями (монетизация, рост тарифов ЖКХ) – все это вместе взятое существенно затрудняет эффективное использование партии в качестве электорально-политического механизма обеспечения преемственности власти.

На таком фоне вполне возможно развитие сюжета «бюрократического бунта». Этот вариант может носить децентрализованный характер. Он может включать: утрату контроля в результате активизации аппарата «ЕР», его перехода к «самообеспечивающим» действиям, не согласованным с властью; конфликты между различными представителями «ЕР» на региональном уровне, формирование внутриэлитной региональной оппозиции на базе экономических конфликтов; аппаратный раскол на высшем уровне с попытками противопоставить «ЕР» другой, «более президентский» партийный проект.

При подобном развитии событий неминуемо резкое ослабление политического руководства, нарастание информационно-политических проблем, осмысление и озвучивание ситуации оппозиционными силами и СМИ, резкое снижение престижа власти и полная утрата управляемости.

Во-вторых, не просто возможной, но полностью предсказуемой является попытка реализации «реваншистской оппозицией» традиционного «оранжевого проекта». Эта попытка будет включать в себя кумулятивную информационную атаку, создание молодежных инфраструктур «непризнания победы власти на выборах», запуск иных механизмов разрушения стереотипов гражданского повиновения.

С учетом существующих социально-психологических проблем такое развитие событий вполне может привести к резкому, неуправляемому нарастанию массовых протестов против власти, срыву общества в стихийно-бунтарскую реакцию.

Однако «оранжевый процесс» в России не может завершиться узурпацией победы на выборах его инициаторами. В силу специфики протестных настроений в России, особенно в регионах, можно ожидать, что инициаторы «оранжевого бунта» станут первым объектом социальной агрессии, более ненавистным, чем партия власти.

В обоих случаях свержение «партии власти» ведет к хаосу, к кризису безвластия, к утрате управляемости с непредсказуемыми последствиями. Наиболее вероятными результатами такого развития событий становятся: «самоорганизация» протеста по погромному варианту (самозахват власти представителями маргинальных сил фундаменталистского толка) – или дезинтеграция страны, вызывающая неминуемое, из соображений самозащиты от неконтролируемой ядерной угрозы, вмешательство внешних сил по варианту оккупационному.

Такова общественно-политическая реальность путинской России за три года до завершения второго президентского срока ее лидера, что вменяемая альтернатива варианту «преемственность» не просматривается. Никакой реальной базы для формирования в ближайшие годы системной оппозиции, которая могла бы обеспечить обновление политического класса и эффективный перехват власти, нет; социальной базы и ресурсных возможностей для ее формирования тоже нет. Поэтому единственной альтернативой катастрофическому прогнозу (будь то оккупационный оранжевый, будь то фундаменталистско-погромный «черный») становится реальное восстановление властно-общественного диалога, отказ от схематизма, от шаблона, перехват информационно-политической инициативы.

В частности, одним из немногих эффективных «выходов» из кризиса недореволюции мог бы стать вариант использования энергетики массового недовольства через включение механизмов «управляемой революции», «революции сверху» – вариант, системно воспроизводящий схему победы в 1999 г. При этом власти не обойтись без радикального кадрового обновления (в первую очередь без замены безликих «андроидов» во главе властных политпроектов), без радикализации политического словаря, без перехвата эмоциональной, популистской риторики с выводом на первый план тематики национального достоинства и социальной защиты. Данный вариант мог бы быть реализован при наличии политической воли и жесткого проектного планирования через слом существующих общественных настроений и снятие социально-психологической напряженности – хотя и представляется достаточно маловероятным в силу инерции политического мышления и ограниченности кадрового ресурса.